Текст книги "Казанова"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kazanova-134128.jpg)
Автор книги: Эндрю Миллер
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 10
Все ушли, разбрелись по своим домам. Казанова перевернул карты на столе: валет треф, дама пик, король бубен. Запер дверь. Отворил окно. От реки поднимался туман, он сгущался на глазах, ступал своими кружевными пальцами по лондонским улицам, ткался вокруг деревянных бортов набережной и вился над трубами. Шевалье вздохнул. Он никак не мог успокоиться, и ему не хотелось ни спать, ни больше пить вина. После ухода Шарпийон он осушил шампанское, а затем выпил две бутылки «Шато-лафит» (у англичан имелись не по чину приличные запасы хорошего бордоского). Казанова знал, что вино всосалось в его кровь, но не почувствовал ни радости, ни облегчения от этого сладкого груза. Он вновь опустил и запер ставни…
В парке под покровом серебристого тумана шевалье заметил несколько пар. Они совокуплялись открыто, не боясь смутить прохожих. Мужчины врезались в партнерш, словно плуги, а женщины кокетливо охали и ахали. «В том и состоит вся сложность с сексом, – подумал Казанова, – что каждый уверен – уж он-то все сможет». Никто не считает секс искусством вроде поэзии или выдувки стекла. И его бы это не слишком волновало, не будь он убежден: множество мужчин и женщин занимаются любовью лишь потому, что от них этого ждут. А значит, они исходят из ложной предпосылки. Настоящего интереса у них нет, а зова пола и того меньше. Он сам в лучшую пору своей жизни мог проникнуть в душу и разум женщины без всякого труда, как проникал и в ее тело. Шевалье знал анатомию не хуже любого скульптора, изучив карты с изображением нервных лесов, озер крови и волнистых саванн кожи. Он умел раззадорить самое робкое создание, устроив пышный пир ее тайных желаний. Но даже он, знаменитый Казанова, относился к себе как к простому новичку и не более. На него произвела впечатление лишь одна пара молодых дионисийцев, почти детей, на все лады извивавшихся в молочном воздухе и стучавших зубами от восторга. Шевалье удивило, что тут же рядом бродила корова с мокрыми от росы копытами. Поодаль ухали совы, а сзади проскользнула лиса. Не было ли там, в парке, волков? Или медведей?
Казанова двинулся к казармам Конногвардейского королевского полка. В полдюжине домов горел свет, проступавший сквозь клочья тумана. Несколько запоздалых гуляк возвращались домой в застегнутых камзолах, хотя и в этот глухой час держали наготове шпаги или тяжелые дубовые палки. Он миновал Управление по делам лесонасаждений, прошел вдоль высокой кирпичной стены, над которой маячили древесные кроны, и добрался до Уайтхолл-стэйрз. Внизу, под лестницей, на волнах раскачивался лишь один катер. Казанова хотел окликнуть лодочника, но в этот момент у него за спиной раздались шаги и огромный человек-тень, чуть не сбив шевалье с ног, остановился у кромки воды. Незнакомец собирался сманеврировать и забраться в катер, но Казанова решил его опередить и предложил:
– Мсье! Я бы тоже хотел нанять этот катер. А уж куда мы поплывем, мне безразлично.
Лодочник уставился на них, а человек-тень повернулся. Они несколько секунд глядели вдаль, словно собираясь спеть на три голоса «Il mondo della luna» Галуппи. Потом человек-тень, очевидно, убедил лодочника, что иностранец не станет им угрожать, и заговорил с Казановой на изысканном французском языке, хотя и с чисто английским презрением к любым акцентам, кроме собственного.
– Я хочу прокатиться в этой лодке до Темпл-стэйрз. Если вы не возражаете, я буду рад составить вам компанию.
Шевалье кивнул. Слава богу, во всем мире еще сохранилась великая республика джентльменов. Если она падет, останутся лишь варвары и женщины.
