Читать книгу "Змиева погибель. Книга 2. Утаенный меч"

Повисла тишина; Апракса слышала стук своего сердца и ощущала тепло Романовой руки. Потом он мягко взял ее за плечи и уложил на спину. Склонился над ней и прижался щекой к щеке. Она не видела этого, но ощущала, как его борода касается ее лица. От непривычности и силы этих ощущений у нее кипела кровь; было и мучительно, и тревожно, и отрадно. Она знала: ее долг – покоряться ему, и всем существом она жаждала этот долг выполнить.

– Желанная моя… – шепнул ласковый голос, а потом мягкие теплые губы прижались к ее губам.

Апракса замерла и невольно закрыла глаза – хотя для взора ничего не изменилось. Она не знала, что делать, это было совсем не похоже на поцелуи родных или на Пасху, когда ее целовали разные люди, обмениваясь красными яйцами. Его губы сперва мягко гладили, потом прижались крепче, раскрывая ее рот. Апракса вздрогнула, пронзенная мощным, незнакомым порывом, – и тут прокричал петух.

От крика Роман тоже вздрогнул и приподнялся. Шумно выдохнул с досадой. Апраксе показалось, что в темноте мелькнули искры, но среди прочего это не слишком привлекло ее внимание.

– Пора мне, родная! – с сожалением сказал Роман. – Как бы не увидели меня здесь. Узнает матушка Феофания – и на тебя, и на меня осерчает, жизни нам не даст. Ты смотри – никому ни слова, что я у тебя был. Увидимся в палатах – виду не подавай, держись как обычно.

Он встал с постели, и Апракса потянулась за ним.

– Ты еще придешь?

– Приду, родная. Как смогу проскользнуть – так и буду снова у тебя. Смотри – никому!

Он неслышно шагнул к двери. Апракса прислушивалась, ожидая скрипа двери и звука шагов. Ее лица коснулся порыв теплого воздуха, хотя от раскрытой двери следовало ожидать потока прохлады. И больше ничего.

– Роман! Ты здесь? – прошептала она, как когда-то в первые ночи замужества.

Та же тишина в ответ. Но теперь все изменилось. Чувствуя, что уже одна здесь, Апракса снова легла лицом в подушку, где лежал Роман, прижалась к ней грудью. В душе волновались чувства, в теле бурлила кровь. То, что именно сейчас ему пришлось уйти, принесло ей и облегчение, и разочарование. Еще немного времени – и она стала бы ему настоящей женой.

Но сильнее всего были ликование, облегчение, и они крепли, смывая все остальное. Роман ее любит! Это все бабка, грымза старая, ее счастье хочет загубить! Она уже не одна, она не заброшенная нелюбимая жена! Роман хочет быть с ней – и будет. Все станется, как она мечтала. Они сделаются настоящей четой, проживут в радости и согласии. Душой и мыслями Роман с ней каждый день и каждый час, и от этой мысли Апракса чувствовала себя в десять раз сильнее и увереннее прежнего. Жизнь ее обрела прочную опору – как и должна была обрести в этом браке. Долгожданное ощущение любви поднимало душу, как будто у той вдруг развернулись мощные орлиные крылья. Все ее горести остались далеко внизу – и сама прежняя Апракса, одинокая и несчастная, скорчилась где-то на дне оврага, а нынешняя парила над ней ликующей орлицей.

Он снова придет. Следующей же ночью. Апракса поцеловала подушку и с ощущением нового блаженства во всем теле прижалась к ней щекой.

Глава 3

Впервые заподозрив истину, Феофания отмахнулась: да нет, не может быть. Но стала приглядываться, и подозрения окрепли. День за днем она пристально наблюдала за Апраксой и убеждалась: нет, это не случайное недомогание, не то чтобы невестка поела чего-нибудь не того. Молодая Романова княгиня с трудом поднималась по утрам, заставляла старуху ждать, но на попреки отвечала равнодушным молчанием, а то и насмешливым взглядом блестящих глаз. Феофания чутьем понимала: невестка перестала ее бояться и даже почитать, вот-вот при челяди дерзить начнет. Пора, конечно, шла тяжелая: осень все глубже затягивала мир во тьму, все позднее приходил серый рассвет, холодный ветер нес последние желтые листья, ночами в оконца упрямо стучался дождь, и по утрам даже на мостках княжьего двора чавкала под ногами слякоть. Но разве это повод в постели разлеживаться, когда за хозяйством глядеть некому? Однако и не похоже было, что вставать вовремя молодой княгине мешает сладкий сон. По утрам она бывала бледна, вяла, похудела, и несколько раз Феофания замечала, что ее тошнит. Тогда ей и пришло впервые в голову: да что она, будто затяжелела? Сперва Феофания отмахнулась от этой мысли как от совсем нелепой, но другого объяснения не нашла.

