Читать книгу "Без ума от леди"

Глава 10
Возвращение Генриетты домой после ужина у Эсме

Удалившись в спальню, Генриетта не находила себе места, что было совсем не в ее духе. Обычно она перекидывала косу через плечо, читала молитву и спокойно погружалась в сон. Время от времени заснуть не давала нестерпимая боль в бедре, а иногда мысль о жизни без детей и мужа становилась столь удушающей, что Генриетта принималась беззвучно рыдать в подушку.

Но у нее были друзья, она чувствовала, что ее ценят, и в целом собственная жизнь вполне ее устраивала. На протяжении многих лет Генриетта негласно брала на себя большинство обязанностей мачехи к их обоюдному удовольствию. Она навещала больных и следила за тем, чтобы молодые семьи получали собственное жилье, встречалась с викарием, когда это было необходимо, и принимала участие в подготовке разнообразных праздников, приуроченных к значимым для деревни событиям.

За исключением тех редких моментов, когда какой-нибудь глупец принимался оскорблять ее из-за того, что она высказывалась гораздо резче, чем того требовали приличия, Генриетта чувствовала себя вполне счастливой. А еще она никогда не огорчалась из-за того, что у нее так и не было дебюта. Да и был ли в этом прок?

Но сегодня она никак не могла успокоиться. Бродила по комнате, беря в руки то один, то другой томик стихов и кладя их на место.

Генриетта не раз видела гравюры с изображением греческих богов в «Дамском журнале», но мистер Дарби напоминал бога лишь в профиль. В анфас он выглядел слишком умным и образованным. К тому же у него были истинно английские скулы и глаза.

Какой стыд, что пришлось рассказать ему о своем бедре, хотя, если бы он продолжил уделять ей внимание, кто-нибудь наверняка нашептал бы ему об этом. Ведь Генриетта видела, каким интересом загорелись его глаза, когда она предложила помочь подыскать няню для девочек. К тому же ему не составило бы труда выяснить, что она богатая наследница. Очень удобно: наследница и мать в одном флаконе. Конечно, она поступила правильно, развеяв его иллюзии. Ей не хотелось давать пищу для сплетен.

Внимание Дарби к ее персоне бросалось в глаза. Генриетта не сдержала улыбки при воспоминании о том, как он развернулся и направился прямо к ее столу. Как вернулся с сопровождающей его Люси Эйкен. Как принес ей тарелку с куропаткой и как держал ее за руку.

Генриетта годами наблюдала за флиртующими мужчинами и женщинами. Но она даже не подозревала, сколь приятно ловить на себе взгляд джентльмена, стоящего на другом конце комнаты, и ощущать себя желанной. Особенно если это первый лондонский джентльмен, посетивший Уилтшир после того, как год назад лорд Фастбиндер провел в их деревне месяц и соблазнил горничную миссис Пидкок. Только вот, на ее взгляд, Фастбиндер был слишком полным и непривлекательным. Дарби же затмил всех местных джентльменов.

Миссис Пидкок подошла к ней и пронзительно зашептала:

– О чем это говорил с вами мистер Дарби, леди Генриетта? Мне бы не хотелось, чтобы этот лондонский охотник за приданым пробудил в вашей душе какие-то надежды. А ведь так оно и будет. – Не слишком деликатный способ намекнуть Генриетте о том, что мистеру Дарби пока еще не известно о ее неспособности иметь детей, иначе он не стал бы тратить на нее свое время.

Потрепав матрону по руке, Генриетта под строжайшим секретом сообщила ей, что мистер Дарби положил глаз на Люси Эйкен.

И все же Генриетта не могла перестать улыбаться, думая о том, что Дарби действительно рассматривал ее в качестве потенциальной супруги. А иначе к чему все эти комплименты? К чему задерживаться за ее столом, восхвалять оттенок ее волос и симметричность лица? К чему брать ее за руку? А эта блуждающая на его лице ленивая задумчивая улыбка? Словно он представлял себе…

На мгновение Генриетта вновь ощутила приступ отчаяния, не раз мучивший ее в юности, терзающее душу желание быть такой, как все. Как другие девушки. Иметь возможность выйти замуж и рожать детей, не расплачиваясь за это собственной жизнью.

