Книга: Волшебный хор - Евгений Кремчуков

Некто рассказывает здесь... Рассказывает о том, что что-то происходит в этом городе... кого-то в чем-то обвиняют... сажают в СИЗО...

Присутствуют в романе и штампованные "странности" и "красивости", такие, как например:

"предвыборный головорот", "осень году тому выпала совершенной"...

Меня, тем не менее, больше всего заинтересовали некоторые факты и цифры, тут и там рассыпанные по тексту произведения, такие, например, места, где автор сообщает нам, что на "на Земле жило за всю историю человечества 108 миллиардов человек"... А ведь это не так уж и много, по сравнению с теми 8 миллиардами, что живут сейчас, -подумалось сразу же.

Я не уверена, что автору удалось уклониться от всего перечисленного, да и его писательский стиль мне не очень понравился, но актуальный сюжет открывал широкий простор для его собственных и – рикошетом – читательских размышлений: школьного учителя истории обвинили в оправдании нацизма и одновременно в домогательствах. Сам учитель Михаил Протасов присутствует в текте фигурой за кадром, размышлять приходится его другу детства Дмитрию Барвину, мучимому идеалами верной дружбы и одновременно нравственными сомнениями. Вокруг этих двух центров и вращаются воспоминания, поступки, диалоги героя с другими персонажами (жена, сын, начальство, монастырский старец, пожилая учительница, воспитавшая Протасова, и другие не столь благостные герои нашего времени). Что-то из этого воспринимается как уже привычная реальность (доносы, обвинения, общественное давление, комментарии случайных читателей n-ской газетенки в стилистике «Я не в курсе, но осуждаю…»), что-то – как вставки-отступления (исторические, квазифилософские, житейские), что-то читается как классика (что-то проскальзывало прустовское, борхесовское, возможно, толстовское), что-то активно не нравится (футбольная тема, религиозные линии, еггология, японский старт, метафоры шариков-пузырьков), но по-любому что-то в книге цепляет. Несмотря на общее детское прошлое, Протасов остается Другим, его душа - «потемками».

Рожденных, как автор, в 1978-1980 гг. я воспринимаю как «рубежное поколение», в ментальности которых странным образом смешались идеалы советской социализации и «новая русскость». В жизни это не обязательно приводит к внутренним и внешним конфликтам, и сорокалетние обычно неплохо приспосабливаются, но для героя эта раздвоенность становится критической в самоопределении. Собственно, книга и отражает его внутренние попытки прибиться к какому-то из этих двух берегов, «развидеть» друга и истину. Конец книги был, к сожалению, предсказуемым и, начиная с какого-то момента, я его просто ждала. Гораздо интереснее для меня был, да так и остался вопрос – как дальше будет жить Баврин, хотя, наверное, и здесь ответ вполне очевиден. Рекомендовать книгу не буду, такие сюжеты требуют исключительно собственной мотивации.

Описать сюжет книги невозможно. Оставим эту задачу официальной аннотации и поговорим о другом - о начинке. Я убеждён, что роман Кремчукова воспринимается по-разному в зависимости от бэкграунда людей. Одни увидят в нём политический подтекст со всеми вытекающими, другие посмотрят на него как на попытку пофилософствовать, третьи заметят стык этих тем. Отнесу себя к третьим.

У каждой главы есть свои важные вопросы, но красной нитью через все проходит один: способен ли человек остаться верен себе и своим ценностям, когда ветер истории пытается залезть в душу? Распутывая клубок, можно наткнуться на множество сопутствующих тем: что есть дружба и предательство? Как работает наша память и история? Как жить, когда не ты меняешь время, а время меняет тебя?

Итак, для меня "Волшебный хор" стал книгой про самопожертвование, решение о котором принимается через глубокое самокопание. Именно этими рассуждениями грамотно и интересно наполнен роман. Проблема же его в том, что за рассуждениями растворяется сюжет: он буквально отходит на задний план, тормозя развитие. А нужно ли тут активное сюжетное развитие вообще? Вот в чём вопрос.

На мой взгляд, Кремчуков немного потерял канву, но выправил ситуацию глубокими темами (думается, вокруг них и было всё задумано). Оказывается ли книга по-хорошему дерзкой? Нет. Интересна ли книга на выходе? Скорее да. Вот такой парадокс. Возможно, в этом и есть волшебство "Волшебного хора", что чем-то он цепляет, но чем - понять сложно.