Промучившись несколько дней, Феофания позвала к себе Евланью.

– Что это, матушка, – старая княгиня строго воззрилась на боярыню, – госпожа у тебя вроде как нездорова? Бледна, пищу в себе не держит, худеет. Что это с ней?

Евланья ответила не сразу; глубоко вздохнула, метнула взгляд на икону в углу. Потом дерзко глянула на Феофанию:

– Может, и нездорова. Оно бывает… с молодухами.

– Что – бывает? – настаивала Феофания. – Какая-такая хворь с ней приключилась? С чего?

– Как – с чего? – выразительно удивилась Евланья, и Феофания отметила, что боярыня вронская как-то чересчур смело с ней держится. – Чему ты, госпожа, дивишься? Апраксинья Святославна – мужняя жена. Послал бог радости. Будто не знаешь, как оно бывает!

– Она что… – Феофания не верила, что поняла намеки, хотя они были яснее ясного дня. – Она что… дитя понесла?

– Ну и что же? Так ей и положено. Так господь велел: плодитесь, мол, и размножайтесь. И в Псалтири сказано: достояние Господне сынове, мзда плода чревного. Яко стрелы в руке сильного, тако и сыновья… блажен человек, который наполнил ими дом свой… или колчан. – Не сильная в Писании, Евланья сбилась, но это ее не смутило. – Радость большая для князя Романа!

Феофания только сглотнула и, с остановившимся от потрясения взором, как никогда напоминала огромную жабу в шитом очелье с длинными рясками. Евланья взглянула на нее свысока, с торжеством. Готовясь сделаться матерью Романова наследника, Апракса обрела силу, и теперь даже старуха Феофания не могла с ней тягаться.

– Р-Роман… знает? – прошептала Феофания.

– Я не ведаю, – со сдержанной гордостью ответила Евланья. – Это они с госпожой сами промеж себя… как мужу с женой положено.

– Ступай! – Феофания махнула на нее рукой.

Когда Евланья ушла, она кивнула Лиске:

– Князя ко мне позови.

Роман был дома и явился скоро. Поклонился бабке, она молча указала ему на скамью. Он сел, зажал руки между колен, на лице его промелькнула тоска. Феофания вгляделась в его четкие черты, красотой которых так любовалась прежде: внук тоже был бледноват и смотрел потерянно. Неужели и впрямь они двое… друг другу спать по ночам не дают?

– Так… – Феофания сглотнула, не решаясь сразу начать разговор, но пересилила себя. – Ты что же, сынок… поладил с женой-то?

У старухи сел голос. Роман в удивлении взглянул на нее:

– Да мы не ссорились. Ровно живем… все ладно.

– Ладно? – просипела Феофания; ей хотелось кричать, но голос не возвращался. – Ты… ночью… бываешь у нее? Бывает между вами… что надобно?

Роман широко раскрыл глаза.

– Н-ночью… – Он выглядел испуганным, будто его винили в чем-то ужасном. – Я… Ч-что тебе до того, госпожа моя?

– Бываешь у нее или нет? – каким-то диким, сиплым и визгливым голосом выкрикнула Феофания. – Отвечай!

На миг она вновь увидела в Романе шаловливого мальца лет семи, которому иной раз так тянуло наподдать. Вот бы и сейчас, хоть он на голову выше ее.

Роман от удивления даже встал: лет пятнадцать он не слышал, чтобы старая княгиня кричала на него или брата. Разве что на челядь.

– Это… – Он тоже сглотнул, собираясь с духом. – Мое дело, госпожа. Я уж не отрок… отчет давать.