Но Генриетта давно уже научилась прогонять прочь подобные мысли, так же поступила она и сейчас. Все это пустое. Ведь она встретила по-настоящему привлекательного мужчину, не знающего о ее физическом недостатке и решившего за ней поухаживать. Для Генриетты, прожившей всю жизнь в Лимпли-Стоук, где давно уже никто не рассматривал ее в качестве невесты, это было внове. А новый опыт всегда полезен.

Генриетта подошла к окну, но ухоженные газоны Холкэм-хауса утопали во тьме. Счастливица та, на ком Дарби решит остановить свой выбор. У него такие чудесные глаза. Они говорили с ней красноречивее слов, хотя Генриетта никогда не верила в подобную чепуху. Если бы Дарби действительно вздумал за ней приударить…

Многие из ее подруг не раз получали любовные письма, обычно являющиеся предвестниками официального объявления о помолвке. Письма мистера Дарби были бы гораздо более изысканными и утонченными, нежели неуклюжие признания уилтширских джентльменов. Его слог был бы нежным, страстным и…

Впрочем, нет. Он слишком красив и наверняка привык к тому, что женщины лезли из кожи вон, чтобы добиться его внимания. Его любовное послание было бы исполнено высокомерия, самоуверенности и ожиданий.

Только вот Дарби смотрел на нее совсем не так, как смотрят на будущую жену. Он словно бы находил нечто восхитительное в ее внешности – в очертаниях ее носа, губ или… чего-то еще. Подобные взгляды заставляют женщину содрогаться от прокатывающейся по телу сладкой волны тепла.

Подобных ощущений леди Генриетта Маклеллан не испытывала никогда в жизни.

Дарби написал бы письмо, которое смогло бы заставить женщину ощутить себя желанной. Красивой, несмотря на хромоту. Притягательной, несмотря на неспособность иметь детей. Пробуждающей страсть. Его ленивая, оценивающая улыбка заставляла женщину чувствовать себя единственной и неповторимой. При одном лишь воспоминании о ней по спине Генриетты пробежала неведомая ей доселе сладкая дрожь.

Девушка подошла к письменному столу и опустилась на стул. В голове сами собой сложились строки.

«Моя дорогая Генриетта», – написала она и с мгновение задумчиво жевала кончик пера. Судя по тому, что она читала, в своих любовных письмах пылкие поклонники часто использовали цитаты из стихотворений.

«Сравнить ли мне вас с летним днем?» Впрочем, Шекспир никогда не входил в число ее любимых поэтов. Генриетта всегда питала тайную страсть к произведениям Джона Донна. К тому же Дарби был о себе слишком высокого мнения, чтобы позаимствовать самоуничижительную манеру изложения у Шекспира. Ему и в голову не пришло бы предположить, что возлюбленная считает его слишком старым или недостаточно привлекательным. Поэтому Генриетта скомкала лист бумаги и отбросила его в сторону.

Дарби написал бы письмо лишь в том случае, если бы обстоятельства вынудили его расстаться с возлюбленной. В противном случае он просто слился бы с ней в поцелуе.

Генриетта положила перед собой чистый лист, когда на ум пришли строки из ее любимого стихотворения Джона Донна:

 
О, сладкая любовь, прости, что ухожу,
Не думай, не устал я от тебя,
Надежду я в душе своей и вовсе не держу,
Что лучшая любовь найдется для меня…
 

Мечтательно вздохнув, Генриетта обмакнула перо в чернильницу. Пора переходить от слов Донна к своим собственным. Вернее, к словам Дарби.

«Никогда не найти мне той, кого я мог бы обожать сильнее. И хоть судьба жестоко нас разлучила, я буду хранить в сердце память о вас. Я готов отказаться от звезд и луны, лишь бы провести ночь в ваших объятиях…»

Генриетта в нерешительности опустила перо. Письмо было бы исполнено настоящей муки, если бы Дарби пришлось покинуть ее после проведенной вместе ночи. Когда Сесили Уэйт сбежала с Тоби Диттлсби, и ее отец обнаружил это лишь на следующее утро, все сочли это происшествие настоящей трагедией.