Книга Многолика Многогранна Многослойна Многоритмична Многочувственна Многоструктурна Многокопозиционна Многоэмоциональна

Прошлое в форме памяти никогда не  едино и не единственно, оно раскинулось внутри множеством самых разных прошлых, кварталами нерегулярной застройки, в которых громоздятся друг рядом с другом, вместе, на расстоянии слова или взгляда, совершенно далекие, казалось бы, – годы, и жизни, и люди.

Я влюбилась в слог Кремчукова. Мне очень понравилось как он пишет.

На просвет утро выглядело неоднородным, волокнистым. Будто начинали его ткать одни руки, потом сменились другими, третьими. Приблизишь к глазам – здесь нитка времени поплотнее, тут поветше, там стежок пропущен, а здесь – вообще пустой воздух или что там у времени вместо воздуха.

Я последнее время стараюсь читать и современных русских писателей. Хотя раньше скептически к ним относилась. Стереотипы вещь гадкая и въедливая в человека, но побороть можно.

Очень понравилась его подача текста.

Ты никогда не обращал внимания?.. – продолжая, берет слово другой. – В лесу или в роще, в сквере даже, когда и ветра, кажется, нет совсем, ни дуновения – а  несколько листов у клена или тополя, липы, неважно, вдруг начинают сами собой колебаться; соседние листы неподвижны, на одной веточке с этими, рядом, а несколько, ну сколько их там, два, три – они словно бы оживают сами собой, да?.. Тогда начинается ветер. 

И это совсем не про лес, не про листья.. А про силу голоса (не в музыкальном плане) человека. Как один может ‘всколыхнуть’ так, что к нему подключатся другие и тогда начнется ‘ветер’..

Это всё внешняя оболочка романа, за которой скрывается поэзия будней. Друга сажают в тюрьму, но новость будто и не шокирует главного героя. Прежде чем предпринять какие-то действия, Баврин размышляет, а можно ли считать другом человека, с которым уже три года не общались? Не тень ли это детской привязанности? А что такое дружба вообще? А если и друг, что, если на самом деле виноват? А если и виноват, не нужно ли помочь другу вопреки?

Все эти размышления и робкие попытки выручить друга проходят на фоне ежедневной суеты. Баврин ходит на работу, участвует в малонужных совещаниях, встаёт пораньше, чтобы спокойно съесть свой бутерброд в спокойствии, празднует день рождения сына, встречает старых знакомых. То, чем мы все занимаемся каждый день. И то зло, которое проходит на фоне и вроде бы глубоко трогает Баврина, столь же малозначительно сказывается на внешнем поведении героя, как зло, окружающее нас, сказывается на нас самих.

Баврин - совсем не обязательно положительный персонаж. Он вроде бы и неплохой человек, добрый семьянин, и искренне пытается помочь. Но при этом его легко можно назвать малодушным, апатичным, лицемерным, мелкотравчатым, и это подмечает даже его сын. Но почему тогда мы считаем положительными персонажами СЕБЯ? Разве не все мы немного баврины?

Мне было бы любопытно почитать, например, более развернутую полемику автора с самим собой на тему, были ли немецкие офицеры преступниками или людьми, верными присяге. Или углубиться в размышления главного героя, который пытается сравнить того Протасова, которого он знал, с личностью, осужденной и растиражированной в СМИ. Ну или хотя бы увидеть четкую линию того, как главный герой от стадии отрицания через боль и протест приходит к принятию. В книге же скачок от "Он не мог!" до "Блин, а, может, и мог..." происходит почти мгновенно. При этом в итоге мы не приходим ни к какому финалу, потому что с точки зрения следствия Протасов остается виновным (точнее, подозреваемым на конец повести), с точки зрения Протасова - он невиновен, а Баврин так и не определился. А так как у нас, читателей, на руках нет ни одного "пронацистского" поста, ни одной цитаты, мы также не может сделать никаких выводов для себя и вынуждены пассивно наблюдать за всем происходящим.

Ставлю три звезды, потому что текст читаемый, понятный. Но ни перечитывать, ни рекомендовать "Волшебный хор" мне не хочется.

Кормак Маккарти. Дорога

«Об аресте Протасова Баврин узнал в Идзу, префектура Сидзуока, за осмотром местных достопримечательностей». Фраза, открывающая роман Евгения Кремчукова «Волшебный хор», готовит читателей к тому, что одним из неявных мотивов этого поэтичного текста будут вопросы необратимости и дуальности происходящего: пока один любуется экзотическими красотами далекой страны, второй осматривает пространство, сжавшееся до стен тюремной камеры. Пока один облечен некоторой властью, второй лишен возможности контролировать собственную жизнь. Пока один подчиняется ходу и духу времени, второй пытается его перенаправить. Но главное не то, как мы воспринимаем момент «здесь и сейчас», а то, как контейнирует настоящее и работает с ним наша память — у каждого по-своему.