Едва ли за всю жизнь он хоть раз отказался давать бабке отчет в чем-либо, что она желала знать. Но сейчас он понял ее совершенно превратно: ему казалось, бабка наконец прознала, что он ни разу не был у жены в постели, и собирается бранить его за это. За прошедшие дни – а их набежало уже месяца на полтора-два – он свыкся со своим странным браком, привык даже к мысли, что под действием чар его жена, днем живая, ночью обращается в мертвую. Какой-то мутный, вязкий застой воли мешал ему дажа задаться вопросом, не собирается ли он прожить в таком полусупружестве всю жизнь. Но этот же застой делал разговор об этом с кем-либо, и с бабкой тоже, вовсе нежеланным.

– Не к лицу тебе, госпожа, в такие дела входить, – твердо ответил Роман. – Ты стара, твое дело молиться.

И пошел прочь.

«Да дурень ты, она тяжела!» – хотела крикнуть Феофания, но осеклась, не спросив: от кого?

Что, если Роман и правда бывает у жены по ночам? Что, если Апракса тяжела от мужа и он уже об этом знает? Это крушение всех ее замыслов, всех надежд, всех трудов! Какой грех на душу взяла – и все зря?

Когда внук ушел, а Лиска поднесла воды, Феофания выпила, перекрестилась, пробормотала молитву и постепенно успокоилась. В мыслях немного прояснилось. Если бы Роман бывал у жены и она понесла от него – чего таиться? Длительных постов после свадьбы не было, и даже если и в постный день дело случилось, то не высчитать. Почему он не мог просто сказать ей «да»? Чего бояться, речь о жене, не о девке горничной. И не так князь юн, чтобы стыдиться законного дела. Скорее гордиться должен, радоваться, что бог послал наследника стола плечеевского.

Феофания с самой свадьбы старалась не думать, что своими руками навела остуду между молодыми. Она и сейчас не думала о том махоньком узелке, что Лиска принесла ей от Агнеи, миловской ворожейки, а она самолично в ночь перед венчанием зашила в подушку будущей невестки. Если бы нашли – поднялся бы шум. На княгиню, конечно, никто подумать не посмеет, но до нее дошла бы весть о такой находке. Надо думать, поклад на месте и дело свое делает. После свадьбы Феофания раз-другой тайком допрашивала Богдальца и от него знала: Роман ночует в своих покоях один. Она думала, что оно так и продолжается. И вот извольте – Апракса тяжела!

В этот день Феофания увидела Апраксу вечером, за ужином в столовой палате. Та взглянула на нее смело, с торжеством. Знает, конечно, от Евланьи, что Феофания разгадала ее тайну, оттого и смотрит свысока. И не стыдится ничуть! Феофания даже растерялась внутренне, хотя сохраняла обычный повелительный вид. С удвоенной зоркостью следила, как Апракса разговаривает с Романом. На вид между ними все ровно, чинно, любезно. Ни гнева, ни досады не было в его глазах, устремленных на жену, но любви и радости Феофания тоже не приметила. Так он не знает? С чего тогда Апракса от него таится? Может, все-таки он-то и ни при чем?

Феофания и так от старости плохо спала, а в эту ночь даже не пыталась задремать, все думала, привалившись спиной к подушке и глядя на огонек лампадки перед Николой Угодником. Апракса беременна – это несомненно, раз Евланья уверена. Но если не от Романа… то от кого? При всей своей неприязни к рязанскому роду Феофания не могла отрицать, что княгиня Варвара дочь воспитала как подобает. И все же та согрешила! Не сумела мужу полюбиться, так нашлось, кому ее утешить. Если только довести до Романа, что жена понесла от прохожего молодца… Этого он не стерпит, Апраксы в Плечееве более не будет. Пусть отправляется с позором назад во Вронск и там своего приблудыша рожает!

