Читать книгу "Девушки, которые лгут"

Хекла расплакалась и рассказала, что в школе ей всегда одиноко, а чувствовать одиночество среди людей, это гораздо хуже, чем когда рядом нет вообще никого. «Пожалуйста, пожалуйста, не отправляй меня обратно!» – слёзно умоляла Сайюнн девочка, и той, конечно, ничего не оставалось, как взять телефон, позвонить Марианне и объяснить ей ситуацию. Не лучше ли Хекле остаться в Акранесе, пока её душевное состояние не придёт в норму? Нет, конечно: Хекла должна ходить в школу! На том конце провода, как и всегда, не прозвучало ничего, кроме безразличия. И это называется мать! Но теперь-то беспокоиться об этом больше не придётся, подумала Сайюнн, набирая номер матери Тинны.

* * *

Когда вернулся Хёрдюр, Гийя сидела у кухонного стола. Рядом с ней на детском стульчике восседало новейшее дополнение к целой ораве внуков – внучка номер пять, премилая девчушка с симпатичными кудельками, которой совсем недавно исполнился год.

– Значит, не поработать бебиситтером ты не можешь? – спросил Хёрдюр, открывая холодильник. Ему ли было не знать, что после радиотерапии Гийя часто чувствовала усталость, да ещё и все эти пакеты с покупками, что он увидел в прихожей, едва войдя в дом: в городе Гийя с дочерью явно не сидели сложа руки. И вот теперь, вместо того чтобы отдыхать, она ещё и присматривает за внучкой! Про покупки он, однако, даже не заикнулся: не хотел выступать в роли обвинителя.

– Ой, да перестань ты, – ответила Гийя, не отводя глаз от девочки, которую как раз кормила. – Это для меня гораздо лучший отдых, чем валяться на диване, задрав вверх ноги.

– Да, но разве врачи не рекомендуют…

Гийя перебила его на полуслове:

– Если уж мне завтра помирать, то я лучше проведу свой последний день с родными людьми, чем в одиночестве лёжа в постели.

Хёрдюр только хмыкнул, не понимая, как она так легко может говорить о смерти. Ему от таких высказываний становилось не по себе. Гийя улыбнулась, и морщинки у неё вокруг глаз стали заметнее. Сама она на них сетовала, а вот Хёрдюр находил их прекрасными, поскольку они придавали взгляду Гийи теплоту и весёлость. Он сразу вспоминал, какой замечательной была их совместная жизнь и сколько они вместе хохотали от души. И когда Гийя улыбалась Хёрдюру, ему не оставалось ничего иного, кроме как улыбнуться в ответ, положить руки ей на плечи и поцеловать в макушку.

На время лечения Гийя сократила себе рабочую нагрузку – по крайней мере, официально. Она полагала, что Хёрдюр даже не догадывается, что она каждый день заглядывает на работу и берёт кое-какие дела на дом, помимо того, что ещё и присматривает за пятью внуками. И это вопреки указаниям доктора не утруждаться. Надо бы ему, конечно, побеседовать с детьми и попросить их поберечь мать в течение тех недель, что идут процедуры. Однако сделать это нужно так, чтобы не узнала Гийя, иначе потом разговоров не оберёшься!

Усевшись напротив внучки, Хёрдюр скорчил смешную физиономию. Девочка склонила голову набок и уставилась на него своими глазищами. Общение с малышами не было сильной стороной Хёрдюра – он никогда не знал, что им говорить и как себя с ними вести. А если он вдруг начинал сюсюкать, как это делают многие, когда имеют дело с маленькими детьми, то чувствовал себя полнейшим идиотом.

– Может, закажем что-нибудь на вечер? – спросила Гийя. – Я не успела зайти за продуктами, а холодильник почти пустой.

– Я позвоню, – сказал Хёрдюр, поднимаясь и выходя в гостиную.

Гийя сунула кусочек хлеба с паштетом в рот внучке, но та его моментально выплюнула, выпустив при этом фонтанчик слюны, которая потекла у неё по подбородку.

– Ты наелась, радость моя? – сказала Гийя, вытирая ей ротик нагрудником. – Давай-ка узнаем, не захотят ли Сибби и компания поужинать с нами, – громко обратилась она к Хёрдюру. – Они должны вот-вот прийти.

