Читать книгу "Змиева погибель. Книга 2. Утаенный меч"

– Вот что… – повторила она, чувствуя себя воеводой перед полем решительной битвы. – Игната ко мне…

***

– Ты со мной никогда не говоришь про твои дела.

– А что тебе до них? – беззаботно ответил Роман.

– Отец всегда с матушкой про свои дела толковал. Сперва с боярами и старцами градскими в престольной палате пособа… поспорит, потом к матушке поднимется и там еще речи держит, из угла в угол бегает, и так их, и сяк! – Апракса тихо засмеялась, уткнувшись носом Роману в плечо. – Она слушает, слушает, потом скажет: тебе бы сделать так и сяк. А дня через три он ей: я надумал делать так – и ее же слова повторяет. Она кивает: истинно, это ты мудро придумал! А что сама же подсказала – ни слова. Он забыл, и она как бы забыла.

– Мудрая у тебя матушка! – хмыкнул Роман. – Повезло Святославу Давидовичу.

– Только в одном он ее не послушал – матушка сильно не хотела меня сюда отдавать. Это уж он настоял, да я и сама хотела. Все меня отговаривали, а я знала: ты моя судьба. Я тебя любить буду и любовью всякую вражду одолею. Где есть любовь – там бог пребывает, а где бог, там все устроится.

И снова Роман чуть заметно вздрогнул, но тут же ласково погладил ее по волосам:

– Храбрая ты у меня!

– Ну а что ты думаешь – я глупее матушки? Я молода, опыта и мудрости у меня таких нет, но чем смогу помогу.

– Да разве тебе это любопытно? Что за радость – посадские склоки разбирать?

– Я хочу тебе помогать! – Апракса приподнялась и посмотрела ему в лицо. – Во всем помогать. Ты, может, думаешь, бабы глупы, что в них толку? Но я хочу бы знать, что тебя занимает. Послушаю, поумнею, может, и подскажу чего.

Роман тоже приподнялся и положил руку ей на затылок:

– Ты меня занимаешь, лебедь моя. Про дела я в престольной палате думаю. А здесь хочу думать о тебе одной.

В углу горела лампадка, Апракса едва различала черты Романа, но любоваться его красотой она могла бы без конца. Он и правда здесь был совсем не таким, как днем в нижних палатах. Там он держался с ней ровно, вежливо, равнодушно; Апраксе казалось, он приучил себя смотреть сквозь нее, не замечая. А ночами приходил совсем другой Роман: оживленный, веселый, ласковый. Только сейчас она сообразила, что он говорит с ней только о ней самой, о ее делах, заботах, о том, что у нее на сердце, и даже не поминает свои княжеские дела. Ей было приятно – князь Святослав в заботы княгини Варвары не входил, если сама не попросит, и Апракса чувствовала себя любимой сильнее, чем ее мать, чем все жены на Руси. Так и должно быть, ведь Роман – лучший из всех князей русских! Только вдруг обеспокоилась: может, ему нужна ее помощь, совет? Ей так повезло с ним, но и она должна быть его достойной! Должна сделаться его верной опорой, самой мудрой, самой преданной и разумной госпожой княжеского дома.

Лампадка бросала в темную глубину его глаз яркие огненные искры. Вглядевшись в них, Апракса успокоилась. В этих глазах не отражалось иной мысли, кроме как о ней. Он и не хотел здесь думать о делах…

Как уже тысячу раз, Апракса потянулась к Роману. Он прижал ее к себе, погружаясь в поцелуй; все мысли, сам рассудок птицей рванулся прочь, вытесненный блаженством его близости…

Вдруг откуда-то обрушились грохот, шум, топот! Дверь из передней горницы распахнулась, послышался отчаянный женский крик – похоже, Евланья, – и в спальню ворвалась толпа людей с факелами. Апракса не сразу собразила, что происходит, и только когда на закрытые глаза упал огненный отблеск, отшатнулась от Романа. Вскрикнула от неожиданности, прижала к себе одеяло. Впереди толпы стоял Игнашка-ключник с выпученными глазами и факелом, за ним теснились еще какие-то отроки. А она в одной сорочке и с непокрытыми волосами! Прижав одеяло к груди, Апракса подумала, как бы залезть под него с головой, но тогда она не будет ничего видеть.

Роман сел в постели и в удивлении уставился на нежданных гостей.

