Текст книги "Пластуны. Золото Арктики"

Глава 8

Солнце еще спало, скрывшись за отдаленными горными хребтами. Где-то там, среди этих вековых склонов, поросших ароматным разнотравьем и невысокими деревьями, ютились аулы горцев. Оттуда веяло опасностью. Набеги гололобых басурман, вооруженных до зубов, наносили станице порой ощутимый урон. Горцы не брезговали ничем. И угнанный скот, и украденные казачки, да малые казачата, все продавалось на невольничьих рынках Закавказья. Но и станичные казаки не дремали. Подымались как один, чуть заметив дым сигнального огня.

Но сегодня было спокойно и ничто не предвещало беды. Дед Трохим, обещавши вчера малым казачатам сводить их на рыбалку, стоял посреди станичной улицы, как каланча, окутанный легким утренним туманом. Миколка с хлопцами, собравшись гуртом, подбежали второпях к деду. Тот молча махнул рукой, мол, гайда, хлопцы, швыдче!

Шагает дед, пыль дорожную своими ичигами сбивает. А шаг что веха. Казачата малые торопятся, за дедом шажками семенят, но не отстают. Босыми пятками в прохладной пыли следы оставляют.

«Скоро уже, дидо?!» – вопрошает Миколка. А дед Трохим знай себе идет, бороду оглаживает да в ус посмеивается: «Швыдче, курячьи ноги! Сами напросились!»

Вдруг остановился дед, и казачата как вкопанные встали. Старик носом воздух втягивает, ноздри что у того коня раздуваются. Постоял, поглядел вдаль, крякнул с удовольствием. «Вона, бачите, лентой серо-голубой маячит с полверсты отсель? То и есть ерик. Туда и ходимо!»

Миколка подпрыгивает, чтобы лучше видеть, и казачата, друзяки его, также. Не терпится уже снасти закинуть. И каждый из них про себя думает: «А вдруг шапарая вытяну крупнее всех!»

Вдруг, как гром среди ясного неба, звон колокольный, будто набат. «Дин-дон, дин-дон». И среди этого зычного раската голос: «Осторожно, Миколка. Как бы беды не вышло!»

Миколка съежился, будто озяб, по сторонам оглядывается, на деда Трохима да хлопцев смотрит вопрошающе. Мол, слышали? Но те как шли, так и идут дальше, к ерику. Миколка вслед за ними припустил, а голос его догоняет: «Ой гляди, казачонок! Беда будет!»

В растерянности не заметил Миколка, как на деда Трохима налетел. Тот в аккурат на церковь стоял смотрел, губами своими сухими шептал что-то.

«Аккуратно, оглашенный, – ласково пожурил Миколку старик. – Сметешь же! Силой-то тебя Господь наградил. Славный казак выйдет!»

Обернулся Миколка в сторону церкви и вздрогнул. Языки пламени в дикой пляске скачут, но вроде как церковь не горит. И снова тот же голос, гортанный, зычный, как из подземелья: «Гляди, Миколка, сын Иванов, беда близка!»

Посмотрел Миколка на деда Трохима, тот себя крестным знамением осеняет, казачата, друзяки его, тоже истово крестятся. Хотел было и сам руку поднять ко лбу, но рука будто свинцом налилась. «Ха-ха-ха», – дикий, ужасный смех, исходящий от огня, донесся до слуха мальца. С трудом сложил пальцы и двуперстно осенил себя. Вмиг исчезли и языки пламени, и голос, будто и не было.

Смотрит Миколка, а дед Трохим с казачатами уже на берегу ерика. Снасти настраивают. Помчался к ним со всех ног.

«Ты где застрял, Иваныч? – ласково вопрошает дед. – Уж рыбалить пора самая. А то, глядишь, и клев пройдет. Рыба вся в глубину на отдых уйдет».

И в подтверждение его слов над гладью речной рыбина выпрыгнула и, моргнув глазом ему, Миколке, снова в толщу водную нырнула.