– Да, так и поступим, – отозвался тот, набирая номер сына и борясь с непреодолимым желанием растянуться на диване и закрыть глаза. Гийю он обожал и часто размышлял о том, что лучшей спутницы жизни ему было не найти. Однако иногда ему хотелось, чтобы они были хоть чуточку более похожими друг на друга в плане характера: Гийя испытывала самую большую радость, когда их дом был полон людей – и взрослых, и детей – со всеми вытекающими отсюда обязанностями. Разумеется, Хёрдюру это тоже доставляло удовольствие, но главное было не переусердствовать: временами ему не хотелось ничего иного, кроме тихого вечера наедине с женой.

* * *

Пол в душевой бассейна «Ядарсбахки» был почти сплошь покрыт мыльной пеной. Несколько девочек, у которых только что закончилось занятие по плаванию, развлекались тем, что набирали в ладони мыла из висящего на стене дозатора и соревновались, кто надует самый большой пузырь. Ступая с превеликой осторожностью, чтобы не растянуться на скользком полу, Эльма пробралась в единственную свободную кабинку. Наскоро переодевшись в купальник, она ретировалась из душевой, радуясь тому, что больше не слышит стоящего там оглушительного визга вперемешку с хохотом.

Сочетание сумерек и подводной подсветки, отблески которой заколебались, когда Эльма погрузилась в бассейн, создавало почти мистическую атмосферу. Из-за того, что воздух был напоен прохладой, вода ощущалась тёплой, вызывая вдвойне приятные эмоции, и она без промедления начала заплыв. Вода нежно ласкала тело, и едва Эльма окунулась в неё с головой, оставляя на поверхности почти все звуки, ей, как и всегда, почудилось, что она проникает в какой-то совсем иной мир. В качалке она на долго не задержалась – в это время дня там было не протолкнуться: люди вставали в очередь к малочисленным тренажёрам, установленным на террасе спортивного центра.

Проплыв дорожку бассейна сорок раз туда и обратно, Эльма вышла и опустилась в джакузи. После интенсивного плавания дышала она прерывисто, но вскоре по телу разлилось сладостное тепло, и усталость как рукой сняло. Снаружи не доносилось ни звука, и всего несколько человек наслаждались джакузи вместе с Эльмой. Мельчайшие капельки влаги поблёскивали в свете уличного фонаря, и, сомкнув веки, она подставила им лицо.

Кто-то ухватил её сзади за плечи так внезапно, что на мгновение она даже перестала дышать.

Резко обернувшись, она воскликнула:

– Сайвар! Ты что, хочешь меня утопить?

Тот усмехнулся и опустился в джакузи рядом с Эльмой:

– Я так и знал, что ты тут.

– И решил напугать меня до полусмерти? – она вдруг осознала, что после купания лицо у неё, должно быть, всё в красных пятнах. После физической нагрузки оно временами напоминало топографическую карту, ну или какое-то изделие, выполненное в технике лоскутного шитья.

– Виноват, – ухмыльнулся Сайвар.

– А тебе следовало бы поплавать со мной – физическая активность тебе не помешает.

– Ты что же, намекаешь, что у меня лишний вес?

– Нет, ничего подобного я в виду не имела.

– А вот мне как раз показалось, что именно это ты имела в виду, – сердито взглянул на неё Сайвар.

Эльма закатила глаза – воспринимать обиженную физиономию Сайвара стоило с известной долей скептицизма. Он был известным любителем троллинга, на который Эльма уже неоднократно велась. Озорная искорка в глазах Сайвара нивелировала все сомнения – он просто её разыгрывает.

– Кстати говоря, – сменила тему Эльма. – Я ещё раз просмотрела записи с телефона: между звонками Марианны дочери очень короткие промежутки. Такое впечатление, что что-то произошло и она набирала номер Хеклы с интервалом в несколько минут. Напрашивается вывод, что дело было срочное.

– Хмм, – протянул Сайвар, опуская затылок в воду, чтобы намочить волосы. – Какие у тебя предположения?