– Мсье, вы проявили любезность, подумав об иностранце, – ответил он. – Я не знаю, где находится Темпл-стэйрз. Но где бы он ни был, уверен, что это замечательный уголок. Мне не спится, и я намерен скоротать томительные ночные часы. К тому же я любопытен.
На реке было холоднее, чем на набережной. Человек-тень решил согреться, взял у лодочника весло и, продемонстрировав мастерство вкупе с незаурядной силой, прокатил их вдоль прибрежных насыпей Старого Лондона, гнилых свай и пришвартованных кораблей с мачтами, утонувшими в тумане. Лампы на Вестминстерском мосту роняли свой тусклый свет на воду. Казанова устроился на носу катера, вытянул ноги, закрыл глаза и прислушался к говору реки. Ее журчание, всплески и протяжное шипение не слишком отличались от лепета венецианских каналов, но здесь не было их главной прелести – неповторимого, какого-то задушевного эха. Увидит ли он когда-нибудь дом своего детства? Освободят ли его старики-инквизиторы с их единственной страстью к служению государству от постылого изгнания? Порой он представлял себе, что тайком проникнет в старый город, затаится в четырех стенах и никто не обратит на него внимания… Но это лишь фантазия. Любой страж порядка, прокурор или confidente узнает о его приезде через три часа. А еще через час его арестуют. Что бы он теперь ни делал, как бы ни изменился, в своде секретных документов против его имени навсегда останется позорный знак. Когда в 1755 году надзиратель Кавалли провел его по лестнице в камеру под крышей Дворца дожей, он увидел скамью-гаротту. В тот раз он избежал пыток. Но вряд ли ему представится еще одна счастливая возможность.
У Темпл-стэйрз Казанова отвлекся от мрачных воспоминаний и принялся размышлять о таинственных закоулках Лондона. Он уже собирался раскланяться со своим спутником, но человек-тень остановил его и поинтересовался, не согласится ли он посидеть часок-другой в каком-нибудь местном трактире, ну например в «Черном льве»: до него всего пять минут хода, если срезать дорогу через Темпл. Шевалье не хотелось отказываться от заманчивого предложения, и его растрогала доброта человека-тени. К тому же их знакомство обещало стать небезынтересным. Двое мужчин тихой, крадущейся походкой двинулись по темным аллеям. Спутник Казановы ни разу не оступился, он знал каждый камень на этом пути и мог бы пройти тут вслепую.
Несколько завсегдатаев-выпивох сидели во «Льве» с кружками и курили трубки. Воздух прогрелся от яркого огня в очаге. Рядом с этим пламенем разлеглась хромоногая собака. Она потянулась, зевнула и окинула пришедших усталым взглядом. Мальчишка провел их к угловому столику, и Казанова поблагодарил судьбу за внезапный поворот событий, суливший очередную ночь приятной беседы и спуск с крутой лестницы его невзгод и разочарований. Он воодушевился, заказал кружку эля и признался, что не смог бы не попробовать столь популярный напиток. Человек-тень наконец избавился от своей тени, материализовался, словно надворный флигель из тумана, и заговорил рокочущим басом. Он заказал лимонад:
– Ничего более крепкого я теперь не пью, мсье. В молодости я успел напиться за троих. Мало кто мог со мной тягаться. Рюмка за рюмкой, бутылка за бутылкой.
– Неужели, мсье?
Шевалье пристально оглядел нового знакомого. Наверное, тот был старше его лет на двадцать, но все в нем казалось прочным и рассчитанным на долгий срок – и коричневый камзол из старой, обтрепанной по краям, кое-где даже изодранной, но плотной, будто парусина, ткани, и парик, тоже отнюдь не новый, с выгоревшими буклями: по-видимому, человек-тень слишком близко держал свечу при чтении. Он грузно уселся, качнувшись на стуле. А потом чуть слышно просвистел или щелкнул языком и обвел трактир взором победителя.