– Это что? – властно спросил он. – Пожар, никак? Или ты, Игнашка, меня убить навострился, как князя Андрея Юрьича в Боголюбове его челядины убили? Окстись, я тебе руки-то укорочу!

В голосе его послышался грозный рык, и отроки попятились.

– К-княже… – пробормотал Игнашка, весь живое изумление. – Да я разве… какое там… я слуга твой верный…

– Чего ввалился, княгиню напугал? Пожар в тереме? Отвечай, что стоишь, как болван тмутороканский?

– Нету пожара. Все споко…

Отроки потеснились, и между ними пролезла Феофания.

– Госпожа бабушка? – Роман удивился еще сильнее. – Что у тебя за беда? Вороги напали? Рать половецкая под стенами?

– Р… Рома… ша… – Феофания смотрела, выпучив глаза, как будто не ожидала застать ничего подобного.

– А вы кого здесь ждали найти – владыку Василия?

– М-мы… Слух был, что тати…

– Тати? Вы татей здесь ловите всей толпой? У княгини в опочивальне среди ночи? Вы сбесились? Или это мне сон дикий видится?

Феофания сглотнула и покачнулась. Богдалец, робко глядя из-за ее плеча, поддержал госпожу под локоть. Оба они явно желали, чтобы все это оказалось сном.

– Нету здесь татей, – отрезал Роман. – Со мной жене опасаться нечего. Шла бы ты к себе госпожа, молилась да ложилась почивать. Вольно ж тебе по терему взбесяся бегать – в твои-то годы!

Роман говорил сурово, нахмурив изломленные темные брови, и глаза его при свете факелов горели сдержанным гневом.

– Прости, господин! – Игнашка низко поклонился и бросил смущенный взгляд на Феофанию. Вслух свалить все на госпожу он не смел, но ясно было, кто все затеял. – Прости, что потревожили. Мы… пойдем, да?

– Да уж пойдете! – насмешливо подтвердил Роман.

Феофания попятилась, и Богдалец повел ее к выходу. За ней двинулся Игнашка с подручными. Последней вышла Евланья, знаками показывая, что все это обрушилось на нее, как снег на голову, и от возмущения у нее нет слов. Дверь закрылась. В опочивальне снова стало тихо и почти темно.

Апракса повалилась на подушки, бессильная и немая от растерянности. В голове звенело. Какой срам – толпа челяди видела ее неодетой, в постели с мужем. И Феофания – ворвалась, как Змий Горыныч. Вот же бес принес старую жабу! Неймется ей. И чего добивалась?

– Чего ей было надо? – Наконец Апракса обрела дар речи. – Татей она боится! Как бы не так! Посмотреть хотела, с кем я ночи провожу. Ну вот. Посмотрела. Что теперь? – Заволновавшись, она повернулась к Роману и схватила его за плечо. – Будет гневаться на тебя?

– Да пошла бы она в елкин пень со своим гневом! – беззаботно ответил Роман и засмеялся. – Мы с тобой там, где и должны. Это ей срам – по чужим опочивальням лазить ночью. Вот устроила бабка кутерьму, теперь и сама небось не рада.

– Думала, что ли, у меня полюбовник здесь? Какой-нибудь отрок пригожий?

– Или Всевка.

– Да ну ты что? – Апракса вытаращила глаза. – Он ведь мне деверь, это ж грех какой!

Роман только повел плечом и положил руку ей на волосы:

– Спи, моя родная. Ничего не бойся.

И Апракса заснула.

Глава 5

Утром Богдальца почти в темноте растолкала зевающая Лиска.

– Госпожа велела… чтоб ты пошел к князю и посмотрел, у себя он или где.

Лиска ждала, что Богдалец сейчас покроет по матушке и ее, и в мыслях – госпожу. После ночного-то переполоха кто бы удержался и не покрыл? Но Богдалец поморгал, приходя в себя, встал с расстеленного на полу тюфяка, пятерней пригладил волосы и без единого слова пошел к двери. Лиска даже подумала: не пойти ли за него замуж? У госпожи в чести, собой недурен, а нравом-то не человек, а чистый ангел!

