Текст книги "Бабье лето медвежатника"

2

Выходит, он угодил в капкан. Но ведь Вальтер честно предупредил его, посоветовав держаться подальше от Филиппона. Как же теперь быть?… Из раздумий Пенкрофта вывел невесть откуда вынырнувший пожилой усатый толстяк в вызывающе ярком ковбойском наряде.

– Сынок… – негромко проговорил он. – Хочу, чтобы ты знал: все вышло по-твоему, храни тебя Господь! Все мы очень тебя жалеем.

– В чем дело? Эй, постойте! Куда же вы? – заорал Пенкрофт вне себя от злости, но толстяк уже скрылся за ближайшим домом.

Что все эти намеки означают? Ни у кого не допытаешься!

Пенкрофт решил пообедать в придорожной харчевне, где повар-китаец под ярким матерчатым навесом ловко управлялся чуть ли не с десятком сковородок. Когда он хотел расплатиться, китаец украдкой огляделся по сторонам и шепнул:

– Гостем будешь… Моя любить мистер Вальтер!

– Нужна мне твоя любовь!..

Пенкрофт швырнул деньги и ушел. До сих пор ему казалось, будто бы все его беды проистекают из того, что Бенджамина Вальтера здесь ненавидят и каждый норовит свести с ним счеты, кто ножом, кто ружьем… Теперь же стало ясно, что в Филиппоне его подстерегает куда более страшная опасность.

Здесь Вальтера любят, сочувствуют ему. И притом нигде и никогда еще Пенкрофт нутром не чуял столь удушающего запаха пороховой гари. Дания по сравнению с этим городом – парфюмерная фабрика. Здесь в наэлектризованном воздухе собираются грозовые тучи – предвестники мрачных событий.

Толстая старуха креолка, гадалка с огромными кольцами серег в ушах, попыхивала трубкой, примостившись на ступеньках у входа в храм. Она мягко коснулась одежды проходившего мимо Пенкрофта.

– Да пребудет с тобой Мадонна, сеньор… Не сомневайся, тебе уготовано место на небесах.

На небесах, когда у него столько дел здесь, на земле!..

Пенкрофт вознамерился было уединиться у себя в комнате. Он стремительно взбежал по ступеням, но на лестничной площадке перед ним вдруг возник старый лакей Штербинский.

– Упокой Господь вашу душу, мистер Вальтер.

Пришлось сделать глубокий вдох, чтобы сразу же на месте не порешить старикашку.

– С чего это все здесь решили заживо похоронить меня?! Что означают ваши жалостливые охи-вздохи?

– Что поделаешь, мистер Вальтер! У меня доброе сердце…

Ну ладно, добросердечный ты мой, выколочу я из тебя всю подноготную!

– Банни мне ни словом не намекнула, что вы в курсе дела! – попер Пенкрофт в наступление, понимая, что вызнать правду для него – вопрос жизни.

– О Господи!.. Госпожа Банни одна из тех, кому ровным счетом ничегошеньки не известно.

– А вам что известно?

Лакей опасливо оглянулся, затем вплотную приник к уху собеседника и прошептал:

– Все… – И прижал к губам палец. – Тс-с… Молчок…

И снова исчез, словно растворился. Неплохо бы узнать, как обращался к старику Штербинскому Бенджамин Вальтер в те поры, когда эти двое проворачивали свои темные делишки. Впрочем, гораздо важнее выяснить, кто этот всесильный Прентин.

Пенкрофт отворил дверь в свою комнату.

Навстречу ему из-под кровати выполз какой-то тип с безобразно вытянутым черепом и крючковатым носом. Усы щеточкой и козлиная бородка почему-то придавали ему сходство с кузнечиком. В руках незнакомец держал небольшую кожаную сумку.

– А вот и я, сын мой, – с ласковой улыбкой сообщил он. – Явился тайком и так же незаметно должен удалиться.