– Не знаю что и предположить. Кроме того, Сайюнн неоднократно звонила Марианне в течение нескольких дней до её исчезновения. – Сидеть в джакузи становилось жарко, и Эльма немного приподнялась из воды. – Речь, должно быть, шла о Хекле. Возможно, Марианна поехала в Акранес, полагая, что Хекла находится там.

– Может, и так, – кивнул Сайвар. – Но это всё равно не объясняет, почему её обнаружили мёртвой в лавовом поле у Грауброка. Если ты, конечно, не намекаешь, что её убила Сайюнн.

Мужчина лет шестидесяти – шестидесяти пяти погрузился в джакузи бок о бок с ними, протянул руку, чтобы включить гидромассаж, откинулся назад там, где струя была наиболее сильной, и закрыл глаза.

Эльме пришлось говорить на полтона выше, чтобы Сайвар расслышал её, несмотря на шум воды:

– Нет, я не об этом. Просто размышляю: что там могло случиться по пути? И не скрывает ли что-то Хекла? Может, она всё-таки поехала в Акранес? Есть ещё и вероятность, что это как-то связано с семьёй Марианны. Или с тем, кто назначил ей свидание. Может, этот Хафтор заехал к ней пораньше, а Марианна находилась в некой неприятной ситуации или даже в опасности. Но тогда зачем звонить Хекле? Почему было не вызвать службы экстренной помощи?.. Или…

– Эльма, я слышу тебя урывками, – перебил её Сайвар, не поднимая век.

Эльма слегка ткнула его локтем в бок и обречённо покачала головой. Может, и хорошо, что Сайвар не расслышал её: она и сама чувствовала, что обрушила на него какой-то несвязный поток сознания. Временами работа захватывала её настолько, что она ни о чём другом и думать не могла. Другое дело Сайвар – он умел отключаться и теперь сидел рядом с ней совершенно расслабленно. Надо было, видимо, Эльме у него поучиться. Однако, когда речь шла о таком серьёзном происшествии, это было ох как не просто. По примеру Сайвара она тоже откинулась на спину и закрыла глаза. Совсем скоро подводная струя перестала бить, и в джакузи вновь наступила тишина.

– Так о чём ты говорила? – полюбопытствовал Сайвар, приподнимаясь.

Эльма бросила косой взгляд на сидевшего рядом с ними мужчину и едва слышно сказала:

– Я говорила, что нам надо тщательнее расспросить Хеклу. Если кому-то и может быть что-то известно, то ей.

– Согласен. Завтра и расспросим, – кивнул Сайвар.

– Нам надо бы проверить и… – начала было Эльма, но её слова утонули в булькающих звуках, потому что пожилой мужчина опять запустил гидромассаж. Сайвар склонил голову, чтобы лучше её слышать, но Эльма лишь махнула рукой. Она опустила голову на бортик бассейна и стала смотреть, как в воздухе пляшут частички пара.

Восемнадцать месяцев

Акушерки говорили, что со временем станет полегче, и судя по всему, они-таки оказались правы. Теперь, когда я начала работать, кое-что действительно стало легче. Мы просыпаемся, я одеваю её и отвожу к няне. Целых восемь часов мне не нужно думать ни о чём, кроме себя самой и своей работы. А работу свою я люблю. Я устроилась секретарём в адвокатское бюро в центре города. В мои обязанности входит быть стильно одетой, отвечать на телефонные звонки, регистрировать клиентов. Я веду учёт консультаций, отправляю письма и наконец снова чувствую себя самой собой. Большинство адвокатов мужчины, но есть и одна женщина. Она высока ростом и исполнена достоинства, всегда в брючных костюмах, с безупречной укладкой и длинными ухоженными ногтями. Она на несколько лет старше меня, и мы иногда болтаем за чашкой кофе. Мне очень хочется быть её подругой, но ещё больше мне хочется быть ей. Когда никто не видит, я изучаю веб-страницу юрфака и мечтаю, что однажды так оно и случится. Я с головой погружаюсь в эту жизнь, что так далека от жизни, которую я веду последние пару лет. Однако рабочий день заканчивается, и реальность снова показывает мне свою самую неприглядную сторону: я мать-одиночка, живущая в уродливой многоэтажке, и у меня нет ни времени, ни средств на то, чтобы получить диплом.

