Читать книгу "Табуретовка. Второе издание"

Табуретовка
Второе издание
Евгений Триморук

Редактор Юрий Петрович Бень

© Евгений Триморук, 2018

ISBN 978-5-4493-5292-7 (т. 2)

ISBN 978-5-4493-5291-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Автор:

Триморук Евгений

Электронная почта:

trener200686@mail.ru

trener200686@gmail.com

ТАБУРЕТОВКА

Даже из обыкновенной табуретки можно гнать самогон.

И. Ильф Е. Петров «Золотой теленок»

Никто из многочисленных жителей дворов города Рабнеры, насколько знал юный Евгенов, никогда не признавался в пьянстве. Толпились у различных ларьков. Захаживали к соседкам, которые занимались нужным промыслом. Клянчили. Накапливали долги. Но все равно открещивались. И даже Дмирский, дважды проходивший лечение и один раз кодировку, отрицал это, охаживая пасынка то твердой кружкой, то нетвердой хмельной рукой, приговаривая что-то на своем трансатлантическом и космическом языке.

Сам Евгенов решил, что не будет себе и другим врать в классе девятом, когда изрядно подсластил собственную кровь багровым первачом, после чего окончательно признав за собой право первого – еще тот аристократ – начинающего пьянчуги и алкоголика с богатой витиеватой родословной. Впоследствии, уже поступив в университет им. Е. Д. Трембок, Евгенов выдумал категории, уровни, мастер-классы и цветовую палитру, как в восточных единоборствах, для всех желающих и хоть сколько-то привязанных к искусству излишнего пития. Бутылка «Статичной» водки – девятый дан или желтый пояс. Бутылка неизвестной водки, запиваемая дистиллированной водой – восьмой дан и, соответственно, оранжевый пояс. (Ох уж этот дистилят). А сотворить ерша – это уже следующий уровень превосходства – красный пояс и седьмой универсальный или исключительный. Промежуточные, кандидатские, подготовительные – каждому соответствовала «Потусторонняя грамота», медаль «Алко» за «Хмелость» и орден «Его Синейшества». Были другие бонусы и баллы за велеречие в подпитом состоянии (чуть ли не ораторское искусство с препятствиями), за здравость суждения во время оно (разрешение политических и философских вопросов), за выдержку в похмельном состоянии (тут от бутылки и выше). Целые уровни (по примеру масонских) выдумывал молодой Евгенов, достигший третьего дана, синего пояса первой степени и зеленого второй. Сам себе вставлял палки в кривые колеса телеги непосильных задач. Квесты: найди заначку в пять шагов; собери на бутылку в девяти комнатах; выговори «Пиджак с разворотом с переподвывовертом» после второй бутылки.

Евгенов изощрялся на всю Рабнеровку.

Здесь студенческое сообщество не знало лучших времен, эпох и эр… (Рычащие также не обошли стороной). А к третьему курсу Евгенов рассчитал, что выгоднее покупать спирт и смешивать с чем-нибудь. Вот тут он разошелся в названиях: Вишневка, Черешенка, Клубничка (для самых стойких); Гомеровка, Ганнибаловка, Цезарка (злостная перцуха); Дрёмовка, Трёмовка и, наконец, кто ж откажет себе в самолюбовании, – Евгеновка (подарочное издание). Цветочная, луговая, персиковая – какие только названия не приписывал Евгенов даже в те минуты, когда вдруг оказывался перед полицейским патрулем или в отделении перед участковым Шибашовичем, который (вначале хмуро и смуро, а позже с каким-то подозрительным прищуром) присматривался к постоянному гостю в своих дремучих владениях, где местные обитатели были давно известны и часто мирно дремали по скамьям и шконкам.

И много чего еще выдумывал озорной Евгенов. И долго мог бы творить. Но мы не сказали главного: очень хотелось Евгенову по-настоящему, как ярому пьянчуге, в подтверждение своего статуса, поймать пресловутую белку – высший знак отличия, черный пояс и первый дан, и орден «Его Синейшества» первой степени. (Хотя и это не в счет). Ту загадочную и неуловимую белку, о которой так часто говорят, но которую никто не видел. Потому говорят о ней несусветную чушь, от которой даже романтичный Евгенов брезгливо отмахивался, так как терпеть не мог готовых ответов, тем более слышанных им не один десяток раз. Такое может, наконец, и надоесть, не правда ли, дорогие друзья? И сколько Евгенов ни старался, никак ему не удавалось поймать эту пресловутую сказочницу, да и сойти с ума не получалось. Пару раз, конечно, что-то подобное мелькнуло… То ли сумбур, то ли абсурд. Сложно сказать. Евгенов сам себе присудил позорную утку «Селезень» (или, как называли соратники, «Зелезень»), и почти успокоился.