Генриетта добавила еще пару слов, чтобы строчка звучала следующим образом: «Я готов отказаться от звезд и луны, лишь бы провести еще одну ночь в ваших объятиях. И никогда не смогу…» Дышать? Писать письма такого рода оказалось гораздо сложнее, чем она могла себе представить. Генриетта мысленно извинилась перед джентльменами, чьи литературные потуги она высмеивала в прошлом.

«Никогда мне больше не встретить женщины с такими переливающимися в свете звезд волосами, как у вас, моя дорогая Генриетта. Опасная красота ваших волос останется в моем сердце навечно».

Генриетта с мгновение смотрела на собственное отражение в зеркале. Волосы действительно были предметом ее гордости. Если, конечно, не считать груди. Конечно, она никогда не носила столь откровенных платьев, как у Селины Дэвенпорт, хотя втайне считала свою грудь не менее роскошной, особенно если надеть такой же корсет, какие предпочитала носить Селина.

Генриетта вновь обмакнула перо в чернильницу. Если ей вздумается написать себе еще одно любовное послание, лучше воспользоваться зелеными чернилами. Ведь цветные так элегантны.

Пора заканчивать письмо.

«Я не знал любви, пока не встретил вас. Не замечал красоты, пока не увидел вас. Не изведал счастья, пока не попробовал на вкус ваши губы».

При других обстоятельствах Генриетта с удовольствием принимала бы участие в сезонах, получала любовные послания. И, конечно же, не оставляла бы их без ответа. При мысли об этом по ее спине пробежала сладкая дрожь. Написание писем джентльменам считалось непростительной фривольностью, но если было объявлено о помолвке, то почему бы не обменяться парочкой записок.

«Без вас у меня нет причин жить». Нет, пожалуй, это слишком. Хотя все это просто обман.

«Я никогда ни на ком не женюсь. И раз уж вы не можете стать моей женой, дорогая Генриетта, я так и останусь холостяком. Дети меня совершенно не интересуют, ибо тех, что у меня есть, мне хватает с лихвой. Все, чего я желаю, – быть с вами. Отныне и навсегда».

Слезы обожгли глаза Генриетты. Как же все это печально. Она на мгновение представила, что Дарби вернется в Лондон и проведет остаток жизни в одиночестве из-за любви к ней. Она зябко поежилась, когда порыв ветерка из окна коснулся ее шеи в поцелуе.

Однако здравый смысл восторжествовал, и с губ девушки сорвался смешок. Перед ее глазами возник образ холодного сдержанного Дарби. Должно быть, шампанское ударило ей в голову. Беднягу хватил бы удар, узнай он о ее письме.

Ну и поделом ему. Одного взгляда на мистера Дарби из Лондона хватало, чтобы с уверенностью сказать: он влюбиться не способен, так как слишком поглощен собственной персоной, чтобы любить женщину так, как этого хотелось бы ей: глубоко и преданно.

Генриетта была абсолютно уверена, что однажды все же встретит мужчину, для которого дети не так уж важны. Который будет любить ее так, что все мысли о детях отойдут на второй план. И он ничем не будет напоминать охотника за приданым вроде Дарби.

Руки Генриетты, складывающие письмо, на мгновение замерли. Жаль, что так вышло с Дарби. Он идеально подходил ей, потому что у него были дети, которых она так отчаянно хотела иметь. Только вот он никогда не полюбит ее так, как она этого заслуживает. У него буквально отвисла челюсть, когда она призналась, что никогда не сможет стать матерью. Отчасти ей было даже приятно видеть, как ее слова сбили с толку этого утонченного и важного лондонца.

Возможно, он сделает предложение Люси Эйкен или какой-нибудь другой наследнице, раз уж Люси пришлась ему не по душе. Люси была бы добра к Джози и Аннабель, хотя, скорее всего, оставила бы их в деревне на попечении няни и гувернантки.