«Показалось!» – подумал малой. А вслед за первой рыбиной вторая, третья… десятая… сотая. Выпрыгивают из воды, Миколке моргнут и снова вводу. И по кругу ходят, да так быстро, что, глядишь, и водоворот образуется.

«Закидывай скорей!» – кричит дед Трохим и протягивает леску с грузилом и насадкой. Миколка взял в руки, раскрутил, как учили, и бросил закидушку подальше. Леска по рукам скользнула, обожгла. Не удержал казачонок снасть, так и улетела она к середине ерика. Что делать? Нужно снасть доставать. Друзья ловят, а ему как без улова домой вертаться? Будут подтрунивать все кому не лень. Скинул по-быстрому портки да рубаху и айда в воду. А рыб еще больше стало. Все норовят рядом с Миколкой нырнуть. Кругами ходят так, что воронка образовалась. И засасывает в эту воронку все подряд. Миколка хоть и крепко на ногах стоит, но сил сопротивляться водовороту надолго не хватит. Вдруг из воды хвост огромный показался, вроде и рыбий, а не совсем похож на обычный. А откуда-то сверху с поднебесья орлиный крик жалобный такой: «Киууу-киууу!» Запрокинул было голову Миколка, чтобы орла разглядеть, как снова из воды огромный хвост показался и… хрясь по его спине. Не удержался на ногах, в водоворот мигом затянуло. Барахтается Миколка, с потоком борется. И вроде получается. Еще немного, и выплывет. Там вон и дед Трохим на выручку поспешает, руку протягивает: «Хватайся!» Миколка потянулся, но в тот же самый момент какая-то неведомая сила потянула его в глубину. Глядь, блеснуло что-то яркое в пучине темной. «Золото!» – мелькнуло в голове у мальца. А из глубины снова хвост показался, и смех такой противный через толщу воды: «Хи-хи-хи-хи-хи. Ну здравствуй, Миколка. Давно тебя поджидаю. Теперь уже не отпущу. Будешь в моем царстве жить!»

Смотрит казачонок, и волосы дыбом встали, дрожь по всему телу от страха. Перед ним русалка. По пояс человек, а ниже пояса – рыба. Морда и тело серо-зеленые, глаза красными огнями горят, вместо волос на голове тина да водоросли. Смеется, зубы черные, гнилые через синие губы показываются. Подплыла поближе, в самое лицо мальцу засмеялась. Тот ни живой ни мертвый. Русалка с диким хохотом хвать Миколку за руку и в глубину потащила. Все глубже и глубже, все дальше и дальше от белого света. Задыхаться стал Миколка. Все перед глазами поплыло. Кашлянул, и вода через рот в легкие хлынула. «Ха-ха-ха, – все тот же зловещий смех. – Теперь ты мой!»

И, как по команде, тысячи рыб окружили со всех сторон, помогая русалке тянуть казачонка в пучину водную. Посмотрел Миколка на далекий отблеск солнечного света на поверхности, взор затуманился, вода все заливала легкие, еще немного, и они разорвутся на мелкие части. «Ха-ха-ха!» – и как отзвуком вторило: «Киууу-киууу!»

Билый рывком сел на кровати. Дыхание было частым, прерывистым. Холодным потом пропиталась рубаха и простыня. Правая рука затекла, видимо лежал на ней. Горло неприятно побаливало, будто его, Миколу, душили. Сон был точным повторением истории из его детства, когда он и еще несколько казачат без ведома взрослых ходили проверять вентири в плавнях на реке Марте. Тогда Микола, оступившись, попал в затон с илистым дном. И эта грязь, копившаяся на дне годами, стала засасывать его. С большим трудом друзякам получилось вытянуть Миколку. Страху натерпелся. Масла в огонь подлил дед Трохим, рассказав о том, что никакая эта не вязкая грязь или ил, а самая настоящая русалка, затягивающая в свои владения всех, кто ей понравится.