Мужчины представились друг другу и с увлечением заговорили. Это была не пустопорожняя болтовня, а содержательный разговор, требующий истинного искусства. К счастью, оба владели им в совершенстве. Они так и сыпали эпиграммами, остротами и наперебой цитировали Горация. Казанова хорошо запоминал прочитанное, хотя, как правило, читал лишь в дороге, в душных или чересчур холодных каретах, проезжая ту или иную часть Европы. Или же в редкие часы дневного отдыха перелистывал томики Гомера и Монтескье, лежа на огромной кровати в палаццо, с ноющими суставами после бесовских постельных игр с хозяйкой дома. Многое ему удалось узнать из разговоров, и шевалье не без удовольствия думал, что успел переговорить не с одной тысячей людей. Чаще всего гордиться было нечем – так, банальный обмен репликами, – но его разум превратился в настоящий склад, и зерна мудрости из миллионов бесед дали свои всходы.
Теология, история, геометрия Эвклида, архитектура Палладио. Поэзия, пенсии, политика. В руках его спутника была не шпага, а школьная указка. У Казановы загудело в голове, и он ощутил, что его сорочка промокла от пота. Человек-тень не только знал все на свете, но и обладал поразительным чутьем. Он улавливал любую ложь, похвальбу, даже невинное преувеличение. Шевалье устал и подумал, уж не прибегнуть ли к испытанной детской хитрости, вызвав обильное носовое кровотечение, дабы не быть разоблаченным (в чем? в чем же именно?), однако на помощь ему пришел мочевой пузырь собеседника. Они вышли из трактира и отправились к стене на Уотер-лейн.
– Вы, наверное, заметили, что я мочусь, как старая лошадь, – заметил ученый джентльмен, мгновение назад выискивавший ошибки у философов-идеалистов и критиковавший новейших авторов псалмов, забывших о великих образцах. – Мне то и дело хочется писать. Мой друг, доктор Леветт, говорит, что всему виной почки.
– Если позволите, я принесу вам одно снадобье, – отозвался шевалье, из которого выпитое вытекло довольно узкой струей. – Оно еще никогда не подводило.
Никакого снадобья у него, конечно, не было, но ему захотелось продолжить знакомство. К таким контактам нужно относиться бережно и стараться их культивировать. Он еще не до конца утратил веру в чудо, в дар судьбы или просто в счастливое стечение обстоятельств, даже в нежданное везение. Может быть, предложив это снадобье другому человеку, он и сам сумеет исцелиться? Может быть, искры энергии его спутника вспыхнут в нем, словно после долгого трения? И когда кто-то говорит, будто у него есть чудодейственное лекарство, то всегда добавляет: «Оно безотказно, оно вам поможет, оно вас спасет».
Они вернулись к берегу, взявшись за руки, пробрались между высокими влажными стенами и услыхали – то ли сзади, то ли где-то перед собой – шаркающие шаги или рычание собаки. Лодочник откликнулся на голос человека-тени, Казанова забрался в катер и, стоя во весь рост, отсалютовал новому приятелю. Он следил за ним до тех пор, пока туман не затянул набережную плотной пеленой и они потеряли друг друга из вида.
В особняке на Пэлл-Мэлл шевалье взял перо и записал в своем дневнике:
«Сегодня ночью, в последний день сентября 1763 года, я познакомился с мистером Сэмюэлем Джонсоном. Он живет в доме номер один на Иннер-Темпл-лейн, и его смело можно назвать украшением его страны».
Он погасил свечу мокрыми пальцами и со вздохом лег в постель, высоко взбив подушку. Перед сном, когда дневные впечатления постепенно начали исчезать, превращаясь в облако разрозненных мыслей и полуфантазий, до него опять донесся таинственный выкрик соседа. Почему ему никогда не отвечают? Одинокий клич, совсем как у журавля. Бедняга. Жарба должен выяснить, кто он такой. Дорогой Жарба…
* * *
Шевалье сидел на большом ночном горшке, скрывшись за ширмой из полурасколотого дерева и сгнившего шелка. Теперь ему приходилось усаживаться в женской позе даже по малой нужде: какой-то затор в его мочевом пузыре превратил некогда приятную процедуру мочеиспускания в настоящую пытку. Ее не смогла бы изобрести даже инквизиция. Он посмотрел вниз, на красный, сморщенный стручок его мужской силы. Его мужской силы! Этот орган между бедрами напомнил ему искусственный фаллос, который маленькая Анджела Калори когда-то давным-давно, в Милане, прикрепила к своему сладкому источнику. С его помощью она смогла работать в разных театрах и дурачить старого священника, блюстителя актерской нравственности. Однако Казанову она не одурачила. Дорогая девочка… дорогая девочка. Все же поразительно, что человек способен помнить события пятидесятилетней давности и забывать, с кем говорил вчера.