Но от кого же? Ночью в тереме чужих не бывает, а днем Апракса весь день на глазах. Это кто-то свой. Но, хоть на княжьем дворе мужского пола обитало достаточно, Феофания тыкалась мыслью, как слепая, и никого не могла выбрать. Уж она-то всех тут знает, как облупленных, но кто бы осмелился забраться в спальню к молодой княгине? Да кого бы она допустила к себе? Гордость-то она помнит, и богомольная, ни одной обедни не пропускает. Ни с кем Апракса дружбы не водит, разве что с Игнашкой-ключником всякий день толкует о припасах. Да уж не Игнашка это. Отрок, должно быть, пригожий, сын боярский… Кто же у нас тут на рожу-то хорош? Неужто Богдалец! Пусть Богдалец оказался бы… даже пусть Всеволод! Пусть бы даже другой внук согрешил со снохой, главное, есть законный повод избавиться от вронской девки… Только доказать… уличить… выследить…

И обдумывая, как бы незаметно проследить, кто бывает у Апраксы в покоях, Феофания наконец усмирила душевную бурю и стала засыпать.

***

– Твоя бабка прознала, – той же ночью сказала Апракса. – Евланью допрашивала, а на меня только глазами зыркала, прямо спросить не решилась.

– Обрадовалась, что правнучок будет? – усмехнулся Роман.

– На радостную не похожа была. Могла бы – живьем меня заглотнула, змеиха старая… Что ты?

Апракса держала руку на груди Романа и при этих словах ощутила, как он вздрогнул.

– Тревожусь за тебя! – Он повернулся со спины на бок, чтобы оказаться к ней лицом, и прижался лбом к ее лбу. – Родная моя, горлинка моя белая, в тебе вся жизнь моя и вся радость. Горько мне, что моя же бабка тебе добра не желает.

– Она ничего мне не сделает! – Апракса положила руку ему на шею и тихо засмеялась. – Лишь бы ты меня любил, а бабки я не боюсь. Пусть теперь она меня боится.

Апракса поцеловала его, и он повалил ее спиной на подушку. Какое-то время они дурачились, потом Роман снова лег на спину, заставив Апраксу положить голову ему на грудь. Она лежала, слушая, как стучит его сердце, впитывая тепло его тела, наслаждаясь каждым вздохом. Его телесное тепло было необычайно сильным, такого она не замечала ни у кого другого, и это необычайно нравилось ей. Что ей до злобной бабки? Феофания волновала Апраксу не больше, чем старая ветошка, заброшенная в угол. Миновал ее век, оттого и злобится, да зубы выпали. Сила теперь была на стороне Апраксы, вся, сколько есть. Любовь мужа делала ее неузвимой, а будущий ребенок, будущий князь Глеб Романович, уже скоро обеспечит ей почтение всей земли Плечеевской. Конечно, она знала, как его будут звать, – по деду, чье место на столе он займет со временем.

С той ночи после Покрова Роман приходил к ней постоянно. На следующую ночь она ждала, с трепетом и радостью, опять, как после свадьбы, ловила слухом малейший скрип в тереме, но все же заснула, а проснулась уже в его объятиях. Больше не удивляясь, повернулась и сама потянулась к нему с поцелуем, обхватила за шею и крепко прижалась. Завладев наконец сокровищем его любви, она бросилась в это счастье, как в омут, без оглядки. Роман оставался у нее до третьих петухов, но все же ушел тайком, не желая, чтобы люди видели. Даже Апракса не поняла, как он исчез: к этому часу и лампада догорела, а осенняя предутренняя тьма еще была густой. Ни звука шагов, ни скрипа дверей, только волна тепла по горнице…

Однако для Варисы, а затем и Евланьи тайна перестала быть тайной в то же утро. Апракса сама переменила сорочку на чистую, но на снятой Вариса заметила размазанные розовые пятна. Застилая постель, обнаружила и другие следы и пришла в изумление: значит, не «краски» у госпожи!

– Роман Глебович приходил ко мне, – ответила Апракса на ее изумленный взгляд, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без торжества и ликования. – Все теперь между нами идет, как должно. Но ты смотри, не болтай по терему. Никому нужды нет, что у нас тут, поняла?

– Да как же он… – пробормотала изумленная Евланья, когда великая новость до нее дошла. – Мы же в передней горнице спим, как он мог мимо нас проскользнуть… Ты слышала его?

Вариса только головой покачала, в глазах ее было то же недоумение. Дукашку они не спрашивали: та всегда спала мертвым сном и еще сама храпела.