С того времени и осталась глубоко в сознании Билого эта история о русалках. Хошь не хошь, а поверишь.

Он посмотрел на запотевшее влагой окно. За тем уже брезжил рассвет. Еще не до конца осознавая, во сне он или наяву, казак перекрестился, поцеловав нагрудный крестик и наскоро прочитал «Отче наш».

«Приснится же такое, – пронеслось в голове. – К чему эти детские страхи? Дела давно минувшие. Ан нет. Преследует. Всплыла вновь, нечистая. Но теперь-то меня не возьмешь. Силой Господь не обидел. А сила в вере».

Немного отойдя от увиденного во сне, Микола встал с кровати, подошел к окну, распахнул его, впуская утренний прохладный свежий воздух внутрь небольшого гостиничного номера. Жадно втянул ноздрями смешанную с туманом свежесть.

Вспомнился рассказ деда Трохима, когда они парубками ходили к курганам, что высились в степи за станицей. Ходили не просто ради любопытства. В том нужды большой не было. Не считалось за благо у казаков без толку время проводить, даже с малых лет. А гоняли к курганам во степь широкую казачата коней в ночное. А там под покровом тьмы, когда лишь звезды свидетели да месяц, у костра байки рассказывали друг дружке. Еще и соревновались, кто пострашней расскажет. Дед Трохим же частенько с казачатами вместе ночь коротал. Уму-разуму учил малых, да и себя нужным чувствовал. Вот и в ту ночь, как обычно, ушли казачата в ночное вместе с дедом. И ночь выдалась душная. Темно, лишь Чумачий шлях да Айсулу (луна) ясноликая свет серебряный на степь, будто ковер красоты неземной, расстилают. Пустили коней пастись, сами у костра, дедом Трохимом разведенного по всем походным правилам, уселись. Повечеряли, кому что Бог послал. Душно. А духоту мошкара да комары ой как любят, кровью молодой полакомиться. Вот и нависли тучей пищащей над малыми. Казачата не вытерпели, у деда Трохима отпросились на ерик ближний сбегать искупаться. Деда долго уговаривать не пришлось. Он и сам бы не отказался в воде прохладной освежиться, да табун станичный как оставить без пригляду! Умчались казачата к ерику. Дорожка натоптанная. Даже в темноте труда не составило быстро к ерику выйти. Поскидали одежку с себя и в чем мать родила так и попрыгали в воду, что те лягушата. Ныряют, лишь гузни белые под взглядом лунным отсвечивают. Глубина небольшая. Вот Миколка и предложил, для интереса, кто первым до середины ерика доплывет. И сам, давая пример другим, в размашку поплыл, рассекая темную поверхность воды. Остальные, не сговариваясь, бросились догонять друга. Миколка старается, руками работает, что те сажени отмеряет. Вот и примерный ориентир, до которого условились плыть. Захотелось Миколке над своими товарищами подшутить. Нырнуть под воду и затем, будто водяной, резко выплыть на поверхность и напугать друзяков. Вдохнул побольше воздуха и окунулся с головой. Не учел, что подводное течение может опасным быть. Вот и закрутило его, будто в омут. На поверхность выплыть старается, а сил не хватает. Еще немного, и воздуха не хватит, захлебнется. Вспомнил тогда Миколка, как батько его учил в таких случаях поступать. Расслабился, разгребая из последних сил толщу воды, доплыл до дна, перевернулся и оттолкнулся ногами, как мог. Будто стрела долетел до поверхности. Воздуха в легких почти не осталось. В голове туман. Казалось, еще секунда, и сознание потеряет. Но ангел-хранитель его не спал. Помог. Барахтаясь в воде, Миколка сделал первый вдох. Закашлялся. Сильно забил руками о поверхность воды. Крик гортанный, не похожий на детский, из горла вырвался и растекся по ночному воздуху. Казачата-друзяки перепугались. Сначала оттого, что не увидели Миколку, а после страх обуял, когда он на поверхности показался с громким криком, похожим на вой волка. Подплыли к товарищу, помогли на берег выбраться. Отдышались. Когда вернулись к костру, где дед Трохим их ждал, сначала говорить не хотели о случившемся. Знали, что больше не отпустит дед их одних ночью купаться. Но пришлось все же рассказать, так как крик Миколки довольно громким был. Дед издали услышал.