Вскоре случилось еще более невероятное: получив весть, что князь спокойно почивает у себя, Феофания сама отправилась к нему. Почти тайком, без шума, пока челядь еще только потягивалась, собираясь приступить к дневным трудам. Уже проснувшиеся шушукались, обсуждая ночную замятню, но многие не могли взять в толк, о чем был шум-то? Застали Романа в спальне у княгини молодой – и что? Князя же, не полюбовника! У жены ведь, не у девки какой!

Когда Богдалец осторожно вошел, Роман еще спал.

– Господин! – Богдалец склонился над ним. – Проснись, господин!

– Что такое? Богдалец, ты? – Князь с неохотой разлепил глаза. – Чего тебе? Или поймали вашего татя?

– Госпожа княгиня пришла, хочет говорить с тобой.

– Какая княгиня? – Роман сел, моргая. – Апраксинья?

– Да нет. Госпожа Феофания.

– Что стряслось? – Роман нахмурил черные брови с видом искреннего недоумения. – Она здоро…

Осекся, сам сообразив: была бы бабка нездорова, так его позвали бы к ней.

– Хочет говорить с тобой.

– Давай одеваться, сейчас выйду.

Выйдя в переднюю горницу, Роман застал там свою бабку в довольно жалком состоянии духа.

– Ох, Романушка! – вполголоса заговорила она, едва его увидев. – Ох, Богоматерь Владимирская, Державная Владычица! Так-то ты мне отплатил за все заботы мои! Я тебя чуть не на руках носила – сил-то было поболее нынешнего! Кормила, поила, сама тебе рубашонки шила, когда хворал – ночами сама с тобой сидела, не покидала на нянек, а ведь у меня вся земля Плечеевская осталась на руках, с вами двумя! Поспать было некогда, лоб перекрестить! Всю жизнь, почитай, с вами промаялась, о душе было вспомнить некогда! А ты как мне отплатил!

– Да что случилось, бабушка? – Роман склонился над сидящей старухой. – Все помню, ничего не забыл. Ты мне и Всевке была что родная мать. Когда же я тебе неблагодарен был, непочтителен? Ты здорова? На тебе лица нет!

– Да уж мое лицо теперь поскорее бы куколем покрыть от срама! А все ты виноват! Я ведь говорила с тобой давеча. – Феофания немного взяла себя в руки. – Спрашивала, как мать сына родного: бываешь у жены? А ты что? Сбежал, как отрок из чужого малинника! Нет бы сразу сказать: да, бываю, захаживаю. Чего стыдиться, твое дело законное! Я бы и знала. И не искала бы, что за чужой молодец у нее по ночам… О тебе ведь радела, хотела честь твою уберечь! А сама попала, как кур в ощип! Осрамилась на старости лет. Не знаю, как людям теперь на глаза показаться. Скажусь больной, из горницы не выйду, пока в монастырь не уеду. А вы тут в дому управляйтесь с княгиней твоей, как сами знаете!

Когда Феофания заговорила о жене, лицо Романа приняло уже знакомое ей замкнутое выражение. Но его быстро сменило удивление.

– Не пойму я тебя, – начал Роман, когда Феофания замолчала и стала кончиком платка протирать слезящиеся глаза. – Кому какое дело, бываю я у жены или… или… Словом, кому что за печаль?

– Да кабы я знала, что ты у нее там, не стала бы людей скликать и туда ломиться! Богдалец сказал: точно бывает у нее кто-то, сам голоса слышал! А князь, он сказал, у себя спит всю ночь и не выходит! Или он меня обманул, стервец? – Феофания оглянулась на Богдальца, скромно стоявшего у двери. – Ты меня обманул, лукавец, бес приблудный? Зачем? С вертихвосткой той столковался, хотел меня выставить на позор!

– Постой! – Роман тронул бабку за плечо. – Оставь отрока. Мне растокуй – ты была в спальне у Апраксы?

– Ну так нынче же ночью! Ты меня еще… взбесяся бегать… – Голос Феофании задрожал от обиды и прервался жалким плачем, так не шедшим к этой гордой женщине. Оскорбление, выслушанное при невестке и челяди, жгло ее душу, и остудить этот огонь могли только слезы. – Как ты мог меня… при людях… – еле выговорила она, закрыв лицо платком.

Растерянный Роман поверх ее головы бросил взгляд Богдальцу и глазами спросил: что все это значит?

– Ты не понимаешь, господин? – тихонько ответил тот.

– Бей меня бог, если понимаю. Кто тут взбесился? Я будто сплю.