– Простите меня, синьора. Я вас долго не задержу, – предупредил он.
– Скажите мне, шевалье, была ли Шарпийон красивее вашей португальской подружки? Красивее Генриэтты или Манон?
– Разве я рассказывал вам о Генриэтте?
– Конечно.
– Когда Генриэтта покинула меня в женевском отеле, она сделала надпись острием алмазного кольца на окне…
– Tu oublieras aussi Henriette[13]13
Ты забудешь и Генриэтту (фр.).
[Закрыть].
– Так, значит, я говорил вам. Но это была неправда. Я никогда о ней не забывал. Она играла на виолончели и коротко стригла волосы. Я преклонялся перед ней, хотя она и заставила меня поклясться. Дать страшную клятву, синьора. И я согласился, что не стану ее искать, а если случайно встречу, то пройду мимо, будто мы незнакомы. Мужчинам нельзя предъявлять такие требования, синьора. Никто не сдержал бы эту клятву. А я был потрясен. Перепуган.
Он стиснул челюсти, и из его крупного, сгорбленного тела вылилась тоненькая струйка розовой воды. Старик не удержался и взвизгнул. Финетт просунула голову за ширму. Он кивнул ей и улыбнулся, подумав, что его последним увлечением стала фокстерьерша.
– Ну а что касается Шарпийон, – проговорил он и набрал в легкие воздух, – как это сказано в «Песни песней»: «Прекрасная, как луна, светлая, как солнце, грозная, как полки со знаменами».
– Тогда мне ее жаль, – отозвалась гостья. – Молодость и очарование сами по себе тяжкий груз. Да она вам в дочери годилась.
– Ха! Она только и умела кружить мужчинам головы. Старики, спавшие со своими молитвенниками, оживали и смотрели на нее во все глаза. Бродячие собаки бежали за ней по пятам, как свита. И вам незачем ее жалеть, ведь у нее сострадания было не больше, чем у Сен-Жюста или Тальена.
– Однако вы не смогли сжечь ее письма.
Он вернулся из-за ширмы и снова устроился в кресле. Финетт на время изменила ему и легла у огня, а посетительница, скромно сидевшая напротив, улыбнулась и разомкнула тонкие губы. Он поглядел на ее белое, с высокими скулами лицо под вуалью и понял, что когда прикоснется к нему, оно окажется холодным, как утренняя трава или промерзшая земля.
– Я уверена, синьор, что вскоре юная приятельница нанесла вам новый визит.
Будет ли эта рассказанная им история всего лишь очередной – или же последней? Казанова посмотрел на свечу – пламя перекинулось вниз, на сальный обрубок.
– Нет, синьора, ко мне явился посол от Шарпийон, а не она сама…
Глава 11
В халате и бархатной феске шевалье сидел у камина. На столе позади него стояла чашка с шоколадом. Он держал в руках первый том знаменитого словаря Джонсона, который Жарба купил днем раньше в книжной лавке мистера Пейна на Патерностер-роу. Какие там прекрасные слова! И даже если он не понял смысл некоторых из них, то мог без смущения произнести в одной из комнат своего особняка. Уютная атмосфера располагала к этому, а чуждая музыка английской речи ласкала слух и обостряла воображение.
Его оторвал от чтения звонок в дверь, и он попытался решить, стоит ли сейчас принимать гостей или лучше передать, что его нет дома. Но в этот момент услышал вежливый, однако энергичный и напористый женский голос. Казанова сразу узнал его. Это была любимая тетка Шарпийон.