И вот пришло время бухущему (и впредь бухающему) дипломированному (в армию Евгенов призван не был, так как умудрился не быть исключенным из университета имени Е. Д. Трембок за исключительные способности, за понимание как дисциплин, так и преподавателей, которые со своей стороны не единожды его подлавливали в компании со своими коллегами, яростно обсуждающими учебную программу) специалисту отправляться на Север, где спиваются, как говорят в народе и ученом мире, быстрее и чаще. Надежда влекла Евгенова неустанно вперед.

Здесь и начинается настоящая история. Уж простите за нудные подробности. Евгенов томился отсутствием былой прибыли от своей хмельной индустрии: ни магазинов, ни ларьков, ни сотрапезников; категорически и катастрофически не хватало денег, чтобы добыть заветные пять литров спирта. Вы не представляете, в какое отчаяние и трезвость впал наш герой. Никакие стимуляторы не приносили того радостного подъема, который приносил крепкий алкоголь. Никакой злости и агрессии на второй бутылке водки. Даже «Статичная» казалась плодом искусного воображения механического мозга. Где уж здесь спиться, когда чистый таёжный воздух очищает голову в полчаса? Куда же, когда некуда скрыться от настоящих людей, готовых в любую минуту поддержать и прийти на помощь, если ты корчишься в судорогах от нестерпимой тошноты и рвоты?

С подобным проявлением непрофессионализма и человеческой слабости Евгенов, безусловно, мириться не собирался. Однажды (в который уж раз), глядя на редко торчащие трубы соседних домов и бескрайний ядовито-зеленый таежный горизонт, он решился. Подготовил проект. Поговорил со спецами. Заказал учебники по органической химии. Даже прорвался в местную библиотеку, где оказался чуть ли не единственным совершеннолетним читателем. Библиотечная дама-старушка оказалась очень активной в вопросе поиска источников… Евгенов просил одно, она рекомендовала другое. Он ей третье, она на чай зовет. Он молчит, она тараторит без умолку о современной безграмотности. Евгенов и плюнул бы, да не умел. Евгенов и сказал бы, да как-то язык не поворачивался. Евгенов бы, наконец, написал, но помощницу угораздило преставиться. Возраст! Но мы отвлеклись.

Почему, собственно, в библиотеку повадился молодой Евгенов? Еще в университете, впервые он попал в библиотеку по чистой сорокаградусной случайности, только потому, что находился под призрачным влиянием закадычного (с двух рюмок строчит «Марсельезу» или «Интернационал») однокашника Навозова (или Навозина?), в будущем настрочившего нечитаемую похабную брошюрку «Аврал в цвету и под коровьим хвостом, когда из-под струится пар благоуханный». (Короткое название, наверняка, так еще была приписка и подстрочник, и долгое объяснение своей скучной и нелепой философии (как и жизни), своими корнями уходящей в плебейскую ересь желтушного жулика где-то из, откуда ни возьмись, дикого мирка).

Да, Евгенова в сельце Блажь (бывшее Мамино) интересовала библиотека по простейшей причине: там недавно установили интернет. Медленный. Древний. Но хоть как-то работающий. (Ох уж эти библиотеки; сколько европейской любви и продажного счастья позволял Евгенов себе в свои лихие студенческие годы). И, как по волшебству, в сарае в один прекрасный и весенний день появился дымок… Хлипкий, тонкий, жиденький дымок.

– Наконец-то, сопьюсь, – заявил сам себе гордый и довольный Евгенов, выпивая штоф ядреннейшего первака. Хлопнул раз, хлопнул другой – ни в одну слезу. И расстроился, и задумался. О любви. О смысле жизни. О творчестве. О Вселенной. Все, в общем, как обычно, в рамках геройской решительности. И вдруг в глазах побагровело от дури. В жилах потекла дичь. Что-то втесалось. Что-то забурчало. Где-то жахнуло-хлопнуло. И поперхнулся Евгенов, и вскашельнул, и отключился. Потом три дня отходил от первичной процедуры… И мерещилось ему мутное и смутное, дикое и икотное, страшное и ражное. Да какой черт не приснится творческому дураку! И гадал, и ждал, и, что со всяким может быть, даже сквозь зубы цедил. И увидел с утра он пухлую и упитанную бабу. И даже сморозил с дурноты:

– Вот она, белка. – И растаял, как блаженный перед молитвой… И видел он сны стопудовые. И ласки медово– медные. И пыхтенье с гундецой. – Нет. Не белка. – Осознал Евгенов при пробуждении в здравомыслии, смотря на широкий торс внучки библиотекарши. Жуткая досада взяла Евгенова. Евлапия же твердая, как долото, что в руке, что в позвонке. Она же лупит хлестко, как умелый боксер. И испугался Евгенов не на шутку. Дважды убегал из избы. Трижды притворялся спящим и хмельным, да не тут-то было. Образованная попалась, с приворотом да с апломбом. Что ни слово, то указ. Что ни фраза, то философия. Что ни речь, то система. Поперек ни взглядом, ни жестом ни сядешь, ни ляжешь. Понял Евгенов, что попал в жуткий анекдот, анекдоты порой сам любил присочинить. Вот и вернулось, как говорится у рабнеровцев, с приходом да с приплодом.