– Ты, господин, нынче ночью где… Ты же здесь был? – поправился Богдалец, ибо не пристало слуге допрашивать господина.

– Здесь был, – подтвердил Роман, помня, что ночевал иной раз у Всеволода в их старой опочивальне.

– А у госпожи княгини твоей в горнице кто-то был, говор слышен, и голос мужской. Ну, госпожа Феофания и решила допытаться: кто? Пошли мы туда… с людьми. Дверь незаперта была. Вошли, а там… ты.

– Я?

– С ней, с госпожой молодой.

– Но как это… – Роман не мог вообразить, чтобы за него собственные домочады приняли кого-то другого.

– Я тебя видел, госпожа княгиня, – Богдалец глазами показал, которую княгиню имеет в виду, – и Игнат-ключник, и еще отроки теремные. Вот госпожа и огорчилась, что ты ей не сказал, что бываешь у жены. Кабы она знала, не стала бы искать.

– Так вы… так она… Она мне сказала, что тать завелся. Покражи какие-то, надобно следить… а это вы за моей женой… розыск вели?

– Истинно, господин.

Роман перевел взгляд на утирающую слезы Феофанию, но это зрелище ничего ему не прояснило.

Подумав, он без единого слова вышел из горницы.

***

С утра Апраксу немного лихорадило. Она проснулась с головной болью, со слабостью, но тут же вспомнила ночной переполох. От такого и захворать недолго! Подумала даже, не сказаться ли больной и не пролежать ли день в постели, но отогнала эту мысль. Феофания бросила ей открытый вызов, но первую, самой же затеянную битву с позором проиграла. Не стоило упускать успех, отсиживаясь у себя. Пусть Феофания больной притворяется! А ей, Апраксе, нужно выйти и показать, что ей-то нечего стыдиться! Теперь старухе и нет иной дороги, кроме как в Георгиевский монастырь. А княжий двор пусть видит, кто здесь теперь хозяйка.

Вариса уже причесала и почти одела молодую княгиню, как позади охнула Евланья, раздались уверенные мужские шаги. Апракса обернулась – в горницу входил князь.

– Роман! – Апракса вскочила, в приливе восторга забыв о недомогании. – Ты пришел!

Он явился утром. Не ночью, тайком, а при свете дня, на глазах у всего двора. Покончено с «игрой в полюбовника», с тайными ласками мужа и жены в угоду злобной старухе!

Легкой птицей Апракса метнулась к нему, бросилась на шею и поцеловала. Ощутила, что муж какой-то не такой, деревянный: прикосновение к нему не вызвало обычного отклика, не пустило волну будоражащего тепла по всему телу. Сам же он вздрогнул и, взяв за руки, отодвинул ее от себя. Не выпуская ее рук, будто боялся, что опять кинется, уставился ей в лицо.

– Ты что… Апракса?

– А ты что? – Она смотрела на него в изумлении. – Что не так? Или бабка за ночь померла от злости?

– Как ты можешь? – Роман выпустил ее руки и отстранился. – Бабушка мне мать заменила…

– Да знаю я! Сто раз эту песню слышала! – Теперь Апракса не боялась высказать ему, что было на душе. – Как она рук не покладала, сладок кус не доедала, все с вами двумя нянчилась. Да теперь-то вы уже не дитяти, а мужи. И ты – мой муж, законный, венчанный! Больше-то не станешь тайком ко мне лазить, будто тать?

– И здесь тать! Что творится? Я с ума сбрел? Или вы все?

– Да что с тобой опять? Заколдованный ты, что ли? – Голос Апраксы зазвенел отчаянием, и Роман с ужасом вообразил, что и эта сейчас пустится в плач. Хоть святых выноси, да и сам уходи! – Как ночь, так лебедь моя белая, супруга желанная! А как день – ты снова как чужой, знать меня не хочешь, будто я не жена тебе, а нищенка с паперти! Уже дитя ждем, а ты все на бабку оглядываешься?

Изумленно глядя на нее, Роман поднял руки, будто хотел силой удержать на месте свою голову.

– Дитя?

– О Пречистая Матерь Божья! – Апракса сильно всплеснула руками. – Ты уж верно не в себе! Ты забыл? Я тебе говорила! Сколько раз!

– Ночь… лебедь белая?