Она вошла в гостиную, тряхнув головой и улыбаясь, совсем как некогда знакомая ему настоятельница монастыря, устраивавшая аборты девушкам из богатых семей.
– Мадам…
Шевалье поднялся, торопливо поцеловал даме руку и указал на стул по другую сторону камина. Он послал миссис Фивер за новой порцией шоколада. Тетка чихнула и высморкалась. Она простудилась. И когда чихала, ее мослы гремели, будто игральные кости в стаканчике.
В ожидании порции шоколада они поговорили о погоде, о том, что теперь немного похолодало, стало довольно сыро и, да, мсье, уже потянуло на зиму. Осень в этой стране такая гнилая и влажная. Казанова порекомендовал ей пить для здоровья по утрам стакан шерри с половинкой мускатного ореха. Она также может растолочь орех и выкурить его, если ей так будет приятней.
– Как мсье добр, как он умен. – Она обещала, что пошлет служанку за мускатным орехом, как только вернется домой. Хотя шевалье должен знать, что их дрянная девчонка вечно что-то крадет. Хуже того, у нее, видите ли, завелся ухажер – парикмахер, очень молодой и глупый, хотя мсье должен согласиться, что для девушки, даже страшной как смерть и не слишком чистоплотной, вполне естественно иметь ухажера. Мы не в силах противиться зову природы, n’est-ce pas?[14]14
Не так ли? (фр.)
[Закрыть]
Миссис Фивер принесла шоколад и по просьбе Казановы приготовила его столь густым, что в него можно было сажать розы. Шевалье любезно подождал, пока тетка отопьет горячий, дымящийся глоток из чашки. Выпив еще немного, она сказала:
– Вы еще не осведомились насчет Мари, мсье. – Ее голос оживился, в нем возникли заигрывающие нотки.
– Почему, мадам, я должен был обязательно осведомиться насчет вашей племянницы? Мы с ней едва знакомы.
Тетка укоризненно помахала веером и засмеялась, приложив руку ко рту, чтобы скрыть серые пеньки бывших зубов.
– Мой дорогой шевалье, если она вас обидела, то…
– Уверяю вас, она меня не обижала. Как она могла меня обидеть? Она меня ни в коей мере не оскорбляла.
– Мсье, даже не могу передать, с каким облегчением я услышала ваши слова. Мари еще так молода, а молодые люди не всегда знают, как им следует поступать. Но она послушная девочка, и я ею руковожу. Мне ведомы все ее тайные помыслы. Она часто грезит об одном господине.
Казанова оглядел тыльную сторону своих ладоней. Он почувствовал, как участился его пульс, но решил не выдавать волнения. Годы, проведенные за игорным столом, приучили его к сдержанности. Наконец шевалье промолвил:
– Если она выберет время, то может меня навестить. Как вы сами убедились, моя дверь открыта для гостей.
– Но будет ли это благоразумно, мсье? В наши-то циничные времена…
– Что же вы предлагаете?
– Может быть, шевалье сам посетит нас на Денмарк-стрит? Почему бы вам не зайти прямо сегодня? А я позабочусь о том, чтобы она осталась дома.
– Она будет рада меня видеть?
– Я в этом не сомневаюсь.
– Ну а как наша маленькая сделка?
– Я приготовила для мсье бутылочку бальзама. На пробу.
– Возможно, он мне не понадобится.
Тетка с довольным видом пожала плечами, словно зная, что Казанова у нее в руках, словно зная это с самого начала.
– У бальзама столько полезных свойств, что мсье найдет для него какое-нибудь применение.
– Тогда мы, бесспорно, придем к пониманию, мадам. К примирению.
– Итак, я жду вас сегодня днем, мсье. В четыре часа.