– Роман Глебович не хочет, чтобы его бабка ведала, – объяснила им Апракса. – Она мне зла желает, ему проклятьем грозит. Незачем ей знать, что у нас все сладилось. А если кто в тереме пронюхает, ей тут же и доложат. Молчите, а то она придумает, как нас развести.

Они обещали молчать, и постепенно изумление сменилось радостью. Апракса расцвела, уверенная в любви мужа и в будущем благополучии своего супружества. Роман говорил, что им только дождаться, пока бабка уберется в свой монастырь, и тогда уж, когда Апракса останется единственной госпожой и хозяйкой, таиться больше будет незачем. А пока они даже забавлялись тем, что он пробирается к ней в глухой тьме, тайком, будто тать или полюбовник, старались не шуметь, унимали смех, говорили полушепотом. Евланья и обе челядинки так ни разу и не сумели увидеть, как Роман приходит или уходит, и заподозрили, что в опочивальню есть такой-то тайный ход, им неизвестный. Ну а что еще подумать? Не через стены же проходит!

Сам Роман соблюдал тайну безупречно. Ночью он внушал Апракса не подавать вида, что они встречаются без посторонних глаз, и в столовой палате или в церкви смотрел на жену учиво, но невнимательно, безразлично. Голос его был ровен, без той нежности, с какой он говорил с ней по ночам. Апракса старалась держаться так же, но порой бросала на него горячий, восхищенный взгляд, полный любви; тогда он быстро отводил глаза, будто обжегся. Днем это был как будто другой человек! Ночью, при свете лампадки, он казался ей намного живее и красивее, чем днем. Надо думать, тоже не высыпался и оттого был таким вялым.

Для Апраксы теперь настоящая жизнь приходила ночью. Днем она кое-как управлялась с хозяйством, а попреки Феофании не огорчали ее, а скорее даже веселили. Ворчи, старуха, что тебе еще остается? Зато ночь была временем счастья: они с Романом любили друг друга, подолгу разговаривали, и теперь она свободно рассказывала ему обо всех своих чувствах, мыслях, надеждах. Рассказывала о жизни во Вронске, о том, как Мария испугалась этого брака – за что Апракса теперь была ей вдесятеро сильнее благодарна, – как родители сомневались, отдавать ли дочь в Плечеев. Однажды чуть было не рассказала про исчезновение Мамышихи, но все же не решилась. Роман, конечно, не верил, что в его жене таится зло и что это она вызвала все те пугающие случаи на свадьбе, но зачем открывать ему, что какие-то чары и впрямь близ нее ходили?

– Тогда на свадьбе сама бабка моя и и учудила! – смеясь, рассказал ей Роман, когда на третью или четвертую ночь Апракса настолько освоилась, что осмелилась заговорить об этом. Набраться смелости ей пришлось: она помнила, как в самую первую ночь после венца Роман отшатнулся от нее, когда речь зашла о том колдовстве. – Вивея ей нашла колдовку какую-то, где-то тут в селах под Плечеевом, и та колдовка ей поклады прислала: горох наговоренный, уголь и кость мертвяцкую. Она это все в палатах и в телеге спрятала, вот оттого и мыши по столу побежали, и заяц с барана величиной возник, и поросенок жареный Иерофея яблоками заплевал!

Апракса хохотала в подушку, чтобы в тереме не услышали, и теперь ей вовсе не было страшно. Пока Роман рядом, ей нечего бояться.

– Да нельзя же бабку перед людьми колдовкой вставить, всему нашему роду будет позор. Сорок лет ее здесь верховной владычицей почитали, а теперь ей дорожка в келлию, к чему напоследок позорить старуху? Вот и молчу. Пусть уж там перед богом в своих грехах кается. Но коли будет вредить тебе, угрожать – я знаю, где эти поклады сыскать.

В голосе Романа вдруг прорезалась злоба, Апраксе даже послышался в нем какой-то странный присвист. Пожалуй, не так уж он на самом деле любит бабку, как на людях показывает. Уважать и почитать старших родичей, конечно, бог повелел, но уж скорее бы Феофания перебиралась в монастырь! Апракса не могла дождаться, когда старая жаба уползет и даст им волю, когда они смогут любить друг друга и подавать пример истинной супружеской привязанности, ни от кого не таясь. А то как полюбовники, право слово! Будто не собственный венчанный муж ее навещает, а прохожий молодец!