Апракса не ответила, пристально вглядываясь в его изумленное лицо. Это был не тот Роман, которого она в последнее время так хорошо узнала.

– У тебя что… – севшим голосом прошептала она, – на день память отнимается?

– Память… о чем?

– О том… как ты… как мы… Ты бываешь у меня… каждую ночь… с Покрова…

Апракса прикусила губу. Упомянув Покров, вспомнила, что сделала ради своего счастья. Как кричала в печь: «Дым-дымок, чад-чадок…» Как заклинала огненного змия высушить сердце Романа и присушить к ней, жене законной. Огненный змий наказ выполнил. Но, похоже, он был властен над волей Романа только ночью. Днем тот становился собой, и… днем он не любил ее. Ни на волос любви не было в его изумленных глазах. Только безграничное изумление, неуверенность и тревога.

Вот в чем разница. Ночной Роман не имел и следа этих слабостей: он был веселым, уверенным, даже беззаботным. Предавался любви всей душой и всем телом, не держа и мысли о чем-то другом. Апракса всем существом ощущала, как он сливается с ней в единое целое, и это было главным ее блаженством.

Но этот, дневной Роман совсем не помнил того, ночного. Невидимая стена между ней и мужем была так ощутима, что Апраксу тянуло поднять руку и ее потрогать. Все как в первые дни и недели после свадьбы, когда она молилась… молилась всем святым, прося господа обратить на нее любовь Романа. Иичего не помогало, пока Мамышиха во сне не подсказала ей вернейшее средство.

Апракса смотрела мужу в глаза, и его взгляд возвращал ее в те ужасные недели перед Покровом. В душе у нее что-то рушилось – беззвучно и неудержимо. Растаяли те райские палаты, где она прожила все время своей начарованной любви. Роман околдован – он не стал бы прикидываться сейчас, наедине с ней, он и правда не помнит, что делает ночью. Чары любви действуют только во тьме. А днем он не притворялся перед бабкой и прочими – он правда не помнил… не любил ее. Напрасно она надеялась, что сумела завладеть его любовью. Им завладели чары. И навела их она сама.

Ослабели ноги, бросило в жар. Апракса отвернулась и села на неубранную постель. Не глядя, махнула Роману рукой: уходи.

И он исчез также тихо, как делал это на исходе каждой ночи.

***

В этот раз Романова княгиня не вышла ни к обеду, ни к ужину. Евланья забрала на поварне кое-какой снеди для нее и для себя со служанками, и никто не спрашивал ее, в чем дело: о беременности молодой уже знал весь княжий двор. Никто вроде бы не говорил об этом вслух, но такие вести распространяются по воздуху. Бабы только переглядывались за спиной Евланьи и значительно кивали друг другу, лицами изображая сочувствие.

– Храни госпожу нашу Апраксинью Святославну матушка Пресвятая Богородица, – шамкала вслед Евланье бабка Ануша.

Старая княгиня тоже засела у себя. Челядь ходила притихшая: все до последнего мальчонки знали, что ночью в горницах была какая-то заваруха, столкновение между старой княгиней и молодой, но никто так и не понял, в чем дело. Князь же при этом был? Значит, полюбовника никакого не нашли, старуха молодую напрасно обвинила, а та оскорбилась. Терем затих, ожидая грозы, челядь шныряла неслышно, без обычной болтовни. Роман с братом выходили в нижние палаты, Роман занимался обычными делами, держался спокойно. На его осунувшемся лице отражалась мучительная внутренняя тревога, однако даже Иерофей не решился его расспрашивать.

После ужина к боярину-кормильцу подошел Богдалец и шепнул:

– Госпожа зовет.

Иерофей уже знал: Богдалец теперь в подчинении у Феофании, госпожа – это старая княгиня. Вслед за неслышно ступающим за отроком боярин поднялся в покои. Думал по пути: невесть откуда взялся этот Богдалец, а так прижился: предан, вежлив, почтителен, сдержанно-приветлив, а как чуток! Никогда не топнет, дверью не хлопнет, голоса не возвысит, на глаза не лезет, а как понадобится – оглянись, и он тут. Слова дурного не скажет. Золото, а не слуга. Спросить бы, откуда явился и нет ли там еще таких. Но было в Богдальце что-то, что затворяло путь любопытству: он не лез в чужие тайны и тем закрывал дверь к своим.