Выслушал дед Трохим, что казачата поведали, вздохнул тяжело, подкинул в костер две сухие чурки. Помолчал, посматривая то на Миколку, то на других казачат.

– Значит, русалка с тобой познакомиться захотела, говоришь? – нарушил он молчание.

Казачата переглянулись, недоумевая. А дед Трохим на полном серьезе продолжил:

– Давно то было. Жила на хуторе, недалеко от нашей станицы, девка одна. Красавица. Парубки по ней с ума сходили. А она им все головы морочила. Нравилось ей видеть, как они друг другу чубы дерут за нее. Злая была. Даром что лицом лепа. Да и слух ходил, что не от доброй силы красота та. И вот так она станичнику одному голову вскружила, что тот от неразделенной любви удавился. Прости Господи. И случилось в тот год, что ледники в горах вековые таять начали. Да так, что река наша Марта из берегов вышла и степь залила. А стало быть, и хутор, так как в низине он стоял. Все с хутора спаслись, окромя той самой девки-красавицы. Никто не видел ее ни мертвой ни живой, да только хату ее водой смыло. Поговаривали люди, что она специально из хаты не спаслась, потому как вину за собой чувствовала за того казака удавленного. Но с той поры в Марте да в ериках, из нее вытекающих, стала нечисть водиться. По ночам слышалась с реки одна и та же песня, голосом грустным и таким, что у того, кто слышал ту песню, холодело все внутри. Люди бояться стали к реке по вечерам ходить. Поговаривали, что вроде русалка завелась, ликом на ту самую девку похожа. Вот, Миколка, она-то тебя и тянула к себе на дно.

Казачата, дрожа от холода, скорее с интересом, чем со страхом слушали, о чем рассказывал дед Трохим. В то время на Кубани, как пережиток времен дохристианских, наряду с верой православной сохранялась и вера в нечистую силу. Повсеместно на Кубани была распространена вера в домового, или, как его здесь называли, хозяина. Он считался покровителем хаты и домашнего хозяйства. Поэтому при переселении в новый дом его обязательно приглашали с собой, иначе могло случиться несчастье. Домового представляли в виде маленького старика, покрытого шерстью, одетого в подпоясанную рубаху красного цвета. Бытовала среди казаков и вера в ведьм и колдунов. Представления об их силе основывались как на возможности навредить людям, так и на умении избавиться от вреда. И, конечно же, особое место занимала вера в водяного и русалок, которые утягивали на дно реки не только людей, но и домашний скот.

Билый, прикинув быстро по сторонам света, где мог быть Восток, опустился на колени и, не торопясь, прочел Утреннее молитвенное правило, истово осеняя себя крестным знамением.

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матери, преподобных и богоносных отец наших и всех святых, помилуй нас. Аминь».

Прозвучал отпуст. Казак осенил себя троекратно крестным знамением с троекратными земными поклонами.

На душе стало немного легче, но мысли, давящие сознание, не отпускали.

– Давно на исповеди не был, казак, – сказал сам себе Билый. – Не по-нашему, не по-православному. Вот и липнет всякая нечисть. Да и причаститься бы перед отплытием нужно непременно.

Он взглянул на часы. Стрелки показывали без пяти семь. С собора Святого Апостола Андрея Первозванного, расположенного в десяти минутах ходьбы от гостиницы, зазвонили к заутрене. Билый наскоро привел себя в порядок, оделся и вышел в наступающий на столицу рассвет. Почти бегом, по-кошачьи, он преодолел расстояние, отделяющее его от собора. В голове мелькали мысли. «Собор явно не древлеправославный. Значит, и батюшка из сергианских».