Чаще стал пропадать в сарае разгульный Евгенов. День-неделя, месяц-год, плюнул, вышел из ворот. И вернулся —за штрафной.

– С таким счадом далеко не убежишь, – думал Евгенов дорогой, – как уйти от такого чуда знатного, тут же ни жизни, ни смерти – одна фантазия, да и та не твоя. Тут тебе расскажут, как делать, там – как думать. Здесь навяжет мне бабскую ахинею, так хоть плачь. А ведь как быть мужику? Без своего упрямства окосеешь. Она ж всю творческую натуру исказит, – думал Евгенов дорогой, нарезая круги вокруг двора и уже второй раз заглядывая на полштофа в сарай.

– Куда идти? В Дядино? В Бабино? В Тятино? Там похлеще найдешь. В Сисино даже страшно. Там совсем содомия. А Лапа, Медвежья, – хотел добавить Евгенов, и оглянулся, – уж как-то как бы прижилась, – добавил он неуверенно. Груба, как сатана, да на свой глаз умна. Ей глупость не вкрутишь. – Тут Евгенов как будто что-то вспомнил. То ли слух, то ли байка. Жил в деревне Белослав, который пользовался странным молчаливым уважением в деревне и в округе. Мужики, при виде его, расходились. Бабы меньше сплетничали. Дети не озорничали. Даже собаки замолкали.

– А мне что, – подумал Евгенов, – я здесь новенький. На дурака и смерть легка, – он и кинулся в ноги к старожилу Белославу, давно, все-таки или видимо, заприметив в его дворе красоту скрываемую. Перед собой покривил мыслью Евгенов. Да сомневался, потому что знал народ непьющий, тайный, где настоящие русские живут, со своим веданьем иначе смотрят на таких, как он, городских и мутных. Понимал Евгенов, что для них он, алкоголик со стажем, как иностранец варварский, как любой толерантный европеец, хоть с лысым торсом, хоть лицом с навозом…

Дед при виде Евгенова крякнул, как будто гаркнул.

– Ишь, горишь…

Тут не сказка сказывается, тут каждая девка по-своему целится. Кто под прицелом, тот и целый. А если иначе, лови удачу. Проста да крута. Целый двор добра. Взяла замуж дурака, да и с первака…

Хоть и чужак, а внучка Белослава положила свой глаз на Евгенова, да из скромности не подавала виду.

Выбрала сразу как полезную заразу. Евгенов где пригляделся, где согрелся – и за старое…

Всё собирает, все гонит, то кору, то коренья, то листья – все пробует для вкуса, для цвета, для запаха.

А у Евгенова возраст. Он уже давно должен бы окочуриться счастливым. К тридцати похмелье не самое сладкое и легкое. А не отпускает. Евгенов не спит. Евгенов считает. Евгенов соображает. Разбирает аппарат. Ищет добавки. Выискивает нечто необычное. Дерева, листвы, кустов кругом хоть всю деревню убаюкать. Да все не то. Тут травница подсказала. Тут водитель трактора подсобил. Тут девчушка десяти лет довела до пригорка, до луга, до скрытого поля. И не мог остановиться Евгенов, все думая о продукте, который его утешит и успокоит.

Страсть была одна у нашего Евгенова. Очень плохая страсть. Не любил он без закуски за стол садиться. И сейчас, как ни сядет «отдохнуть», всегда накрыто да порядком.

Уроженка Белославовых оказалась нрава хваткого, слова краткого. Где сказала, где намекнула, но Евгенов прикинул, и дальше пошел. А тут подоспели местные органы – Нехлебко и местные заправилы – Непотребко. Стали мзду просить. Евгенов и рад. Мол, бояре-государе, человек я не жадный, помогу, чем народ делится. Кто-то здесь откупился. Кто-то там. Евгенов все держится своей щедрости, хотя совсем о другом думает. Тут и Белослава к рюмке без хлебосольства не подпускает. Тут и сельчане подоспели: то одно, то другое. Где огород, где приплод. Евгенов и механика пристроит, и сантехнику (в деревне) место найдет. И коровник купит: молочная водка – совсем кумыс. Но все-таки Евгенов чувствует, что мечта удаляется. (Не напиться ему ни до белки, ни до смерти). Да все никак остановиться не удается, сосредоточиться. Вроде застолье-приволье, да как-то совсем несподручно выходит. Здесь жена потребует ласки. Здесь сосед попросит подсобить. Тут первенец-пострел уже поспел. Тут майор Нехлебко привезет подопечных. Где дровишек, где излишек. Те пристройку приспособят. Что-то как будто между собой шепнут, да и на совет наскребут. Мало ли, много ли, а тоже умную мысль ляпнут.