Особенно нестерпимым этот гнет сделался тогда, когда Апракса заподозрила, что понесла. Она уже какое-то время худела, чувствовала слабость по утрам, а потом ее начало и тошнить. Евланья сразу сказала: оно самое! Роман, ясное дело, обрадовался, но опять предупредил: никому, а не то сглазят. Это Апракса понимала: все умные бабы таят такое дело, обрегая будущее дитя от порчи. Понятно было, что Феофания на стену полезет от злости, если проведает. Того гляди, опять колдовать примется. Поэтому, когда стало ясно, что Феофанию оповестили, Апракса на ее подозрительные взгляды отвечала прямыми и гордыми, словно предпреждая: не тягайся со мной, я все про твои дела знаю!

Только бы до лета старуха убралась с княжьего двора! Апракса так опасалась, что Феофания останется здесь до ее родов, как будто та могла, ровно Баба-Яга из сказок Мамышихи, подменить ребенка щенком, чтобы опорочить ее перед мужем. А новорожденного – съесть.

Глава 4

– Ведомо ль тебе, что князь к жене по ночам ходит?

Феофания вонзила суровый взгляд в Богдальца. Тот стоял перед ней, по своему обыкновению, скромно и невозмутимо, как человек, не ведающий за собой ни малейший вины и потому неустрашимый. Феофания было принялась молча сверлить его строгим взглядом, помня о своих полуподозрениях: все же среди отроков Богдалец был самым приятным на лицо, вежливым, красноречивым, да и с Апраксой, говорят, еще во Вронске дружбу свел. Если все-таки он молодухе в полюбовники навязался… Под этим ее взглядом иные домашние лиходеи сами падали в ноги и винились во всех грехах. Но Богдалец был сама честная невозмутимость, и Феофания себе сказала: нет, это она уже через край хватила. Преданность Богдальца господину была как кремень: Романовы гриди, бывшие с ним в той злополучной битве под Ждибором, рассказывали, что он-то и вытащил раненого князя из-под коня, а потом прикрыл собой, когда вронские вои хотели сгоряча его зарубить. Не может быть, чтобы столь верный слуга опозорил господина, покусившись на его жену!

– К же… – Вот теперь Богдалец взглянул на нее с явным удивлением. – По но…

– Ходит? Ходит или нет? Отвечай!

Роман мог встать и уйти, но уж от слуги его она ответа добьется!

– Не ведаю, госпожа. – Богдалец опустил глаза.

– На меня смотри! – ледяным голосом приказала Феофания. – Чего там на полу высматриваешь – совесть свою где обронил? Не крути мне, а то пожалеешь. Я по-доброму с тобой обхожусь, хоть и не знаю, откуда ты такой выискался, какого роду-племени. Но и ты со мной не крути! Иначе я с тобой живо разделаюсь. Ходит Роман к жене?

– Не ведаю, госпожа. – Глядя, как приказано, в ее сердитые глаза, Богдалец повторил тот же ответ.

– Как ты можешь не ведать? Ты у него в горнице спишь?

– У него, да.

– Ну и как ты можешь не знать? Если он встанет и уйдет, ты же услышишь? Услышишь, как он будет мимо тебя идти, дверь отворять? Потом опять? Что ты был бы за слуга, если бы не слышал, как господин у тебя над головой ходит?

– Я господину служу со всем усердием, – скромно, но твердо ответил Богдалец.

– Слышал ты хоть раз, чтобы он ночью выходил?

– Нет, не слышал.

– А спишь крепко?

– Ну… Когда как… как бог даст.

– Если он встает – ты слышишь?

– Слышу.

– И не слышал, чтобы он ушел тайком в полночь, а под утро воротился?

– Не слышал.

Феофания перевела дух. Вот ведь упрямый – каждое слово как клещами надо тянуть.

– Вот тебе мой наказ. Ночью спи вполглаза. А лучше вовсе не спи. Прикинься только. И следи – пойдет куда господин или нет. До третьих петухов не спи. Потом мне доложишь. Ступай.