И тут же отвечал сам себе: «Казак Билый, отставить рассуждения. Другого выбора у тебя нет, а перед Богом все равны».

Вот и собор. Микола, перескакивая через две ступеньки, быстро вбежал по паперти и вошел в открытые врата. Несмотря на ранний час, в храме были люди. В основном бабульки, заботливо снующие там и тут, выполняя данные настоятелем послушания. Две молодухи, видимо сестры, ставили свечи на Кануне. У одной на руках был ребенок. На мгновение Билому показалось лицо барышни знакомым до боли. «Марфа!» – произнес он негромко. Но в пустом помещении храма его голос прозвучал довольно звонко. Обе женщины обернулись.

«Ошибся, – подумал казак. – Да и откуда здесь взяться Марфе, да еще с Димитрием?!»

Микола подошел к свечному ящику.

– С праздником! – как подобает по традиции, поздоровался он.

– С праздником! – прозвучало в ответ.

– На исповедь куда?

– Отец Сергий исповедует. Пройдите налево, за колонну, – ответила женщина, стоящая за свечным ящиком.

Билый размеренно прошел к месту, куда указала женщина. На радость ему, он был единственный, кто в такой ранний час решил облегчить душу от накопившейся тяжести грехов.

По всем правилам церковным Микола, перекрестившись и поцеловав Евангелие и Распятие, подошел к священнику.

«Грешен, Господи…» – начал он. Выслушав казака, настоятель не стал задавать лишних вопросов. И так было ясно, что человек перед ним хоть и не прихожанин сего храма, но все же в вере стойкий и христианин прилежный.

«Прощаю и разрешаю. Ступай с миром, воин Христов!»

Микола еще раз троекратно осенил себя крестным знамением, приложившись губами к Распятию и Святому Писанию, и направился к выходу. На душе стало легко и светло. Проходя мимо, он улыбнулся женщине, стоявшей за свечным ящиком, и опустил в урну с надписью «На храм» хрустящую купюру.

Выйдя на улицу, Билый почувствовал неожиданный прилив сил, не физических, сил душевных. Легкость и эмоциональный подъем толкали на совершение подвига. Такого, чтобы об этом узнали все не только в Санкт-Петербурге, но и до станицы чтобы весть об этом долетела.

В таком приподнятом состоянии Билый вернулся в гостиницу, заказал себе в номер завтрак и кофе и стал ждать, как и условились, Суздалева.

Граф подкатил на своем автомобиле к зданию гостиницы ровно в назначенный час и не без удовольствия, завидя взоры любопытствующих зевак, нажал на клаксон.

– По тебе часы можно сверять, ваше сиятельство, – сказал Микола, садясь в автомобиль. – Как спалось?

– Весьма! – лаконично отозвался граф и многозначительно добавил: – Молодость.

– Понятно, Ваня, – шутливо произнес Билый. – Сдается мне, что не спалось не только тебе одному.

– Ну что вы, Николай Иванович, – таким же шутливым тоном отреагировал Суздалев. – Как можно! Еще не появилась на свет та, ради которой я мог бы не спать всю ночь.

– Ой ли, граф?! – усмехнулся казак. – Поехали уже.

– Что, Микола, к славе не терпится прикоснуться?! – подмигнул Иван.

– Скажешь тоже, – парировал Билый.

– Да ладно. Дело-то святое! – Граф включил передачу и нажал на педаль. Автомобиль мягко качнулся и помчался в направлении порта.

– Кстати, выигрыш твой доставили, – произнес как бы между прочим Иван. – В целости и сохранности. Уже знакомятся.

– Кто? С кем? – не понял Микола.

– Да ясно кто! Красавцы четвероногие, с гривами и хвостами, – рассмеялся граф и добавил: – Спишь еще, что ли?

– Да нет, – ответил Микола. – Сон снился странный.