На дорогах пробки, но я не спешу, хотя уже опаздываю. Когда я наконец добираюсь, понимаю, что няня недовольна, буквально с порога. Дверь распахивается, едва я успеваю постучать, и она возникает на пороге с девочкой на руках.

– Припозднились вы, – упрекает она, смахивая с лица прядь спутанных волос мышиного цвета. На правой щеке у неё огромное фиолетовое родимое пятно, которое неизменно приковывает к себе мой взгляд. Оно занимает полщеки и очертаниями напоминает какой-то остров.

– Простите, задержалась. Больше такого не повторится. – Выдавливаю я из себя улыбку, стараясь не думать о том, что лицо моей дочери находится в нескольких сантиметрах от этого отвратительного дефекта.

– Постарайтесь уж, – отвечает няня. – Я не могу иметь дела с теми, кто не уважает моё время. Кроме вашего ребёнка полно других детей. Я заканчиваю в пять.

– Конечно-конечно, я понимаю, – говорю я, принимая из её рук свою дочь. Какая польза указывать няне, что времени всего-то десять минут шестого? И что бы такого важного она успела сделать за эти десять минут, интересно?

– В следующий раз мне придётся взять с вас денег.

– Это больше не повторится. – Снова улыбаюсь я, хотя мне так и хочется вмазать ей по лицу, на котором нет и намёка на макияж.

Няня почти выталкивает меня за порог, даже не дав возможности надеть на ребёнка уличную одежду. Естественно, оказавшись у меня на руках, девочка начинает верещать, и мне приходится чуть ли не бегом возвращаться к машине, прижимая дочь к одному боку, а её одежду – к другому.

– Чёрт, – бормочу я, роняя на свежевыпавший снег варежку. С трудом открыв дверцу, я усаживаю девочку в детское кресло. Она визжит, как поросёнок, из носа у неё вылетают сопли, прилипая к щекам. Ну почему дети такие грязнули?! Пока я пытаюсь её пристегнуть, она колотит меня по лицу и дёргает за волосы. Я испытываю непреодолимое желание завизжать в ответ, но прикусываю губу и считаю до десяти. Когда я оборачиваюсь, чтобы поднять варежку, у меня по спине пробегают мурашки.

– Это вы уронили? – спрашивает мужчина, протягивая мне коричневую рукавицу.

– Да, спасибо, – говорю я, одновременно замечая его прямой нос и тёмные брови.

– Тяжёлый день? – улыбается он.

– Ну, вообще-то да, – отвечаю я со смешком и смахиваю с лица волосы, надеясь, что выгляжу ещё более-менее сносно. На работу я всегда хожу при параде: собираю волосы в тугой узел или выпрямляю, подвожу глаза чёрным карандашом и регулярно наношу на губы блеск.

– Как она вас, – говорит он.

– Что, простите?

– У вас кровь на щеке.

– Ой, – только и говорю я, провожу рукой по щеке, и её начинает щипать. – Да она устала, бедная… Кажется, день немного не задался у нас обеих. – Я пытаюсь перевести всё в шутку, но тут сознаю, насколько нелепо я, должно быть, выгляжу. Причёска, бывшая ещё несколько минут назад аккуратно уложенной, растрепалась, щёки наверняка пунцовые от оплеух, которыми меня наградила собственная дочь. И плюс ко всему на ногах у меня нейлоновые колготки и туфли на высоком каблуке, несмотря на пронизывающий ветер и снегопад. В общем, образцовой матерью я совсем не выгляжу – но это не новость.

– Да ничего страшного. Могу себе представить, каково это.

У меня на этот счёт большие сомнения, но я помалкиваю. Смущённо улыбаясь, я киваю и делаю шаг к машине – внезапно у меня возникает желание как можно скорее смыться.

– А теперь за папой заедете? – спрашивает незнакомец до того, как я успеваю сесть в машину.

Я замираю, внутренне ликуя. Этот вопрос означает лишь одно.

– А папы у нас нет – мы вдвоём.

– Вот оно что, – произносит мужчина: теперь его очередь смущаться.

Тогда я решаю облегчить ему жизнь и, прежде чем он успевает сказать что-то ещё, выпаливаю:

– Я оставлю вам свой номер.