«В момент события оно происходит. Впоследствии, уже произошедшее и прошедшее, событие раскрывается (в воображении, воспоминании, пере-живании, о-смыслении, etc.). Полнота события возможна, только когда оно уже находится в прошедшем, когда оно совершенно совершено и невозвратимо, когда оно — утрачено. Чтобы обрести полноту — необходимо утратить. Решение: минуты, которые ты проживаешь как будущие воспоминания о них. Обнимая внутри их снаружи».

Митя Баврин уверен, что у них с Мишей Протасовым одни детские и юношеские воспоминания на двоих. Не мог Протасов, такой знакомый, такой безобидно чудаковатый, такой нездешний, совершить настоящее преступление — что бы ни говорили окружающие, о чем бы ни судачили в интернете. Баврин точно знает: это какая-то невероятная, нелепая ошибка. И чувствует необходимость разобраться в ситуации и по возможности вытащить друга детства из тюрьмы. Но чем дальше Баврин погружается и в случившееся, и в смешавшееся с ним разноуровневое прошлое, тем меньше у него ответов на все возникающие вопросы. И даже странная общая тайна, не разгаданная когда-то Митей, спустя много лет изменит жизнь Миши. И такой знакомый, такой безобидно чудаковатый, такой нездешний Протасов уже не кажется понятным, на всех слоях осознанности прочувствованным и простым, как футбольное поле, где несколько поколений Энска пинало, пинает и будет пинать пыльный мяч.

«Волшебный хор», написанный по всем канонам большого романа, обращается к нескольким дихотомиям одновременно: явное/привидевшееся, детство/зрелость, желаемое/необходимое и — без этого никуда — человек/общество, человек/институция, человек/государство. Рискуя карьерой и отношениями с окружением, выбираясь из уютного, почти герметичного мирка собственной семьи, где вот-вот появится еще один Дмитриевич, Баврин выступает с позиции простодушного рыцаря, опирающегося на нравственный кодекс внутри и звездное небо снаружи. Но с момента, когда пришли новости об аресте Протасова, собственный категорический императив Баврин постоянно пропускает не только через сформированные за годы принципы, но и сквозь запечатанное в памяти восприятие себя и других в разные годы. И оказывается, например, что Энск Баврина, Энск его друга, Энск их одноклассников и даже Энск Митиного сынишки — это все разные города, образы которых каждый обнимает внутри средствами собственной памяти. И значит, разные люди ходили по этим улицам, играли в футбол во дворах, читали новости и обменивались сплетнями. И чем индивидуальнее эти впечатления, тем парадоксально сплоченнее становятся подавляющие своим колышущимся в такт большинством незнакомцы, позволяющие чужой версии событий замещать их собственную систему суждений. Чужая душа — изустные потемки из старой поговорки — и правда представляется иллюзией, подсвеченным вечерним солнцем облаком. Память личная, память коллективная, память историческая. Все это можно персонализировать и одновременно обобщить. Объективировать и субъективировать. Но что осядет на стенках и донышке сознания — бог весть.

«Подобно тому, как волшебные иллюзии Арчимбольдо, притягивая околдованный взгляд, представляют нам облик в месте, где мы уже готовы его увидеть, так же и облики облаков совпадают лишь с тем, что мы сами заранее в них предположили. Пытаясь очеловечить для себя эту влекомую ветрами небесными — высоко над белым светом, над тьмой ночною — иную жизнь, думал он, мы никогда не сумеем проникнуть сквозь ее прекрасные формы, сквозь очерченные нашими собственными глазами границы. Не сумеем обнаружить неведомого нам, что совершается втайне по ту сторону границ».

«Человек воображает, будто именно он установлен в центре мироздания, окруженный мириадами декораций».

Тоскливый крик зашоренного человека. Человека из прошлого. А мы должны быть новыми, готовыми создавать миры. История как слой романа для меня оказалась неудачной.

«И вот – заранее прошу простить мне следующие два слова – «интегральная сумма» всех этих зазоров, разниц, смещений и называется судьбой».