– А, – многозначительно протянул Суздалев. – Тогда понятно. В общем, казак, лошади наши друг другу представлены, чувствуют себя нормально.

– Ну и добре, – произнес Микола.

Автомобиль, мягко качнувшись, остановился у пристани.

Глава 9

Микола, поднимаясь по трапу, посмотрел в темную пропасть между бортом и пристанью и передернулся от нахлынувшей жути. В темных водах почудилось что-то неладное, зловещее. На миг показалось, что мелькнул хвост русалки и до слуха донеслось слабое, но явственное «Хи-хи-хи-хи». В последний момент нечисть передумала всплывать и ушла на глубину под судно. Совсем низко, над головой, с характерным хихиканием пронеслась белокрылая чайка. Совсем рядом с сапогом Миколы плюхнулась плямба серо-белого цвета. Казак набожно перекрестился. Прислушался к весело разговаривающим Суздалеву и профессору Ледовскому. Господа шли впереди, опережая на несколько шагов. Граф небрежно размахивал перед носом надушенными перчатками, скрывая за изысканной улыбкой брезгливость от портовой вони.

– Ну, и летели бы на своем шаре, ваше сиятельство, – говорил профессор Ледовский, продолжая начатый спор. Микола, поймав очередной отрывок фразы, крепко задумался, что лучше: плыть ко льдам среди русалок или парить в небе среди орлов. Спорный вопрос. Понравится ли хозяевам облаков столь безжалостное вмешательство в природу?

– Так и полечу! – кажется, Ваня хохотнул.

– Вот и летите! – Ледовский резко обернулся. – Мое слово, конечно, значимое, но последнее будет за капитаном. Так что я вам, господа, ничего не обещаю.

– Мы с понятием, – сказал Билый, важно кивая.

– А, – небрежно отмахнулся от слов ученого друг. – Капитан – человек. С пониманием! Должен войти в положение. Только глянет на нас, удальцов, так сразу запишет в команду!

– Что в вас такого особенного? – не очень дружелюбно заявил Ледовский. – Да половина столицы хотела участвовать в этой экспедиции. Знаете какой конкурс был?! Шестнадцать человек на место!!! У меня лучшие студенты с кафедры не прошли, а вы тут…

Поднялись на борт. Микола слегка пружинил в коленях, подстраиваясь под легкую качку. Прислушался к скрипу такелажа. Рядом с вахтенным матросом стоял невысокий коренастый мужчина. Длинный китель на нем был безукоризненным: надраенная бляха и пуговицы кидали блики. На поднявшихся он кинул мимолетный властный взгляд из-под козырька фуражки, кратко оценивая. Пыхнул трубкой, скрывая эмоции. Пригладил сизую бородку.

– Вот, Федор Михайлович, добровольцы, о которых я говорил, – заторопился высказаться Ледовский. Капитан снова пыхнул трубкой. Отсалютовал ей, вынимая изо рта.

– Господа офицеры, капитан Бехтерев. К вашим услугам. Нет мест. Опоздали. Добровольцы набраны.

– Вот и я говорю! – вставился Ледовский.

– Позвольте представиться: граф Суздалев, – начал с легкой улыбкой Иван, – а это мой однополчанин, казачий офицер Билый Николай Иванович.

Они пожали друг другу руки.

– Неужели?! Прямо-таки офицер и казачий? – как бы ненароком спросил капитан Бехтерев, пыхая трубкой, задерживая руку Билого в своей. Голос прозвучал без намека на иронию. Напротив. Капитан много слышал о казаках, но вот так, как говорится, вживую приходилось видеть впервые.

– Так точно, – отчеканил Микола. Заметив довольную улыбку капитана, добавил: – Из пластунов.

Капитан с прищуром посмотрел на стоявшего перед ним казака. Если об этом народе и приходилось слышать по большей части лишь хорошее, то слово «пластун» привело его в состояние легкой прострации.

Билый, заметив замешательство собеседника, нашелся:

– Военная разведка, господин капитан!