У Генриетты вновь защипало в глазах, когда она вспомнила чудесную милую Аннабель, уткнувшуюся ей в шею и назвавшую ее мамой. А что, если новая няня тоже заставит малышку носить мокрое платьице, и та подхватит простуду и умрет? Генриетта решительно тряхнула головой.

Что за вздор. Конечно же, Дарби не наймет на работу еще одну няню, практикующую подобные методы. Да она и сама не лучше – облить водой маленькую Джози! При воспоминании о том, как она вышла из себя, Генриетте стало ужасно стыдно. И это после всех прочитанных ею книг по воспитанию детей и регулярного посещения деревенской школы.

Но благодаря этому она может помочь мистеру Дарби провести собеседование с претендентками на место няни завтра утром. Сам он на это совершенно не способен. С первого взгляда стало понятно, что он ничего не знает о детях. А поскольку ему теперь известно о ее физическом недостатке, то он не сочтет ее предложение помощи слишком дерзким. Поэтому Генриетта взяла еще один лист бумаги и написала:

«Дорогой мистер Дарби, я пишу, чтобы еще раз предложить вам помощь в найме няни для Джози и Аннабель, и буду более чем счастлива побеседовать с кандидатками на это место. Если же вы пожелаете отказаться от моей помощи, я пойму и не обижусь. Искренне ваша, леди Генриетта Маклеллан».

Генриетта сложила письмо и положила на край стола, чтобы лакей отправил его адресату завтра утром. Девушка не удержалась от улыбки, подумав о том, сколь разными оказались написанные ею письма. Пожалуй, от любовного послания стоит избавиться. Только вот это единственное любовное письмо, которое она когда-либо получит, поэтому Генриетта оставила его на туалетном столике. Она покажет его Имоджен, и они вместе вдоволь над ним посмеются.

Глава 11
Сон в зимнюю ночь

Эсме снился сон. Он бесшумно подошел сзади и положил руки ей на плечи. Конечно же, она знала, кто это. Как знала, что они совсем одни в гостиной леди Трубридж. В конце концов, она видела этот сон много раз.

И однажды пережила все, что видела во сне, наяву.

Это были очень красивые руки – большие и изящные. Как чудесно было бы просто прижаться спиной к его груди и позволить этим рукам скользнуть по плечам и обхватить ее груди. Но ей придется ему сказать. По крайней мере, на этот раз.

Эсме развернулась, и его руки упали с ее плеч.

– Вы несвободны, милорд. Поскольку помолвлены с моей лучшей подругой.

– Лишь формально, – спокойно возразил он. – Джина влюбилась в собственного мужа. Даже я это понимаю и жду, что завтра она объявит, что решила не аннулировать свой брак.

– Не забывайте, что я тоже несвободна.

– Вот как? – Маркиз Боннингтон поймал руку Эсме и поднес ее ладонь к своим губам. Даже такое легкое прикосновение заставило ее задрожать.

Черт бы побрал его красоту, выразительность глаз и его руки, пробуждающие в ней необузданное желание.

– Так уж случилось, что я тоже решила вернуться в супружескую постель, – поспешно произнесла Эсме. – Так что, боюсь, вы свой шанс упустили. Сегодня шлюха, завтра – жена.

Маркиз прищурился.

– Но вы же не собираетесь вернуться немедленно?

Эсме ничего не ответила.

– Насколько я понял, вы еще не воссоединились с достопочтенным лордом Ролингсом?

Когда Эсме еле заметно кивнула, он протянул руку и запер дверь.

– В таком случае я совершу непростительную глупость, отказавшись от представившейся мне крошечной возможности, не так ли?

Его ладони скользнули вниз по рукам Эсме, оставляя после себя огненный след. Она что-то забыла. Что-то забыла ему сказать. Но он уже снял с себя одежду. Иногда в своем сне Эсме наблюдала, как он раздевается, а иногда он просто вдруг появлялся обнаженный среди изысканной мебели.