Он звонит на следующий день, и мы договариваемся о встрече. Поскольку я в этой жизни одна как перст, да и няню ещё поди найди, мне не остаётся ничего иного, кроме как пригласить его к себе. В его голосе я улавливаю колебание. Он бы наверняка предпочёл встретиться где-нибудь в ресторане или в баре – подальше от ребёнка и от квартиры, кричащей всем своим видом, что в ней живёт мать-одиночка. Однако потом он всё же соглашается. Да, он готов прийти. Почему бы не сегодня вечером? Звучит неплохо. Даже лучше, чем неплохо, – хочется сказать мне. Сколько же времени прошло с тех пор, как я проводила вечер с кем-то ещё, кроме неё? Даже и вспоминать желания нет.

Вечером она будто почувствовала, что что-то произойдёт: ноет, пока я её мою, и снова ноет, когда я переодеваю её ко сну, да ещё и есть отказывается. Когда она в таком настроении, просто нытья ей, конечно, мало: ей надо царапать меня, кусать, бросаться на пол, рискуя заработать синяки и шишки. Я подхватываю её за голову, чтобы она её себе не разбила, а она впивается ручками мне в лицо и сжимает щёку, насколько хватает её силёнок. Я вскрикиваю и прежде, чем сознаю, что делаю, наотмашь ударяю её по лицу. Непроизвольная реакция. Звон пощёчины эхом отдаётся во всём доме. Следующие пару мгновений стоит мёртвая тишина. Но только пару, потому что по их истечении она поднимает такой крик, что мне кажется, будто я глохну.

Я бросаю взгляд на часы, вижу, как уже поздно, и тоже даю волю слезам. Они текут в три ручья, обжигая мои расцарапанные щёки. Рефлекторно бросив взгляд в зеркало, я вздрагиваю при виде самой себя: опухшие глаза и пурпурные щёки с глубокими царапинами. И как же я теперь встречусь с этим мужчиной? Как я теперь вообще с кем-то встречусь?! Девочка всё ещё корчится на полу, а я распрямляю спину и смотрю на неё, чувствуя, как у меня подёргиваются пальцы. Во мне бурлит гнев. Это она во всём виновата! Как же мне хочется в неё вцепиться и зашвырнуть в спальню. Чем дольше я на неё смотрю, тем неистовее моя ярость, и, не в силах её обуздать, я истошно кричу:

– Заткнись, сопля зелёная!

В следующий момент я хватаю её за руку и волоком затаскиваю в спальню.

Не успеваю я захлопнуть дверь, как раздаётся стук из прихожей. Я цепенею – застываю как соляной столб. В дверь снова стучат. Я прислоняюсь к стене, а потом медленно сползаю по ней, пряча лицо в ладонях.

Он больше не стучит, а просто разворачивается и обращается в бегство. Я представляю, как он, перепрыгивая через две ступеньки, стремительно спускается по лестнице, выбегает из подъезда, садится в свою машину и захлопывает дверцу, вытирая со лба холодный пот. «Пронесло!» – думает он. Конечно, он всё слышал: крики, плач и всё остальное. Сколько он простоял за дверью? И что подумал обо мне? Больше он мне ни разу не позвонил.

Я издаю стон, тру глаза и оборачиваюсь в сторону спальни. Из-за двери по-прежнему раздаются рыдания – даже не рыдания, а всхлипывания и какое-то монотонное бормотание. В этот момент у меня нет ни малейшего желания её успокаивать: я не хочу её видеть, не хочу слышать. В этот момент мне лишь хочется, чтобы она была чьей-нибудь чужой проблемой. При этих мыслях я чувствую укол совести – вслух я бы такого никогда не сказала, но именно такие чувства мной овладевают. Подходить я к ней не хочу – никакой любви я ей дать не могу. Вместо этого я заползаю на диван, с головой накрываюсь одеялом и засыпаю.

Вторник

Орудуя расчёской, Хекла пыталась распутать образовавшийся у неё на затылке волосяной клубок, но, не достигнув цели, попробовала пригладить его руками в надежде, что никто этого бугорка не заметит. Затем она надела толстовку с капюшоном и перекинула через плечо школьный рюкзак.