– Ммм, – многозначительно промычал, пыхтя трубкой, Бехтерев. – Интересно, интересно. И какие задачи приходилось выполнять, как вы сказали?

– Пластуны!

– Вот-вот! Так какие же задачи выполняют пластуны в боевой обстановке?

– По-разному бывает, – скромно ответил казак. – Пленного добыть, сведения важные вызнать, диверсию в стане врага устроить. Какую задачу командование поставит, такую и выполняем.

– И как? Успешно?

– Начальство не жаловалось.

Федор Михайлович благосклонно кивнул. Авторитета у вновь прибывших прибавилось, шансы увеличились – разведчики везде нужны были. Но мест действительно больше не было.

– Чувствую, жалеть буду, но квота есть квота. Деньги на экипаж уже выделены, все продукты расписаны, амуниция вплоть до последней собаки и винтовочного заряда – получены. Ничем помочь не могу! Если только чаем с лимоном напоить на дорожку. Надеюсь, без обид, господа?

– Так это не проблема! – живо откликнулся Суздалев.

– Еще какая проблема, – вздохнув, сказал капитан Бехтерев, мало любящий отчетность и госзаказы. Смотрел он эту солонину – дрянь. Да и собаки не собаки, где набирали? Однако что от государя пожаловано, то милость и щедроты широкие, принимай и не кашляй.

– Мы с пониманием, – важно сказал казак, подтверждая слова друга. Бехтерев с интересом посмотрел на казака. Бывалый разведчик ему в экспедиции бы очень пригодился. Они еще в море не вышли, а трудности уже начались.

Продолжил граф.

– Мы не претендуем на вашу квоту и сами сделаем закупки всего необходимого.

– Вы хоть понимаете, что это вам обойдется в копеечку? – усмехнулся капитан Бехтерев. – Снаряжение, собаки, провизия. Это все очень недешево.

– Конечно, понимаем.

– Деньги есть, – подтвердил и казак. – Уверен, что управимся.

– Ну раз разведчик уверен, – сказал, усмехнувшись, Федор Михайлович, – то тогда милости просим. Только скажите, зачем вам это надо? Не увеселительная же прогулка.

– Послужить Отчизне! – высокопарно воскликнул граф, вскидывая голову. Казак спокойно кивнул, подтверждая.

– Весьма, похвально, господа. Север надо осваивать! И быть впереди мира всего. Чтобы чувствовали, что такое Российская империя. Чтобы задыхались от восхищения, – капитан Бехтерев потряхивал трубкой, грозя неведомым соперникам и врагам. Продолжил более спокойным тоном: – Но наша экспедиция носит другой характер – спасательная. Господа, я рад вашему обществу, ваши навыки могут весьма пригодиться в поиске пропавшей экспедиции. Пойдемте в кают-компанию, я познакомлю вас с остальными офицерами-добровольцами.

Иван незаметно подмигнул односуму – мол, видишь, как все хорошо складывается. Казак кивнул, протискиваясь в узкую дверь. В коридоре было чуточку посвободнее. Непривычные высокие пороги – изумили.

– Ты что такой смурной? – тихо спросил граф у друга, найдя минутку.

– Да ничего, – отмахнулся Билый. – Не бери в голову.

– Да я же вижу!

– Будь ты неладен, – чертыхнулся казак. – Ну, русалок я боюсь! Доволен?!

– Русалок? – протянул граф, останавливаясь и нерешительно глядя на односума. Шутит, что ли? При чем тут русалки?!

– Их самых! – буркнул тот, отводя глаза. – Как дед Трохим в детстве напугал, так до сих пор все омуты и большая мертвая вода сеют панику.

– Я думал, ты ничего не боишься! – искренне воскликнул граф.