Кланяясь, Иерофей отметил: Феофания не больна, но очень расстроена. Бледна, лицо отекшее, взгляд тусклый. Рядом с ней сидел отец Клавдий, ее духовник, – лет пятидесяти, из бывших гридей, отчего она ему доверяла, огрузневший, морщинистый. Блекло-рыжеватые длинные волосы были зачесаны назад от низкого покатого лба и собраны в хвост, густая борода темнее волос, а глубоко посаженные голубые глаза всегда хранили сосредоточенное и печальное выражение. Отец его был в числе тех гридей, что сорок лет назад погибли на Избоище вместе с отцом и братом самой Феофании, она вырастила мальчонку-сироту, отпустила сперва в гридьбу, потом в иночество, и в старости он взялся стеречь от погибели ее душу.

Феофания молча указала Иерофею на скамью, но вскоре пришлось опять встать: явились князь с братом. Всеволод был встревожен и явно растерян. Теми же воздушными путями до него дошло, что в спальне у снохи отчасти ожидали застать его самого. Взглянуть на Апраксу с похотливым помыслом ему и на ум ни разу не всходило, этим подозрением он был втайне оскорблен, но гневаться на бабку не смел и в душе возлагал вину на саму Апраксу. Она тоже ни разу не взглянула на него неподобающе, но дала ведь повод себя подозревать! Какой? Всеволод не знал, но помнил, как на третью или четвертую ночь после венчания обнаружил брата опять на прежнем холостом месте, а этому же должна быть причина!

Роман и начал говорить: княжеский долг его к этому обязывал, но понимал он не больше, а меньше прочих.

– Нынче ночью… – Он старался не смотреть на бабку и блуждал взглядом по горнице, не касаясь лиц, – у жены моей… кхм… – он прочистил горло, будто это слово там застряло, – застали… меня. Феофания Ростиславна меня винит, мол, я ей не сказал, что бываю… в тех покоях. Я… истинный крест… я не знаю. Я не… не собирался к ней бывать. Если вы все, – он все же глянул на бабку и Богдальца позади себя, – меня там видели… Коли я… снобродом55
  Сноброд (по В. Далю) – лунатик, снобродить – ходить во сне.


[Закрыть] заделался… я не ведаю. И бабки моей оскорбить… утаить… не хотел. Истинный крест.

– Ты не спал, Ромаша. – Феофания качнула головой. – Уж не знаю, в забвении ли ума ты к ней прибрел, но ты не спал. Бодрее был, чем иные посреди ясного дня. Говорил с нами. Гневаться изволил, что потревожили. Очами сверкал, что твой орел.

Роман сглотнул. Из утреннего разговора с женой он вынес главное: Апракса уверена, что он бывает у нее каждую ночь, и уже давно. Если с Покрова, то выходит больше месяца – уж скоро Четыредесятница66
  Четыредесятница, или Рождественский пост – последний длительный пост в году, начинается 28 ноября.


[Закрыть]. И дитя княгиня понесла, весь двор знает. «Заколдованный ты, что ли? – крикнула она. – У тебя на день память отнимается?» При всей растерянности, эти слова Роман запомнил. Но оценивал их иначе.

– Помилуй мя, господи! – Роман опять перекрестился, собираясь с духом. – Уж нет ли… на мне ворожбы какой? Сдается, память у меня… на ночь отнимается, вот я и хожу… сам того не ведаю. А под утро к себе возвращаюсь, ложусь, засыпаю, а как проснусь – не помню ничего.

Он прикрыл глаза и сильно вздрогнул. Было еще кое-что, в чем он не мог сознаться. Но дрожь сотрясала его, как удары невидимого бича, от мысли, что ночью он, того не ведая, ложится в постель с мертвеницей. С тем ужасным телом, где сквозь высохшую кожу проступают кости. И не просто ложится – коли она понесла… При мысли об этом, о сотворенном им самим в забвении ума плоде мертвого чрева Романа так замутило, что он схватился за горло и с усилием сглотнул. Еще не хватало осрамиться в покоях у бабки…

Его признание встретили мертвой тишиной, и даже переглянуться слушатели решились не сразу. Феофания смотрела перед собой расплывшимся взором, шевелила губами, но даже молиться не могла. Ее это признание как дубиной по голове ударило. Она и раньше заподозрила, что сама приложила руку к нестроению в доме. Но она хотела повредить вронской невестке. И чары сработали, но как-то не так. Она хотела отвадить Романа от жены, но удается это только на дневное время.