– Я ушла, – объявила Хекла, проходя мимо кухни, где они как раз завтракали. Ей почти не верилось, что теперь это и её семья. Конечно, Хекла была здесь своей с тех пор, как себя помнила, но отныне ей больше не требовалось возвращаться в Боргарнес, когда выходные подходили к концу.

– Не позавтракаешь с нами? – спросила Сайюнн.

– Я не голодна, – ответила Хекла, надевая стёганую куртку на гусином пуху, которую они подарили ей на день рождения.

– Подвезти тебя? – поднял глаза от газеты Фаннар. – Хотя ты могла бы и пропустить занятия. Все бы отнеслись с пониманием к тому, что ты предпочитаешь остаться на денёк дома после таких новостей.

– Да нет, зачем пропускать? – Весь предыдущий день Хекла провела в четырёх стенах и, по правде говоря, с трудом дождалась возможности выйти из дома. – Пойду пешком, чтоб окончательно проснуться.

Фаннар поглядел на неё с пару мгновений, будто убеждаясь, что с ней всё в порядке, а потом снова углубился в чтение.

За последние месяцы Хекла привыкла к жизни в Акранесе. По матери она особо не тосковала и была рада, что у неё появилась нормальная семья, все члены которой встречались за ужином и вместе ездили в отпуск. Хекле даже не разрешалось отсутствовать дома после определённого часа, и Саюйнн с Фаннаром досадовали, если она этот «комендантский час» нарушала. Для неё такое положение вещей было в новинку, но, как ни странно, их замечания были ей в радость, поскольку являлись доказательством того, что им на неё не наплевать.

Направляясь в сторону школы, Хекла оглянулась, чтобы взглянуть на дом: теперь и она живёт в этом большом коттедже, перед которым стоят две машины, а на террасе имеется джакузи. Как же она завидовала Бергюру, когда ей приходилось возвращаться в Боргарнес – к Марианне. Одно только это имя вызывало воспоминания, которые она старалась прятать как можно глубже в самых потаённых уголках души.

Когда Марианна пропала в первый раз, Хекла три дня провела одна. В то время она была ещё совсем маленькая, и в её памяти остались лишь голод и страх, который она испытывала, когда спускалась ночь. Может, это были даже не настоящие воспоминания, а картины, которые она нарисовала в своём мозгу, зная, что так оно всё и было. Однако страх, который впоследствии посещал её каждый раз, когда она оставалась одна, Хекла забыть не могла. Второй такой случай она помнила очень ясно: она провела в полном одиночестве целую неделю, и никто этого даже не заметил. В десять лет, однако, она уже была в состоянии позаботиться о себе: ходить в школу и питаться тем, что оставалось в морозильнике, или стоявшими в кухонном шкафу консервами. Никто бы ни о чём не догадался, если бы не наступили выходные и за Хеклой не заехали Сайюнн и Фаннар. Тогда ей хотелось, чтобы Марианна вообще больше никогда не вернулась, чтобы она смогла навсегда остаться у них.

Хекла остановилась, чтобы выбрать песню из медиатеки у себя в телефоне. Надев беспроводные наушники, в которых зазвучал хит британской рок-группы Radiohead, она двинулась дальше. Когда она дошла до соединявшей две улицы пешей дорожки, кто-то схватил её за плечо.

– Испугалась? – засмеялась Диса. – Испугалась-испугалась! Видела бы ты своё лицо.

– Ничего я не испугалась! – Локтем отодвинув от себя Дису, она улыбнулась Тинне.

Девочкам было по пути, и чаще всего они и ходили в школу втроём по посыпанной гравием дороге, что тянулась вдоль ряда отдельно стоящих жилых домов. Однако сегодня утром Хекла не стала читать сообщения подруг, поскольку ей хотелось прогуляться одной, но теперь об этом не могло быть и речи.

Диса болтала без умолку – общительная и даже несколько дерзкая, она была полной противоположностью Хеклы, отличавшейся крайней застенчивостью и замкнутостью. Цвет своих кудрявых волос Диса определяла как каштановый, хотя на самом деле они были рыжими. Из-за этого Тинна откровенно насмехалась над подругой, хотя сама красилась в блондинку, будучи не вполне довольной своим натуральным цветом. Мама Тинны была ведущей новостей на телевидении, а её папа иногда приглашал их покататься на своей машине с откидным верхом. У самой Тинны, однако, это вызывало жуткое смущение: каким надо быть тупицей, чтобы купить машину с откидным верхом в Исландии?!