– Вот как?…

– Естественно. Взобрался по водосточной трубе и влез в окно. Что же ты, даже не хочешь со мной поздороваться?

– Как не хотеть… хочу! – нервно отозвался Пенкрофт.

Прямо-таки сцена из испанской народной комедии. Прилично одетый господин, с кожаной сумкой, взбирается по водосточной трубе и прячется под кроватью. Ситуация – обхохочешься, однако вид у гостя при этом унылый.

– Что ж… присаживайтесь! Располагайтесь как дома, – предложил Пенкрофт, решив, что этот незваный гость – чтоб ему пусто было! – инициативу в разговоре предоставляет ему.

– Грустно мне, Бенджамин.

– Я вижу. Хотите выпить?

– Нет, я по делу… И все же рад тебя видеть. – У посетителя был огромный кадык, который жил самостоятельной жизнью. Стоило незнакомцу заговорить, и кадык принимался судорожно метаться вверх-вниз, от подбородка к грудине, словно заключенный, стремящийся сломать преграду и вырваться на волю.

– М-да… – промычал Пенкрофт, досадливо потирая лоб. – Кто бы мог подумать, что через каких-то двенадцать лет тебя настолько может подвести память…

– Уж не хочешь ли ты сказать, будто не узнаешь меня?!

– Не надо преувеличивать! – увильнул Пенкрофт от прямого ответа. – Разве можно вас не узнать? Только ведь за такой срок все подробности путаются в голове. Где же… где же мы последний раз виделись?

Посетитель опешил.

– Двенадцать годков срок немалый, но все же недостаточный для того, чтобы забыть, кому ты обязан жизнью…

– Отец! – растроганно воскликнул Пенкрофт и распростер объятия.

– Это ты к чему? – испуганно попятился собеседник.

– У меня такое чувство… – растерянно пролепетал Пенкрофт, – будто я встретил родного отца! – завершил он фразу, при этом страстно желая отправить «отца» к праотцам.

– Жизнью ты обязан мне, что правда, то правда, – отвечал незнакомец, несколько смягчившись. – Но ты всегда был чужд патетике.

– Как вы верно заметили, годков прошло немало, однако по гроб жизни не забуду тот момент, когда вы спасли мне жизнь! – соловьем разливался Пенкрофт.

– Как же ты можешь помнить это?

– Вы уж простите меня, но… – пробормотал окончательно сбитый с толку Пенкрофт. – Но ежели тебе спасают жизнь, такое не забывается.

– Мне кажется, в моем случае это еще не повод для благодарности по гроб жизни. Просто во всей округе нет другого врача, кто бы мог присутствовать при появлении на свет новой жизни.

– Не стану вступать в пререкания, однако вам следовало бы учесть следующее. Вы способствовали появлению на свет многих и многих младенцев, но я-то всеми своими горестями-невзгодами обязан одному-единственному человеку – вам, доктор… доктор…

– Гонсалес. Вот уж не предполагал, что ты забудешь мое имя! Видишь ли, друг мой, тебе хорошо известно, что Прентин у нас царь и бог.

– Знаю я, кто такой Прентин! – самонадеянно брякнул Пенкрофт. – Поэтому в ваших разъяснениях не нуждаюсь. Собственно говоря, затем я и вернулся.

Здорово он отбрил этого любителя лазать по водосточным трубам!

– Хоть убей, не пойму, что ты хочешь этим сказать! Шутишь, наверное?

– Ну, вот что, старина! С тех пор как вы соизволили выпустить меня на белый свет – уж лучше бы вы этого не делали! – нервы у меня стали ни к черту. Так что примите к сведению – плевать я хотел на вашего Прентина!

– В таком случае всем нам придется умереть, – обреченно произнес доктор Гонсалес, и вытянутая башка его затряслась.

– Туда вам и дорога! – огрызнулся Пенкрофт, хотя в душе был сражен всемогуществом таинственного Прентина.