Назавтра Богдалец вышел, как обычно, на завтрак в палату позади господина, чтобы служить ему за столом. Феофания вонзила испытывающий взор в того и другого: Роман был по обыкновению спокоен, Богдалец выглядел уставшим. Апракса вовсе не появилась: видно, опять мутит ее, вертихвостку распутную, женку блудливую. Когда Роман закончил есть и встал, Феофания мигнула Богдальцу, и вскоре он сам поднялся к ней.

– Ну? Смотрел за господином? Ходил он куда?

– Смотрел, госпожа. Никуда не ходил.

– А не проспал? – Феофания прищурилась, будто целилась.

– Нет, госпожа. Как ты повелела, не спал до третьих петухов.

– И эту ночь не спи! – повелела безжалостная владычица. – Сейчас поди выспись, а ночью чтобы бдил!

Богдалец только бросил на нее взгляд, но не посмел спросить, зачем ей следить за внуком по ночам. Что-то в его честных глазах навело Феофанию на мысль: он знает, зачем эти расспросы! Не она одна примечает… Может, вся челядь уже шепчется, что-де княгиня молодая понесла… невесть от кого. Вот позору-то на дом!

Еще три-четыре утра Феофания учиняла Богдальцу строгий допрос, но он божился, что не спал и что Роман никуда не ходит. Наконец Феофания поверила и с тем уверилась: чары не рассеялись, Роману и видеть жену противно. Но от кого же она тогда понесла?

– Вот что, – сказала Феофания на пятое утро. – Нынче тоже будешь сторожить, но не у господина. Пойдешь к покоям княгини молодой. В горницы не суйся, ее бабам на глаза не лезь, а стереги в сенях. Забейся там в угол тайком, сразу как стемнеет. Я князю Роману скажу, что в село тебя послала, чтобы не искал. И стереги, не пойдет ли кто к ней в покои. Если кто пойдет – кричи, шум поднимай, хватай его, как клещ повисни, людей зови.

– Или ты, госпожа… покражи или еще какого умышления злого опасаешься? – решился спросить Богдалец. – Управлюсь ли я один… Во дворе бы сторожей поставить.

– Управишься. Мне бы только вызнать, кто он. Да смотри, чтоб не ушел!

Богдалец поклонился. Феофания посмотрела ему вслед. Если тот загадочный полюбовник осторожен и у него при себе окажется нож… Жаль отрока, он слуга толковый. Но кому еще она может доверить такое дело? Не Вивее же с Лиской, не Игнату-ключнику! Тот предан, да бестолков. Игнат с прочей челядью пригодятся, когда злодей будет выслежен и придет пора его застигнуть с поличным, а заодно и эту вертихвостку.

В эту ночь Феофания сама почти не спала, ворочалась, прислушивалась к малейшему скрипу в тереме, ожидая услышать шум борьбы и крики. Все-таки задремала, и никакой шум ее не разбудил. Утром, когда Лиска ее одевала, пришла другая челядинка, Аниска, и доложила: княжий отрок, Богдалец, дожидается.

Едва приведя себя в приличный вид, Феофания велела его позвать. Богдалец выглядел как человек, проведший бессонную ночь на холоде, но в сердце Феофании не шевельнулась жалость.

– Что?

– Тихо все было, госпожа. Никто не приходил.

– Да ты заснул поди!

– Нет, госпожа.

– Заснул!

– Не спал я, истинный крест. С темноты почти до рассвета глаз не сомкнул. Холодно там спать-то. Ни в покои, ни обратно никто не проходил.

– Может, заметили тебя? Затаились?

– На мне темный кожух был, и шапка, и сидел я в самом углу, темно там. Ну а если как сумели заметить, у меня шапки-невидимки нет.

Последние его слова можно было счесть за дерзость: видно, отрок и впрямь умаялся досмерти. Но Феофания решила не гневаться: он ей еще нужен.

– Ступай отдыхать. Здесь, в передней горнице ляг. Я князю скажу, чтобы он мне тебя передал на время.

Богдалец поклонился и убрел спать. В тот же день Феофания завела разговор с Романом: мол, просит уступить ей Богдальца, дело для него есть важное. Проследить кое за чем.

– За чем? – вполне равнодушно спросил Роман. – Коли нужен, так бери, конечно.

– Опасаюсь покражи, – важно ответила Феофания.

– Покражи? – Роман высоко поднял брови, показывая недоверия: откуда у нас покражи?