Глава 12
Когда она ушла, как только ее запах развеялся в воздухе, Казанова целый час просидел в тревожном ожидании. Он распорядился, чтобы на ланч приготовили суп, язык и яйца, а Жарба тем временем налил воду в ванну. Освежившись в воде и сверкая, как огромная лангуста, шевалье протер грудь бергамотом, надел рубашку и стал ждать прихода цирюльника Козимо. Тот задержался у другого клиента на Сент-Джеймс-сквер и опоздал на десять минут. Козимо взбежал по лестнице, с трудом переводя дыхание, но при этом оживленно болтал. Он тут же достал полотенце, ножницы и кувшины с ароматическими маслами. Завязал фартук и тщательно выбрил лицо шевалье, умело разглаживая все складочки, не упуская ни единого волоска. Потом занялся париком – взбил его топленым салом, напудрил и завил горячими щипцами. Этот человек был истинным художником: парик с его кожаной подкладкой, казалось, дышал, как сказочная, не умеющая летать птица.
Шевалье занялся своим туалетом, начав с тонкой рубашки с кружевными манжетами, затем очередь дошла до двубортного жилета из розового шелка с темно-розовой каймой, шелковых бриджей в обтяжку и темно-синего камзола с высоким воротником. Он прикрепил цепочку для часов и цепочку для печати. Надел башмаки с полудрагоценными камнями, купленные в Риме у братьев Пьоваско. Жарба подал ему шпагу на перевязи. Наконец Казанова примерил парик с жидкой косицей и принялся осматривать себя в зеркале. Сколько человек во всем Лондоне могли надеяться увидеть такую фигуру в зеркале? Он приблизился и дотронулся до своего отражения холодными кончиками пальцев. Теперь он и правда великолепен и выглядит безукоризненно, куда лучше, чем в двадцать пять или в тридцать лет. Однако шевалье старался не глядеть в свои глаза, искрившиеся и страстью, и тревогой. Кто же ведет его? Венера или Момус, бог насмешки?
Он позвонил в дверь особняка на Денмарк-стрит ровно в четыре часа. Ему открыла тетка номер один – она приложила палец к губам, взяла его за руку и поспешно провела в гостиную. Все женщины, кроме Шарпийон, сидели в ряд и ткали гобелен – бабушка, мать, тетка номер два и даже девчонка-служанка. В зубах у них были зажаты цветные нити, а на пальцы надеты наперстки; они окинули его беглым взором, как будто он или другие гости всегда являлись к ним в это время и в доме успели к такому привыкнуть. Женщины ничего не сказали и продолжили работу.
Тетка номер один поднялась с ним по лестнице и предупредила, чтобы он говорил шепотом, ступал как можно тише и не отбивал ножнами арпеджио на перилах.
– Вы уверены, что ей известно о моем приходе? – спросил он. Его не насторожило поведение тетки. Он знал, к каким разнообразным и хитрым уловкам прибегали девушки, но ему хотелось получше ознакомиться с порядками в доме Аугспургеров.
Тетка отмахнулась, словно он задал банальнейший вопрос, и вновь приложила палец к губам. Она остановилась на площадке второго этажа, широко открыла дверь, осторожным, но твердым движением втолкнув шевалье внутрь, и тут же захлопнула ее.
Он очутился в будуаре Шарпийон, сомневаться в этом не приходилось. Вот плащ, в котором она пришла к нему на Пэлл-Мэлл, вот с завитка зеркальной рамы свисают французские бусы, которые были у нее в тот день, когда они встретились у Малингана, а у изголовья кровати стоят ее туфельки с вышивкой из синего сатина. Он нагнулся и поднял их, оглядел чуть стоптанные каблуки, бледный отпечаток подошвы, отметину на левой туфле, очевидно, возникшую, когда она садилась в карету или какой-то неуклюжий партнер наступил ей на ногу в танце. Он понюхал их, ему захотелось их надеть, но его ноги были вдвое больше.