– А вы не собираетесь раздеться? – хрипло спросил он. Эсме слабела от желания при одном только взгляде на его мускулистое тренированное тело наездника.

– Себастьян, – произнесла она и тут же осеклась. Эсме видела свой сон в двух ипостасях. Существующая во сне, она переживала произошедшее заново, но нынешняя Эсме пыталась предостеречь Себастьяна. Сказать ему, что возвращается в супружескую постель завтра же ночью. Поэтому ему не стоит с ней спать и рассчитывать на то, что их любовная связь продлится дольше одного вечера.

Он поцеловал ее шею, и Эсме ощутила, как его язык на мгновение коснулся ее кожи. В пламени свечей волосы Себастьяна отливали золотом.

Эсме посмотрела в его суровое, такое знакомое и любимое лицо. Целовать его было все равно что пить воду, утоляя мучительную жажду. Эти сладкие и неистовые губы она будет желать вечно.

Она провела ладонями по его рукам, покрытым легким туманом золотистых волос, а потом погладила широкие плечи.

– Могу я выступить в роли вашей горничной? – спросил Себастьян.

Эсме на мгновение прижалась лицом к его груди, наслаждаясь красотой момента, кожей ощущая жестковатые завитки. Он источал аромат нагретой солнцем пыли, как если бы только что спрыгнул с коня. Он пах мужчиной. Себастьяном.

Он принялся ловко расстегивать ее платье, легонько поглаживая пальцами спину.

– Вы не волнуетесь из-за того, что у вас это будет впервые? – с любопытством поинтересовалась Эсме.

Пальцы Себастьяна на мгновение замерли.

– Нет. Для большинства мужчин это не представляет никакой сложности. Так почему я должен стать исключением? То, что от меня требуется, не представляется слишком трудным. – Кончики его губ изогнулись в еле заметной улыбке. – Я считаюсь превосходным атлетом, Эсме. И мне думается, я вас не разочарую.

Эсме из сна отметила его невероятную самоуверенность. Неужели он никогда не испытывал смятения?

Но настоящая Эсме бывала в гостиной леди Трубридж и прежде и знала, что Себастьян ее действительно не разочарует. Знала, что он окажется искуснее любого другого мужчины, с которым она была близка, даже в тот самый первый раз.

Себастьян стянул с ее плеч платье, и теперь тело Эсме прикрывало лишь прозрачное французское кружево, удерживаемое на нем изящными бантами, которые так и молили их развязать.

Глаза Себастьяна потемнели и стали почти черными.

– Вы восхитительны.

Эсме чуть отошла, покачивая бедрами и наслаждаясь звуком его прерывистого дыхания. Вскинув руки, она принялась освобождать волосы от шпилек, и вскоре они с тихим шорохом рассыпались по плечам. После этого она вновь опустилась на диван с восхитительным ощущением отрешенности и протянула к Себастьяну руку.

– Не хотите ли присоединиться ко мне, милорд?

В мгновение ока он оказался рядом. Не оценив тонкого французского кружева, он стащил его с Эсме, оставив ее полностью обнаженной, и теперь просто смотрел на нее.

Когда же он снова заговорил, звук его голоса заставил ее вздрогнуть от неожиданности.

– Я люблю тебя, Эсме.

Себастьян притянул женщину к себе и заключил в объятия.

Где-то в глубине своего сознания настоящая Эсме понимала, что ее сон далек от истины. Себастьян ее не любил.

Но живущая во сне Эсме спросила:

– Так же сильно, как я люблю тебя, Себастьян?

Мужчина погладил ее по бедру, и их тела прижались друг к другу.

– А как же Джина? – спросила Эсме, лихорадочно вспоминая, что Джина – ее лучшая подруга и его невеста.

– Джина влюблена в своего мужа. Она даст мне от ворот поворот. – Он поцеловал плечо Эсме и принялся прокладывать дорожку из поцелуев дальше. Это стало для него настоящим открытием, ведь Себастьян Боннингтон никогда не мог понять, что заставляет мужчин заводить любовниц, и никогда не встречал женщины, которая подтолкнула бы его к подобной глупости. До тех пор, пока не увидел Эсме.