– Выходит, ты продался Вуперину?! – ошеломленно вымолвил доктор.

– Я бы попросил воздержаться от клеветнических высказываний! – парировал Пенкрофт. Похоже, он кое-чему научился, с трудом продираясь сквозь толщу незнакомого языка, полного намеков и экивоков. – Да я и в глаза не видел Вуперина, с тех пор как вернулся!

– Значит, он сам дал тебе знать? Хильдегард говорила, а она зря не скажет! – Доктор Гонсалес погрозил ему костлявым пальцем.

– Хильдегард для меня больше не существует. Думаю, эта бестия и довела Эрвина до могилы. – Пустив пробный шар, Пенкрофт выжидательно умолк. Может, на сей раз старик расколется?

Доктор помолчал, уставясь в пространство, и наконец удрученно кивнул.

– Произнести бы тебе эти слова лет пять назад!..

– Что вам от меня нужно? – обессилено сдался Пенкрофт.

Да-а, тесна чужая одежка, коли взялся носить ее со всеми грехами предыдущего владельца!

– Знаю, что ты нам худого не желаешь, а если, по твоим словам, Вуперин не подкупил тебя, тогда и я пойду тебе на уступку. Скажи, когда ты хотел бы умереть?

– А с какой стати мне умирать?! – возмутился Пенкрофт.

От удивления башка доктора еще больше вытянулась.

– А как же иначе, сынок? Я тебя не понимаю. Ведь, возвращаясь в Филиппон, ты должен был готовиться к смерти. Ты же знал, что тебя прикончат.

Еще не легче!

– Не скажете, кому это так не терпится прикончить меня?

– Мне, – тихо ответил доктор Гонсалес и достал большущий револьвер. – Есть у тебя какие-нибудь дела, которые необходимо уладить напоследок, или, может, желание какое? Только не тяни, сынок, у меня с семи часов прием больных. Поверь, я очень сожалею… Хотя, возможно, все сложилось к лучшему. – Он со вздохом поднял револьвер.

– Обождите!

– Чего тут ждать? Или хочешь на прощанье поиграть на скрипке?

– Пускай чертова бабушка пиликает на вашей скрипке! – вне себя заорал Пенкрофт. – Заявляются сюда всякие со сладкими россказнями о том, как ты появился на свет, а потом ни с того ни с сего норовят пустить тебе пулю в лоб!

– Не пойму, чего ты так раскричался, сынок! – возразил Гонсалес, оскорбленный в лучших чувствах. – Думаешь, подобная миссия мне в радость? Достаточно одного твоего слова, и мне будет без надобности убивать тебя!

– Какого слова?

– Ну вот, опять ты за свое, сынок, – с печальной улыбкой отмахнулся доктор. – Придется все же тебя пристрелить.

История становилась все более запутанной и мрачной, а в довершение всего этот чокнутый целитель, того гляди, исцелит его навек от всех забот и страстей.

– Учтите, прошу вас, что я вовсе не Бенджамин Вальтер!

– Да что ты говоришь? – изумился Гонсалес. – Думаешь, будто я за какие-то двенадцать лет мог забыть, как ты выглядишь?… Ладно, прости тебя Господь! – С этими словами он вскинул револьвер и преспокойно выстрелил своему, можно сказать, сынку в голову.

Пенкрофт почувствовал холодный металлический привкус во рту – и понял, что именно так воспринимается смерть вкусовыми ощущениями человека. Барабанные перепонки его заранее дрогнули от грохота ожидаемого выстрела, все тело от затылка до пят оцепенело. Металлический вкус во рту стал последней реакцией организма, зарегистрированной угасающим сознанием, последней зацепкой, последней концентрацией жизненной энергии, противящейся уходу в мир иной. Эти доли секунды не способен забыть тот, кому довелось их пережить. Раздался щелчок спускаемого курка, крутанулся барабан… Осечка! Стрелок еще два раза подряд нажал на курок, а мертвенно-бледный Пенкрофт застыл недвижно, не способный даже отнять у него оружие.