Казанова откинул угол покрывала, прощупал подушку, вытащил волосок и подержал его на свету, повернув так, чтобы он заблестел и начал виться, как живой. Он обнаружил на туалетном столике клок шерсти, испачканный чем-то жирным и красноватым. Наверное, она воспользовалась им сегодня утром или прошлой ночью и вытерла о него губы. Шевалье сунул руку в карман камзола, затем выдвинул ящики и аккуратно перебрал заколки и ленты, коробки с бусами, дешевые кольца и раковины. Здесь ничего не прятали, никаких кожаных мешочков или подозрительных сластей. Никаких тайных дневников, любовных писем или книг. Он заметил в комнате лишь одну книгу, уютно покоившуюся в мягком переплете. Это был роман, но как только Казанова уселся и взял его, чтобы полистать до прихода Шарпийон, до него долетел звук. Кто-то пел, словно во сне (где же это было? за дверью, ведущей в раздевалку, или вдали, на подходе к гардеробу?). Он отложил книгу в сторону, двинулся к двери, прижал к ней ухо и собирался было постучать, но его рука непроизвольно повернула медную рукоятку и он скользнул за порог.
На первых порах он ничего не мог разглядеть. Шевалье стоял в теплом душистом облаке, а из центра этого мирка, из самой его сердцевины доносился плеск льющейся воды.
И тут прозвучал томный голос:
– Тетя, дорогая, дай мне полотенце…
Шевалье на цыпочках подошел к ней и сначала увидел ее волосы – единственный здесь цветной блик, отличный от его синих тонов. Она лежала в ванне, спиной к нему, и ее голова покоилась на подушке каштановых кудрей. Свечи, закрепленные своим воском на деревянном краю ванны, освещали богиню. Ее груди раскачивались, как лилии в потоках золотистой водной ряби, из которой проступали на поверхность молочное колено и бедро. Она выгнула спину, провела рукой по шее и капризно вздохнула:
– Тетя, ну где же мое полотенце?
Казанову подмывало изобразить тетю, чтобы продолжить игру. Он поднес бы ей невидимое мыло, а она сделала бы вид, будто пена попала ей в глаза. Да, ванная комната располагает к любовным утехам как ничто другое. Пар и плеск, чувственный жар, светящиеся руки и ноги, струи воды. Несомненно, винить в том следует Беттину Гоцци, но какие приятные, какие вкусные воспоминания…
– Шпион!
Она поднялась, уже не как богиня, а как разъяренное животное, выбравшееся из ямы с водой. Торопливо, неловко выскочила из ванны, опрокинула одну свечу и загасила другие – крохотные капли стекали по ее атласной коже.
– Мари!
– И это ваше хваленое итальянское рыцарство? Это? – Она стояла к нему вполоборота, выплевывая слова через плечо, словно вишневые косточки.
– Я не итальянец, Мари. Я венецианец. И зачем прятать свои прелести? Вы же демонстрировали их мне совсем недавно.
– Вы сумасшедший! Сумасшедший и развратник! Я требую, чтобы вы немедленно покинули наш дом.
– Ха-ха, моя маленькая Шарпийон, какая вы отличная актриса. Подобная скромность, пусть и запоздалая, делает вам честь, но не переигрывайте. Давайте я вытру вас досуха, а не то вы простудитесь. Видите, как вы вся дрожите.
Она отодвинулась от него, и теперь их разделяла ванна.
– Еще один шаг, мсье, и я закричу. Тогда вся улица столпится у этой двери. Меня предупреждали, что вы опасный человек. Надо было их послушать.
– Моя дорогая, меня пригласила сюда ваша тетя, ваша любимая тетушка.
– Ложь!
Она взглянула на него с подлинным испугом и оскорблением. Шевалье помедлил. Красота стоявшей перед ним девушки была почти неотразимой, но даже сейчас, когда его чувства растворились в блеске этой красоты, он увидел мысленным взором, как сидит у себя дома на Пэлл-Мэлл, читает или притворяется, будто читает, а его вытянутые ноги в носках согревает огонь в камине. Он стал озираться по сторонам, словно решил выйти из ванной, а затем наклонился над деревянной лоханью.
– Вы этого ждали? Что же… Очень хорошо. Я ваш покорный слуга. Идите сюда, и я поцелую ваши ноги. Я буду вашим рабом.