– Ты не можешь… – Эсме судорожно вздохнула. – Ты не должен… – Настоящая Эсме силилась вспомнить, что собиралась ему сказать.

Но язык Себастьяна скользнул по ее ключице и начал свой путь вниз. Мужчина опустился на колени и принялся творить своими губами такое…

Ноги Эсме вдруг стали ватными, но, похоже, Себастьян только и добивался того, чтобы она рухнула на диван.

– Я желал тебя с того самого момента, как впервые увидел. Господи, Эсме, какая же ты красивая. Каждый… каждый дюйм твоего восхитительного существа, – хрипло шептал Себастьян.

Эсме дрожала. Эти руки никогда не касались женского тела, но при этом точно знали, что именно нужно делать. Они скользнули по коленям Эсме, и ее кожу словно бы опалило огнем.

– Я должна тебе кое-что сказать, – выдохнула она.

– Не сейчас, – возразил Себастьян, вновь опуская голову. Огненный вихрь прокатился по телу Эсме, сопровождаемый волной небывалого наслаждения.

– Себ… Себастьян…

Но он ничего не ответил, и Эсме из сна поняла, что пропала. Подавшись вперед, она положила ладони на большое тело Себастьяна с намерением показать ему то, о чем он знал, но никогда не испытывал, о чем знал, но чего никогда не ощущал. У Эсме перехватило дыхание, лишая ее способности вымолвить хоть пару слов.

Но настоящая Эсме, Эсме Ролингс, вдова Майлза Ролингса, извивалась и металась в постели вовсе не от охватившей ее страсти. Не в силах пробудиться ото сна, она отчаянно пыталась сказать что-то другой себе… заставить ее…

Она проснулась.

И вновь вернулась в собственное тело – не то, гибкое и чувственное, которое ласкал Себастьян Боннингтон, а полное, бесформенное тело глубоко беременной женщины. Вот уже в который раз Эсме просыпалась, так и не успев ничего ему сказать.

По щеке Эсме скатилась слеза. Она знала, почему вновь и вновь переживала во сне тот прошлогодний июньский вечер. На то имелось несколько причин. И одной из них был ребенок в ее чреве, который вполне мог стать плодом той ночи.

Но отцом ребенка мог оказаться и не Себастьян. Ведь следующую ночь – впервые за долгие годы – она провела со своим мужем в надежде подарить ему наследника.

Руки Эсме принялись беспокойно поглаживать округлый холм живота. Похоже, ребенок спит. Маленькие ручки и ножки не барабанили изнутри, заставляя ее чувствовать себя менее одинокой.

Как же унизительно осознавать, что в своем сне она постоянно признавалась Себастьяну в любви, но ни разу не попросила его держаться от ее спальни подальше на следующую ночь. Эсме так и не нашла в себе сил сказать, что их связь ограничится теми единственными мгновениями слабости.

Поэтому Себастьян и явился в их спальню, разбудив и заставив подумать, что к ним вломился вор. И когда Майлз бросился на незваного гостя, его сердце не выдержало.

Вновь эти знакомые слезы. Знакомые, как вкус хлеба, горькие, исполненные чувства вины слезы.

Если бы только она не поддалась чарам Себастьяна и не предала мужа. Если бы только вышла из гостиной, едва он начал раздеваться. Если бы не пошла на поводу у собственного желания…

Эсме села на кровати и позволила своему телу сотрясаться от слез, как если бы это помогло ей избавиться от мучительного чувства ответственности за случившееся.

Нет, она понесла заслуженное наказание. Овдовела. Забеременела, не зная, кто является отцом ребенка.

Осталась совсем одна.

Эсме всегда держала возле кровати стопку носовых платков, чтобы не захлебнуться слезами. Но, увы, сделанного не воротишь.