Что-о-о? Да никогда не прощу. Судьба?! Это так бесконечно далеко от действительности, аж дух захватывает. Вставка истории про Неверовского проходит через всю книгу. Для меня это не история поражения, но победы. Для автора – пример отступления, хоть и сражаясь. История обвинения в экстремизме заранее плохо пахнет, потому что автор не объясняет в чём конкретно было дело, то есть оставляет «изюминку», зацепку, чтобы удержать читателя. Для интернет обывателя этого достаточно чтобы вынести человеку приговор. Но читатель-то знает, как легко у нас народ готов охаять незнакомого человека с подачи другого, не вдаваясь в подробности. Поэтому будет второй раунд: обвинения в домогательствах. Неприятный осадок, как будто я сижу за партой в первом классе и не могу уйти, не могу объяснить, что всё это уже знаю. Для чего это всё? Люди, читающие эту книгу обязаны понимать, что такое хорошо и что такое плохо. А те, кому нужно ещё один раз в первый класс, эту книгу никогда не прочитают. Поэтому вопрос, а для кого эта книга?

«Рита вошла на кухню с едва-едва приоткрытыми – будто в режиме микровентиляции – глазами»

Как это развидеть? Двенадцать тезисов о настоящем, несмотря на их кажущуюся с первого взгляда сложность, рассуждения об очевидном. Причём даже сложнее, чем в каком-нибудь ведическом трактате. Зачем?

«Но существует и еще одна проблема. Закавыка тут в том, что «Платон мне друг», понимаешь?.. – а дружба дороже истины».

Друг должен поддержать во всём или попытаться остановить вовремя? Какой же друг, если три года не общались? А никакой. На протяжении всего романа, Баврин останавливается перед чертой, за которой реальный риск. Уже в середине книги всё было до оскомины понятно про недовольных учеников. Учителей уже пора защищать от абьюза.

«Глаз человеческий, говорит, отче, видит то, что способен увидеть»

А сознание осознаёт, только то, что может осознать.

«народное православие архаично, тоталитарно и, не удержусь от красного словца, хронически хтонично»

В момент, когда читатель с подачи автора начинает оправдывать Протасова, подключается религиозный вопрос. Как всё было на самом деле, читатель не узнает, потому что, как уже было сказано, это не важно. Волшебный хор своры собак вынес приговор кошке.

Я даже не читала её, я медленно цедила текст самыми мелкими глотками, чтобы успеть растянуть удовольствие и рассмотреть все эти невероятно составленные предложения, насладиться удивительным и гармоничным, особенным, действительно «волшебным» выбором слов.

Бывают авторы, которые умудряются писать прозу, как поэзию. Евгений Кремчуков однозначно относится к числу этих удивительных мастеров!

Причём форма здесь, что удивительно, совсем не заслоняет собой содержание. Ни большое - смысловое, глобальное, которое вытекает из сюжета, и которое принято называть содержанием книги. Ни мелкое, маленькое - которое прорастает повсюду в истории, и заполняет её массой смыслов, выраженных в сравнительных оборотах, метафорах, фразах, в которых автор мимолётно размышляет о чём-то, прежде чем вернуться к сюжету. В этой книге прекрасны обе составляющие.

Про первую подробнее даже упоминать не буду - кому нужны спойлеры. Скажу лишь, что по первому образованию я учитель, и это та самая профессия, которую я очень долго считала своим призванием. Поэтому и тема книги ни в коем случае не является для меня проходной - простой или не слишком важной. Она царапает по живому, достаёт до внутреннего оголённого нерва.

И тем удивительнее, что настолько непростую тему автор смог одеть в такие слова,  рассказать таким языком, что хотелось продлить чтение насколько только получится. Не покривлю душой, если назову это особенной магией. Магией литературного мастерства.

Именно эта магия пронизывает страницы насквозь и составляет ту самую живую ткань повествования, которую потом долго и бережно хранишь в памяти, дочитав историю. «Волшебный хор» невероятно щедр в этом плане к своему читателю. В нём сокрыто невероятное множество сокровищ.

Серьёзно, количество закладок, которые я сделала в своём экземпляре книги (пока что только в электронном) исчисляется сотнями! Я взялась было выбрать самые лучшие цитаты, чтобы сохранить их здесь, на Лайвлибе, но поняла вдруг, что это задача, которая мне не под силу - они все хороши.  И сам факт того, что подобная проблема вообще возникла уже очень многое говорит о том насколько ценным является для меня этот текст.

И да, я уже очень хорошо понимаю что это значит лично для меня в перспективе - сталкивалась с подобным раньше. Это означает то, что книга со мной надолго. Я точно буду читать и перечитывать её ещё не раз, буду возвращаться к ней снова и снова.

Так что огромное спасибо «Большой книге 2023» за такое прекрасное и ценное знакомство, и с книгой, и с автором.

Уже заказала себе бумажный вариант, скоро он появится у меня на полке.

Ну и в рамках голосования за финалистов, возможность которого нам любезно предоставил Лайвлиб, мой голос, разумеется, тоже улетает к «Волшебному хору». Для меня это самая лучшая книга из всех представленных в нынешнем году.