– Почему вы так ненавидите меня, мсье? – Она взяла полотенце и пыталась им прикрыться. Полотенце было довольно маленьким.
– Ненавижу вас? Мари, да я не могу проглотить ни одного куска, не думая о вас. Я ваше творение, ваш…
– Очередная ложь! – Она топнула ножкой по мокрому полу, словно ребенок. – Джентльмен не станет так обращаться с женщиной, которую хоть сколько-нибудь уважает. Прокрасться тайком, оскорбить, унизить ее. Если вы явились сюда, чтобы меня изнасиловать, то давайте, действуйте! Но прошу только об одном, убейте меня сразу после этого!
– Насиловать? Каким же чудовищем вы меня считаете? Да знаете ли вы, с кем говорите? Неужели вы думаете, что я насилую женщин?
Теплая вода просочилась сквозь шелк его бриджей. Он начал чувствовать себя нелепо. Все более и более нелепо.
– Мсье, – проговорила она, отступив в затененный угол ванной. – Я не знаю, что мне думать. Я слишком напугана и не в состоянии мыслить!
Что же это? Он угодил в западню? А вдруг Ростэн и Кауман, убийцы, плодящие вдов, ждут внизу сигнала и готовы броситься ей на помощь? Можно ли кому-нибудь доверять? Ее глаза засверкали, но он не знал, то ли от слез, то ли от воды в ванной. Настал момент решительных действий, но когда он заглянул в глубь своей души, то обнаружил лишь бессильное раздражение и попытку убедить ее лестью и уговорами.
– Как, по-вашему, почему я здесь очутился? – начал он непривычно высоким, срывающимся от волнения голосом. – Вы будете отрицать, что знали о моем визите? Вы скажете, что ничего не ведали о моем появлении в ванной? Что не хотели распалять меня вашей наготой?
– Мсье, – ответила она, – вы провели слишком долгое время в дурной компании, и это наложило отпечаток на ваши мысли.
Почему он не сердится на нее сильнее? Почему откликается на ее выпады без убийственного гнева? Знай он наверняка, что это лишь изящный фарс – а он подозревал обман, – побороть ее сопротивление было бы проще простого. Он мог бы скрутить ее полотенцем, подкупить деньгами и заставить замолчать или надавать ей хороших тумаков и повалить на пол. Ни один здравомыслящий человек не осудил бы его за такое. Но почему он по-прежнему стоит на коленях? Это – он повернул кольцо на пальце – это последний цветок тех черных семян, что зреют в нем после Мюнхена.
Шевалье стиснул зубы и проговорил, обращаясь скорее к себе, чем к девушке:
– Этого не должно было случиться.
– Вон отсюда, мсье!
Они больше не сказали ни слова, как будто стрелки часов заржавели во влажной комнате и их обоих выбросило на берег безвременья. Там царила тишина, но отнюдь не спокойствие, и он почувствовал, что, если задержится еще немного, от него останется лишь маслянистое, блестящее синее пятно на полу ванной.
Казанова ступил было за дверь, но оглянулся на Мари, и его глаза налились злобой, сверкавшей даже сквозь пар.
– Когда я увижу вас в следующий раз… – произнес он, – в следующий раз, то… – Но она переиграла его в гляделки, глаза шевалье потускнели, и угроза застряла у него в горле, словно клок белокурых волос. Да, стоит ему пробыть в ванной еще хоть минуту – и его непременно вырвет.
Тетка номер один ждала его у лестницы.
– Не угодно ли чаю, мсье? А бокал вина? Нет? Вы совершенно в этом уверены? Тогда вот вам бальзам.
Она протянула ему закупоренный пузырек. Сперва он глуповато уставился на нее, потом вынул из кармана стофунтовый вексель. Но тетка, очевидно, ждала шиллингов, и он нашел кучку серебра. Несколько монет со звоном упали на изношенные плитки пола. Попроси она его сейчас снять башмаки, он бы беспрекословно разулся. Шевалье неуклюже протиснулся в дверь, на его коленях проступали темные овальные пятна. Женщины в гостиной продолжали шить.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?