Она любила Майлза так же ненавязчиво, как и он ее, полностью осознавая его слабости и недостатки. Они не жили вместе десять лет, но при этом не переставали питать друг к другу нежные чувства. Поэтому Эсме плакала еще и оттого, что очень скучала по мужу.

А еще она чувствовала себя виноватой в его смерти, и это снедало ее изнутри. Ну почему, почему она не сказала Себастьяну, что намерена вернуться в супружескую постель в самое ближайшее время? Конечно же, он предположил, что это произойдет еще не скоро, ведь все на приеме у леди Трубридж знали, что Майлз и леди Рэндольф Чайлд занимают смежные комнаты.

Никому и в голову не могло прийти, что они с Майлзом намерены воссоединиться лишь для того, чтобы обзавестись наследником. Что Майлз не захочет терять ни дня. Вот и Себастьян, очевидно, счел, что воссоединение произойдет после их возвращения в Лондон.

Если бы только, если бы только, если бы только… Эти слова эхом отдавались в голове с каждым глотком воздуха.

Слезы душили так, что болела грудь. Однако все эти слезы не могли замаскировать чувство, которого Эсме ужасно стыдилась.

Она очень скучала по Себастьяну.

Но не из-за того, что случилось между ними тогда ночью. Эсме не хватало его силы, здравомыслия, аристократизма. Всех тех раздражающих качеств, сводивших Джину с ума, когда она была с ним помолвлена: его благородства, непреклонности, силы характера, недюжинного ума. Умения смотреть в суть проблемы. Сдержанности и практичности, о которых он забывал, когда речь заходила о ней самой. При мысли об этом сердце Эсме сжалось от удовольствия и чувства вины. Лишь в ее присутствии все эти качества теряли свою силу, уступая место безудержной страсти. Лишь ради нее он готов был наплевать на мнение общества.

Но Себастьян исчез из ее жизни. Уехал в Европу после разразившегося громкого скандала. Он утверждал, что просто ошибся дверью, когда вошел в покои Эсме, приняв их за спальню своей предполагаемой жены Джины.

Только вот он никогда не был женат на ней по-настоящему, а просто пытался обмануть герцогиню Гертон с помощью фальшивого свидетельства о браке, поскольку хотел переспать с ней, но при этом не обременять себя брачными узами.

Как это было похоже на ее дорогого, благородного Себастьяна. Одним ударом он спас ее репутацию и позволил Джине вернуться к мужу, ведь именно этого она и хотела. Джина отправилась в Грецию со своим любимым Кэмом, а Эсме удалилась в деревню, чтобы погрузиться в траур. Себастьян же – несгибаемый, добродетельный, благородный Себастьян – бежал в Европу. Его репутация была запятнана окончательно и бесповоротно. Вся Англия считала его отъявленным злодеем, страстно желающим переспать с герцогиней и заставившим ее поверить, что у него есть специальное разрешение на брак.

Высший свет несколько месяцев судачил о чудесном спасении репутации герцогини. Ведь если бы Себастьян Боннингтон не ошибся дверью, заявившись в спальню лорда и леди Ролингс, его коварный план вполне мог бы осуществиться.

В этом-то и заключалась ирония. Ведь это Эсме была падшей женщиной, заслуживающей всеобщего порицания, и именно она должна была жить на континенте в изгнании и одиночестве.

Но Себастьян предпочел принести в жертву себя и свою репутацию, стать парией в глазах своих соотечественников. И теперь скитался по миру, всеми забытый и одинокий.

Хотя, возможно, он и не был так уж одинок. Ведь теперь, познав силу страсти и наслаждения, он вполне мог жениться на прекрасной женщине, способной понять, почему такой благородный человек, как Себастьян, выдумал историю о специальном разрешении, отправившем его в изгнание. И, возможно, радующейся тому обстоятельству, что скандал привел его прямиком к ней.

Если же Себастьян и вспоминал о распутнице Эсме, то наверняка с чувством отвращения к собственной глупости, ведь, соблазнив ее, он сломал себе жизнь.

Слезы по нему были такими горькими, потому что в них чувствовался привкус разбитого сердца.