– Черт бы их побрал, эти никудышные железяки! – досадливо пожал плечами Гонсалес. – Ты только взгляни, сынок! – Он поднес револьвер к носу Пенкрофта, а затем принялся ковыряться булавкой в неисправной конструкции.

– Ага, видишь, в чем тут дело? Какой-то мусор застрял в этой злосчастной пружине, вот барабан и не прокручивается как надо, чтобы боек попадал на капсюль. Он ударяет аккурат между двух патронов… Говорил же я им, чтобы сперва опробовали револьвер, но ведь этих умников не переспоришь!.. Не беспокойся, сынок, теперь все пойдет как по маслу! – Удовлетворенный результатом ремонта, доктор Гонсалес вскинул оружие.

– Ну уж нет! – Пенкрофт схватил его за руку.

Лицо старика приняло укоризненное выражение, и он с такой силой огрел строптивца суковатой палкой по голове, что тот пошатнулся.

– Как ты ведешь себя, сынок? С чего ты вздумал сопротивляться? Разве я когда-нибудь обижал тебя?

В голосе доктора отчетливо слышался упрек несправедливо обиженного человека. Он с горечью сглотнул, отчего кадык его подпрыгнул, словно резиновый мячик.

Пенкрофт, по-прежнему не выпуская его руки, вооруженной револьвером, принялся оправдываться.

– Вы уж не держите на меня зла… Просто мне вовсе не улыбается схлопотать пулю в лоб, вот я и сопротивляюсь, как могу. И вообще, все это по меньшей мере удивительно…

– Что же здесь удивительного? – искренне изумился доктор Гонсалес.

– Помилуйте! Вломиться в дом к человеку и мимоходом, играючи, пристрелить его как собаку, – это, по-вашему, в порядке вещей?

– Естественно! – ответил доктор, не скрывая недоумения. – Ведь речь идет о руднике!

– В ваши помыслы и расчеты я не вникаю и слышать о них не хочу! А жертвовать из-за них жизнью и вовсе не намерен!

– Другого выхода нет, сынок, – мягко уговаривал его доктор. – Позволь мне застрелить тебя. Это наш элементарный долг перед тобою. В конце концов ты действовал во благо нам, и уж никоим образом не заслужил, чтобы мы оставили тебя в живых. – С этими словами Гонсалес вырвал руку и выстрелил обреченному прямо в лицо.

– Черт бы побрал эту окаянную жестянку! – выругался доктор, поскольку револьвер снова дал осечку. – Уже давным-давно все было бы позади!

– А у вас впереди маячила бы виселица! – не сдержал негодования Пенкрофт и выхватил у него револьвер.

В ответ добрый доктор извлек из кармана металлическую коробочку.

– Предпочитаешь инъекцию стрихнина, сынок

3

Ну, знаете, это уж слишком! На всех континентах мира его уважали за дерзкую смелость, хладнокровие и меткость ударов, а тут… Ухватив Гонсалеса за лацканы пиджака, Пенкрофт усадил его на подоконник.

– Считаю до четырех! Если ты не смоешься отсюда по крышам, вышвырну на улицу, так что костей не соберешь! Понял?

– За что, сынок?!

– Не буди во мне зверя, папаша! Марш отсюда!

Гонсалес покорно переступил с подоконника на поддерживающий водосточную трубу стальной обруч. Пенкрофт выглянул из-за занавески и увидел, что все собравшиеся на площади перед домом стоят, понурив головы, но при этом явно нервничают. Меж тем хорошо одетый субъект, при кожаной сумке, сползает по водосточной трубе на землю. Значит, все собравшиеся стараются не заметить, как Гонсалес удаляется, и ни под каким видом не признают официально этот факт в том случае, если он, Пенкрофт, то бишь Бенджамин Вальтер, будет убит.