Тинна и Диса помогли Хекле забыть о том, что её окружает сотня других ребят, которые когда-то вселяли в неё страх. Благодаря подругам она научилась смеяться, а тревожность, которая неотступно преследовала Хеклу всё время, что она проводила в школе, пропала – по крайней мере, пока Диса и Тинна находились рядом.

Раньше Хеклы будто ни для кого не существовало – ни для одноклассников, ни для Марианны. Она была для них как невидимка. Марианна предпочитала, чтобы дочь сидела у себя в комнате и не путалась под ногами, дескать, и без неё проблем хватает. У матери бывали гости, периодически она уходила в загулы, а Хекла ощущала себя совершенно не нужной. У неё сложилось впечатление, что её рождение нарушило что-то важное в жизни матери, хотя, что именно, она и предположить не могла. Однако взгляд Марианны говорил яснее всяких слов, и отвратительное чувство отверженности не оставляло Хеклу ни на минуту. Со временем она осознала, что Марианна была немногим старше неё самой, когда забеременела, и это способствовало тому, что Хекла начала кое-что понимать. Но с другой стороны, она ведь не просила, чтобы Марианна её рожала. А раз так, почему Хекла должна расплачиваться за то, что не соответствует картине мира её матери?

Другое дело Сайюнн – она искренне хотела, чтобы Хекла была рядом: она всегда чем-то с ней занималась, разговаривала и несколько раз на дню спрашивала, всё ли у неё хорошо. Не лишь бы что-нибудь спросить и получить стандартный ответ, что всё нормально, – нет, её интерес был неподдельным, поэтому она даже переспрашивала, уверена ли Хекла в том, что всё действительно нормально.

Раньше Хекла завидовала своим подружкам, но теперь в этом не было необходимости: у неё были мама и папа, братик, новая куртка и мобильник – чего ей ещё было желать? В её душе сохранялась лишь малюсенькая крупица тоски по Марианне – она ещё помнила те редчайшие случаи, когда мать вдруг проявляла ласку и говорила ей что-то хорошее. Эта крупица тоски никак не хотела исчезать и, как червь, подтачивала Хеклу изнутри.

* * *

Сообщений от Дагни пришло целое море: ссылки на сайты, предлагавшие обслуживание банкетов, советы как украсить помещение и какой лучше приобрести алкоголь, предложения насчёт того, кто должен говорить тосты и какая музыка наиболее подойдёт для танцев. Эльма знала, что Дагни обожает организовывать подобные мероприятия, но даже не догадывалась, что сестра привлечёт и её к проработке малейших деталей. Какая разница, будут салфетки белые или васильковые? Хотя Эльма могла бы и предположить, что её ждёт, после того как побывала на днях рождения у сыновей Дагни – Александера и Йокюдля. Судя по изысканным тортам, разнообразным пирожным и огромным связкам воздушных шариков, можно было подумать, что отмечается знаменательнейшая веха в жизни мальчиков, например, конфирмация[8]8
  Конфирмация – обряд первого причастия у лютеран.


[Закрыть]. Разве нельзя было просто испечь бисквит, чтобы дети сами украсили его разноцветным драже? Эльма подозревала, что и в таком случае её племянники были бы счастливы. А может, даже счастливее: стоило только взглянуть, как самозабвенно они соскабливали глазурь со своих причудливо украшенных десертов. Также Эльма ни секунды не сомневалась, что их с Дагни отец даже не обратит внимания, белые салфетки на столе или васильковые.

Она начала было писать ответ, мол, так ли это важно, но сразу удалила написанное, вспомнив, что ей говорила мать в прошедшие выходные. А действительно, не слишком ли она резка с Дагни? Вероятно, она недостаточно любезна? Сделав глубокий вздох, Эльма снова стала открывать ссылки, чтобы составить своё мнение. Скорее васильковые салфетки, чем белые, скорее ягнятина, чем говядина, скорее торт-безе, чем французский шоколадный.

Когда она отправляла сообщение сестре, в дверь постучал Сайвар:

– Ты готова?