– Как бы не тать у нас тут орудовал. – Феофания не сводила с лица внука пристального взора. – Шуму пока поднимать не хочу, а нужен толковый человек – проследить.

– Богдалец толковый, он справится, – спокойно кивнул Роман и больше ни о чем не спросил.

Если речь идет о том, что кто-то тайком ест сметану в погребе или крадет яйца, ему нужды нет. И непохоже, чтобы он думал, что кража-то грозит его собственной чести! Но и мысль о том, что ночью кто-то наблюдает за теремом, его тоже не встревожила. Феофания и волновалась, что предупредила внука о ночном дозоре – но ведь убедилась уже, что не Роман ходит к жене, а наоброт, он не ходит никуда!

Ох, прости господи, помилуй, Пресвятая Богородица Владимирская, всех скорбящих радость! Ну и хлопоты на старости лет! Знала же, что от вронской девки добра не будет, но такого не ожидала! Кабы ведать, нипочем не допустила бы этой свадьбы, хоть бы невеста три воза чистого золота привезла! Костью легла бы на пути, а не допустила бы ее в Плечеев!

Какая угроза заставила ее согласиться, Феофания предпочла забыть.

***

В тишине горницы, где лишь в углу слабо мерцала лампадка, отворилась дверь из сеней. Не раздалось ни единого звука, ни скрипа, и Евланья догадалась об этом лишь по дуновению холодного воздуха. Она проснулась среди ночи, сама не зная отчего. Уловив, что рядом кто-то есть, замерла, даже дыхание затаила, хотя лучше было бы дышать ровно, притворяясь спокойно спящей. Неужели он? Неужели князь идет?

Кто-то проник в горницу – шел неслышно, видать, босиком, и Евланья только чуяла движение воздуха. Открыть глаза не решалась, чтобы себя не выдать. Хотя от них-то Роману зачем таиться, они с Варисой ему и Апраксе служанки верные!

Бесшумный гость пересек горницу, направляясь к дальней двери – к опочивальне княгини. Ну точно, Роман. Значит, все-таки не по тайному лазу проникает, а как все люди. Евланья прислушивалась, но звука у второй двери не уловила. Какие-то мгновения стояла тишина. Потом по горнице опять пролетело движение воздуха, повеяло холодом сеней, и все стихло.

***

Утром Богдалец попросил Аниску передать, что хочет видеть госпожу Феофанию.

– Сторожил я, как ты велела, – сказал он, поклонившись. – Да вот навел меня бог на мысль…

– Какую?

– Прошел я за полночь в горницы к госпоже Апраксе. Бабы ее спали, я из передней горницы под дверью послушал. У нее в опочивальне кто-то был.

– Кто? – Феофания подалась вперед.

– Мужской голос слышал. Тихонько говорили, да все же разобрал, что двое беседуют. А до того никто по лестнице не проходил.

– Не проходил? Как же он туда попал? Не может же она его там всегда держать?

Богдалец лишь слегка развел руками: того не ведаю. Феофания сидела, глядя в пространство. Сложно было вообразить, что Апракса многие дни держит у себя в покоях неведомого мужика, и никто из челяди того не замечает! Его же кормить надо, мыть, обстирывать и того… убирать за ним. Если бы ее девки все время таскали в горницы лишнюю еду и выносили ведра, челядь скоро приметила бы. Не может он там жить, кто бы ни был! Но также невероятно, чтобы имелся тайный ход в спальню княгини, а она, Феофания, сорок лет проживя в этом тереме и зная в лицо каждую мышь, в эту тайну не проникла! А вертихвостка, едва здесь показавшись, тот ход обнаружила и полюбовнику показала.

– Ну вот что…

Терпение Феофании было на исходе. Мелькнула мысль вызвать невестку и твердо потребовать признания: кто к ней ходит и от кого она тяжела. Но чутье подсказывало, что этим она ничего не добьется: Апракса скажет, что от мужа, а Роман откажется об этом говорить.

Где-то в закоулках ума попискивала мысль, что сама Феофания ворожбой привела все в расстройство, даже рассудок собственного внука-князя, но к этому писку она прислушиваться не хотела. Избавиться от вронской девки, а тогда уж все и наладится!