Один из ковбоев вскидывает голову, осеняет себя крестом, после чего остальные снимают шляпы и раздается чей-то возглас:

– Эй, парни! Слышали звук выстрела? Или мне почудилось?

– Как не слыхать? Слышали! Должно, бедняга Вальтер… С утра он при мне два раза грозился, мол, наложит на себя руки!

Ну и дела!

– Пардон… – В дверь сунулся было лакей Штербинский. – Я и не знал, что вы еще живы. – Старик проворно убрался восвояси.

Ситуация была поистине комической, хотя Пенкрофт чувствовал, что игра здесь ведется серьезная. Он поспешил отойти от окна, однако сюрпризы на этом не закончились. Распахнулась дверца гардероба, и оттуда вышел щуплый человечек с собакой на поводке. Он захлопнул за собой дверцу, потрепал песика по загривку и с улыбкой лихо подкрутил усы.

– Ну, как делишки, Бенджамин?

Этого наглеца он тоже охотнее всего спустил бы ногами вперед по водосточной трубе или без оной.

– Что за фамильярность! Вылез из шкафа и нет чтобы поздороваться честь по чести, сразу совать нос не в свои дела!

Мопсик, усвоив вольные манеры своего хозяина, азартно вцепился в шнурок ботинка Пенкрофта, что еще больше взвинтило последнего.

– Я вижу, Бенджамин, ты по-прежнему злишься на меня. Зато я не держу на тебя зла.

– Спасибо. Рад до беспамятства.

– Не дури, я же хочу тебя спасти. Ведь в случае чего я смогу доказать, что ты не виноват. И тогда им ничего с тобой не поделать, что бы ты им прежде ни наобещал.

– Отличное предложение! В таком случае докажи как можно скорей, а то жители вашего славного города меня уже достали. Один Гонсалес чего стоит!.. Что скажешь?

– И ты еще удивляешься?

– Удивляюсь, чтоб тебя черти взяли! – побагровев от злости, вскричал Пенкрофт. – Сейчас как схвачу за шкирку и буду колотить башкой об стол, пока у тебя самого от удивления глаза на лоб не повылезут! «Удивляетесь?» – любимая присказка и у старины Штербинского. Вы хоть скажите на милость, чему я должен, а чему не должен удивляться?!

– Значит, даже в мое отсутствие вы гнушаетесь называть меня по имени! – раздался голос у него за спиной. Лакей Штербинский был тут как тут.

Аттракцион, продемонстрированный Пенкрофтом, вполне можно было счесть мировым рекордом. Старик Штербинский едва успел почувствовать, как некая неодолимая сила развернула его на сто восемьдесят градусов и пинком выставила вон. О том, чтобы перевести дух, не было и речи: последовавший тотчас же вслед за этим мощный толчок ногой заставил беднягу кувырком скатиться вниз, пересчитав все ступеньки.

С трудом поднявшись на ноги, старый лакей скорбно возвел очи горе на стоявшего у перил верхней площадки Пенкрофта.

– Жаль, что приходится распрощаться навек при столь неприятных обстоятельствах, – опечаленно произнес Штербинский. – Упокой Господь вашу душу, сударь!

Проворный скачок в сторону спас лакею жизнь, иначе горшок с заботливо взращенным фикусом непременно угодил бы ему в голову.

– Старый болван! Чтоб я больше не слышал таких добрых пожеланий в мой адрес!

Пенкрофт вернулся в комнату и рухнул в кресло, обхватив голову руками. Грабить, драться, спасаться бегством – всегда пожалуйста! Но чтобы к нему обращались на его родном языке, а он ни слова не понимал из этой тарабарщины, будто беседа шла на каком-нибудь диковинном наречии африканских туземцев – это уж извините!