– Нет, – сокрушенно протянул Билый, – русалок дюже боюсь. Утащат на дно! Не совладаю с собой! И забуду про Марфу. Ведь так сладко поют…

Казак сокрушенно вздохнул. Суздалев ничего не успел сказать. Подошли к двери. Капитан дождался, пока все сгрудились возле него, кивнул и важно толкнул деревянную перегородку.

В тесной комнатке за длинным столом сидело восемь человек. Играли в карты, читали книги, рассматривали карту, пили чай. На вошедших посмотрели все разом с интересом, отвлекаясь от своих важных дел.

– Господа, – начал Федор Михайлович. – В вашем полку прибыло! Прошу поприветствовать новых членов экипажа. Старший группы капитан Малиновский. Знакомьтесь!

Худощавый мужчина, начавший уже лысеть, но тщательно скрывающий это начесами, важно кивнул. И тут же сощурил глаза, глядя на графа Суздалева. Билый поймал чужой взгляд. Насторожился, пристально глядя в узкое болезненное лицо. Друг же, как обычно, был беззаботен.

– Ротмистр Замойский, – представился тут же другой, поднимаясь со своего места. Полная противоположность своего командира: улыбчивый, кудрявый светло-русый крепко сбитый высокий мужчина так и лучился, как солнышко. Билый невольно улыбнулся в ответ. Чем-то ротмистр Василя из станицы напомнил: такой же искренний и открытый в улыбке.

– Поручик Денгоф! – важно кивнул следующий, слегка привставая. Совсем юноша с плотно сжатыми губами и волевым подбородком. Хочет казаться старше. Но видно, что опыта нет никакого. Билый кивнул и ему: все так начинали.

– Поручик Мосальский! – Неприметный, осторожный тип. Даже к стене ближе откинулся, желая скрыться в тени и стать незаметным. С таким надо быть осторожней. Билый медленно кивнул, беря на заметку.

– Поручик Пац! – отвлекаясь от игральных карт, кривовато улыбнулся офицер с разбитым от сабельного удара лицом. Глубокий шрам бороздой пересекал обе щеки. Боец, не боец – время покажет. Понятно, что характер скверный, свободолюбивый – тон вон какой, привык, чтоб подчинялись и слушались. Может, он главный в группе? А капитан Малиновский просто номинал? Предстоит узнать. Авторитет имеет явно не меньше командира.

– Поручик Огинский!

– Подпоручик Заславский!

– Подпоручик Лещинский!

Эти юнцы. Все как на подбор, словно друзья с одного курса Денгофа.

– Поляки, что ли? – шепнул Билый, слегка толкая графа Суздалева. Тот нахмурился еще больше. Микола дружелюбно улыбнулся господам офицерам, зачем им раньше времени знать, что Ванятка поляков не любит, а Огинский к тому же еще и рыжим оказался.

– Граф Суздалев! – сухо представился друг.

– Билый. Николай Иванович.

– Вот и познакомились! – радостно воскликнул капитан Бехтерев.

– А я знаю вас, Иван Матвеевич! – воскликнул капитан Малиновский. Лысина его блеснула в свете лампы.

– Разве? – хмуро отозвался Суздалев. – Не имею чести быть знакомым с вами. Запомнил бы.

– Не лично! Но наслышан о вас! Вас уже выпустили? – худощавый мужчина расплылся в ехидной улыбке. – Посчитали, что вы больше не опасны?! Вы больше не враг императора?! Ваше сиятельство, мне так жаль вашу кузину, – протянул капитан Малиновский, продолжая нехорошо улыбаться и возмутительно себя вести, словно специально подтрунивая над чувствами графа.

Суздалев хрипло кашлянул, дергаясь. Но Билый придержал его за локоть.

– Какая компания хорошая собралась – одни поляки, и фамилии все знатные. Добрая шляхта! А что, господа, вы тут и в карты играете?!

– Вы тоже играете? – оживился поручик Пац, тот самый с сабельным ударом на лице.

– Слегка, – подтвердил свои слова кивком казак. А потом протянул как-то очень задумчиво и непонятно: – Хорошая будет поездка.