– Может, это можно как-то… отчитать? – Всеволод первым нарушил молчание и посмотрел на отца Клавдия. – Отчитывают от снобродства?

– Матушка, где у тебя Евангелие? – обратился отец Клавдий к Феофании.

Старая княгиня была грамотна и сама когда-то читала Писание; уже много лет зрение ей этого не позволяло, и читал ей сперва сам Клавдий, а потом приводимый им степенный послушник Харисим. В последние дни в нем отпала нужда: Богдалец оказался грамотным и читал даже складнее послушника, сына боярского. Он и принес на стол тяжелую книгу из ларя в красном углу. Отец Клавдий было взялся, но сморщился – буквы расплывались, оглянулся в поисках Харисима, поглядел на Всеволода:

– Отроче, найди Матфея, четвертую главу.

– Позволь мне, отче, – тихо подсказал Богдалец и живо нашел. – Вот это место надобно?

И прочел гладко и нараспев, как не сумел бы Всеволод:

– «И изыде слух Его по всей Сирии: и приведоша к Нему вся болящыя, различными недуги и страстьми одержимы, и бесны, и месячныя, и разслабленныя: и изцели их»77
  От Матфея, глава 4, стих 24.


[Закрыть].

– Это я что же… бесноватый? – Роман нахмурился.

– Нет, княже, – утешил его отец Клавдий. – Месячные, то есть сноброды, господом приравнены были к болящим различными недугами.

– Но тут же сказано про бесноватых.

– В тебе нет беса, а есть только расслабление памяти. Но без дьявола тут не обошлось, он на человека наводит смущение ума. Тебе, княже, молиться надо больше да причащаться. Я еще с владыкой поговорю. Ему виднее. Чтобы князь да в месячные… иначе лунаты… не слыхал я о таком. Всякий недуг духовный постом и молитвой изгоняется!

Феофания закивала, но ее остановившийся взгляд обращен был к собственному греху.

– Так… прежде чем князя в бесноватые рядить, давайте-ка вот что сделаем, – кашлянув, подал голос Иерофей, до того сидевший тихо. – Ты, княже, не помнишь, чтобы к жене ходил? Кто-то видел, как он туда идет?

– Никто не видел! – ожив, ответила Феофания. – Снаряжала я отрока, – она кивнула на Богдальца, – следить за ним… уж прости, Ромаша, но как я проведала, что она тяжела… Говорит, ни разу не видел, чтобы ты вставал и к жене шел.

– Так может, он и не ходит? – сказал Иерофей, и Роман вскинул голову, озаренный надеждой. – Давай-ка сделаем так. Нынче ночью ты, княже, возьми к себе в горницу кого… да хоть брата, и пусть он тебя стережет.

– Богдалец уж стерег, – напомнила Феофания.

– Мы вот что! – торопливо вставил Всеволод. – Я буду у Романи ночевать, глаз не сомкну, а вы нас снаружи заприте. И захочет, а не уйдет, даже пусть на меня дьявол сон наведет непробудный. Сноброды через стены и двери-то закрытые не проходят!

– Это ты, сынок, дело говоришь! – обрадовался Иерофей. – Запрем вас на замок, и сам я буду под дверью стеречь. Да одной двери мало. Надобно по всему терему, по двору даже надежных людей расставить, да тайком, без шума. Скажем, чтобы бдили да следили, а будет что странное – подымали бы шум.

– Ох, от людей слух пойдет, будто князь бесноват! – заохала Феофания. – Того еще позору нам не доставало!

– Про снобродство мы не скажем. Если к молодой ночью никто не придет… – Иерофей подумал, – то или князь у нас снобродит, или… или я уж не знаю какой бес.

Они еще потолковали, как лучше устроить дело, и разошлись. Князь разрешил привлечь еще несколько надежных людей: Иерофеева старшего зятя Ельдигу, Ратимира, Рагуила с Елимкой, Иванку Рябого, Макарку Корца, Лобыря. Сам пошел к себе в покои, Всеволод следовал за ним по пятам. Иерофей должен был тут же запереть их на замок, которым пользовались, если князь надолго уезжал.

Роман хмурился и подавлял дрожь. Кандалы бы железные согласился надеть, лишь бы сдержать месячного беса в себе!