Знать бы еще, кто этот усатый слизняк с собакой, вылезший из гардероба…

– Послушай, Бенджамин! Я знаю способ, как тебе спастись, то есть сохранить себе жизнь.

– И что же я для этого должен сделать?

– Ты должен поговорить с Вуперином. Если желаешь, могу доставить к нему хоть сейчас. Пока ты со мной, тебя и пальцем не тронут. Да и сам я не отправлю тебя на тот свет без предупреждения.

Кошмарный сон, да и только! Или же смерть его настолько непреложна и очевидна, насколько противоестествен сам факт его существования в этом городе?

– Высказывайся яснее! – Пенкрофт стукнул по столу кулаком. – Чего тебе от меня надо?

– Видишь ли, если бы ты разгадал тайну Прентина…

– Никакой тайны у него нет! Прентин может в любой момент размазать вас всех, как повидло по тарелке. Уж я-то его знаю как облупленного.

Усатик испуганно попятился.

– Не может быть! Это же блеф чистой воды…

Ага, удар попал в цель! Однако картина от этого не стала яснее.

– Ну, вот что, хлюпик…

– К чему эти издевательские эпитеты? Называй меня по имени, иначе разговора у нас не получится!

– Как хочу, так и называю! И передай остальным, что умирать я не собираюсь, ни с кем вступать в переговоры не намерен и вернулся сюда ради того, чтобы свести счеты с Прентином!

Посетитель замер, выпучив глаза. Рука его, потянувшаяся было подкрутить усы, затряслась. Даже песик словно окаменел со шнурком ботинка в зубах.

– Думай, что говоришь, Бенджамин! Здесь блеф неуместен, – и шепотом добавил: – Ведь это Город молчащих револьверов!

– Вот как? А я было вообразил, будто это Деревня говорящих сабель. За дурака меня держишь?

– Что тебе известно? И откуда?

– Для начала пусть твоя собачонка оставит в покое мои ботинки! – Один пинок, и мопсик по траектории, проложенной Штербинским, скуля вылетел в распахнутую дверь. – До чего же вы все мне осточертели! Зайцы трусливые, а не мужчины! Слоняются по городу, точно больные старухи. Можно подумать, будто ты не в Техасе, а на лечебном курорте для ревматиков! Но я-то здесь по серьезному делу, решил разобраться с этим Прентином!

– Но на каком основании?

– «На каком, на каком»… Будто сам не знаешь! – Надо запудрить мозги этому придурку, но как?! – Слушай меня внимательно, а если чего не поймешь, пеняй на себя! Дело в том, что Эрвин, прежде чем покончить с собой, написал мне письмо!

На тебе, получай награду за свое любопытство! Дайте человеку хоть раз высказаться так, чтобы у других ум за разум зашел.

– Боже правый… – Собеседник на глазах менялся в лице. – Бен, заклинаю тебя: молчи, хотя бы ради Хильдегард! – Физиономия его пожелтела, стала похожа на восковую маску, а сам проситель, дрожа всем телом, бухнулся на колени.

– Встань! – повелел Пенкрофт тоном Цезаря. – Так уж и быть, смилуюсь над тобой! Но пусть больше никто ко мне не суется!

– Спасибо… – пробормотал усатик и убежал прочь, забыв о собачонке.

Пенкрофт стоял в раздумье, пытаясь проникнуть в смысл уму непостижимых событий, как вдруг у него над самым ухом просвистел большой нож, вдребезги разбив матовое стекло в окне лестничной площадки. Наш герой бросился наземь плашмя. Другой нож, встреченный злобным тявканьем мопса, вонзился в стену. Пенкрофт выскочил из комнаты, захлопнул за собой дверь и пристроился на ступеньках лестницы. Здорово он разворошил осиное гнездо, всего лишь произнеся имя Хильдегард! А что будет, упомяни он таинственного Пробатбикола… Впрочем, не все же козыри сразу выкладывать.