Когда они выехали в Боргарнес, начался дождь. В небе сгустились свинцовые тучи, кругом потемнело. У Эльмы даже возникло ощущение, будто она находится внутри какого-то серо-синего кокона. Крупные капли дождя стучали по лобовому стеклу, не оставляя «дворникам» шанса на передышку.

– Прямо в сон клонит, – пробормотала Эльма. – От этого звука.

– Спать сейчас не время, – отреагировал Сайвар. – Не забывай, что ты за рулём и везёшь ценнейший груз.

– Это тебя-то?

– Естественно. Бесценный груз.

– Постараюсь не уснуть, – пообещала Эльма. Сайвар не раз становился свидетелем того, как она начинала клевать носом, сидя на пассажирском сиденье. Шум мотора оказывал на неё некий усыпляющий эффект, так что в машине ей дремалось лучше всего.

– Она была совсем молоденькая, когда родила Хеклу, – всего шестнадцать лет, – сказал Сайвар после небольшой паузы.

– Кто отец, выяснить так и не удалось, верно?

О биографии Марианны им было известно крайне мало: только места проживания и работы, а также имена её ближайших родственников.

– Да, отца будто и не было вовсе – девочку зарегистрировали как Хеклу Мариённюдоттир. Вероятно, это не так уж и странно, ведь Марианне было всего пятнадцать, когда она забеременела. Возможно, отец был её сверстником. – Сайвар посильнее включил обогреватель, глядя в окно на фьорд, на берегу которого располагался Боргарнес. Немного помолчав, он изрёк: – И почему, интересно, люди селятся в Боргарнесе, когда есть столько других мест?

– Ты сам почему поселился в Акранесе, когда есть столько других мест? – немедленно отреагировала Эльма.

Сайвар был родом из Акюрейри[9]9
  Акюрейри – город на севере Исландии.


[Закрыть] и в Акранес переехал с родителями и младшим братом ещё в подростковом возрасте. Несколько лет спустя родители погибли в автокатастрофе, и братья остались вдвоём. О трагедии Сайвар никогда не говорил, а вот о своём брате рассказывал много. Того звали Магнус – для своих Магги, – и он проживал в интернате. Эльма ни разу не видела Магги без улыбки на устах, и при встрече он всегда заключал её в дружеские объятья. При этом воспоминании Эльма и сама невольно улыбнулась.

– Папе предложили работу в Рейкьявике, но мама о том, чтобы жить в столице, и слышать не хотела. Так что Акранес, видимо, стал идеальным компромиссом. Будь моя воля, я бы из Акюрейри не уезжал.

– Ну а почему ты не вернулся туда потом? – спросила Эльма, заранее зная ответ.

– Из-за Магги, – сказал Сайвар. – Ему нравилось жить в интернате, а я был слишком юн, чтобы заботиться о нём без чьей-либо помощи.

– Надеюсь, ты о своём решении не пожалел.

– Абсолютно, – улыбнулся Сайвар.

Эльма снизила скорость, когда они въехали на мост, ведущий в Боргарнес. Городок выглядел очень привлекательно. В обрамлении гор и холмов, он являл полную противоположность равнинному ландшафту в Акранесе. Когда Эльма была помоложе, они всей семьёй иногда ездили в бассейн в Боргарнес – особенно после того, как там установили три водных горки. После купания они лакомились булочками с корицей и сахарной глазурью в парке Скатлагримсгардюр или ехали в ресторан при заправочной станции «Хиртна» за хот-догами. В тех воспоминаниях Эльмы Боргарнес был всегда наполнен солнечным светом, что само по себе невероятно, поскольку в Исландии солнечная погода – большая редкость. Видимо, в глазах ребёнка мир представал гораздо более лучезарным.

Бывший коллега Марианны не смог поделиться с ними никакой стоящей информацией, разговор получился довольно коротким. Длинноволосому парню, который являлся сыном владельца компании, было немного за двадцать. В одном ухе у него висела серьга. Он рассказал, что Марианна поехала домой в полдень, как и всегда по пятницам. Ничего странного в её поведении молодой человек не заметил. С Марианной он особо не общался, и дружбы они не водили. В целом, он повторил те же показания, что давал весной.