Со злости Евгенов стал гнать «Сталинку» под 55 градусов, думая, что наверняка скорчится к утру от ядрено чистого продукта, но и здесь не все шито-крыто. Приходит дочка соседа, говорит, мол, дядь Ев, пускай на прикуску ее отца-сорванца после восьми, как только с работой по двору сладит да мать погладит. Евгенов бы и почесал в затылке, да как откажешь. Уважить нужно. Да и сопротивление редкое со стороны мужика Игорька. Философ он. Такие общества ищут. Евгенов и рад послушать умных людей, невыговоренных. Если вдруг Игорек или подобные ему раньше времени явятся, выходит во двор Белослава (труслив Евгенов, чего таить, иначе бы и не сбежал от внучки библиотекарши, Евлампии Дмитриевны, а, казалось бы, такие схожие имена по первым буквам), Белослава и скажет гостю что-то заветное, хотя только ее вид внушал скорым мужикам уважение. Те вдруг и спешили домой. Вскоре и расписание установилось: раньше восьми в рабочий день не появляться. Но и позже полуночи тоже нежелательно, ибо Север, фонарей нет, каждый снежок – и тропа, каждый ливень – и дорога, а ночью гляди в оба да втридорога.

В другой раз заскочит к Евгенову молодуха-цокотуха с гостинцем, с рецептом (к слову, знатная приправочка, ушла на довольствие «Стойковской») да с намеком на скорую свадьбу с крепким по виду, хлипким по факту младшим Танталовым, Ярославом: трех здоровых мужиков одной рукой поднимал, а к девицам не прикасался. Вот и приворожила его сердобольная Евлампочка (да, та самая), не забыв упомянуть, что старое поминать не по-русски. Врет, наверное. Стыдоба ее взяла.

Ярослав очень ценил талант Евгенова и его продукт, поэтому был за старшего мастера по аппарату, жизнь прозрачную цедящему. Чуть ли не спал возле него, когда случай приходил; даже шалунов-мальчишек несколько раз отгонял, потому что замков Евгенов не закрывал: тут он совсем глупость учудил, пытаясь «Дворцуху» из подручного металла гнать, да вода вышла. Взрыв, конечно, не считается.

Были и затейники, повадившиеся на «рыцаря» трубного, самогонного, да Евгенов что-то новое приделывал, и лучше прежнего священная амброзия лилась: очень уж Евгенов чудо-белку хотел поймать, либо напиться вусмерть. И все не то и это не так, – удаляется пушистохвостая. Тень мелькнет – год пройдет. Тут Непотребко разберется с местным комитетом, желающий налог навязать, первак забирать, а по-старому – оброчить; а там второе и третье сельцо чуть ли не в сельпо превращаются. Глядишь – и в город Ерск продукт требуется. И дергается Евгенов во все стороны, сам как белка в колесе. И никуда как будто уже не деться.

И проснулся однажды Евгенов злой и дикий. И схватил топор. И выбежал на улицу. «Спалить бы все», – сверлило в его ясной голове. И хотел удержать эту мысль, как что-то убедительное и весомое. Да завод уже у него. Там подручный цех. Там лесопилка. Кора да коренья самогоноваренья. Счастливая Евлапуша, Евлампочка уже четвертого несет от Яруши, видать, «Стойкая» твердо марку держит. Евлампа-то еще что и подкинет из библиотеки, из рецептов древних – сколько всего в тайге чудодейственных трав пропадает.

Уже и в города везут цедруху. И сколько пристроек, гляди. Тут уже и настойки, и примочки, пропитанные отварами различными – Белослава управляет; и поспевает третьим. И люди вообще… Хоть бы воровать стали, что ли? Хоть бы по-человечески ухитрились, так нет. Другой народ, другой поворот. И то не умеют.

Думал, что дело в выдержке, в настое. Нет, оказалось другое. Все хотел Евгенов найти источник истинного блаженства, которое уж наверняка приблизит его и к белке, и в мир беспристрастно верный. Но не тут-то было. Может, дело в настроении, в слове каком тайном? И здесь промашка.

Напивался и засыпал Евгенов, а утром свеж, как огурец, крепок как грецкий орех, хоть дрова коли. В лес пойдет – километров пять пройдет. Тут как бы, друзья, и спорт. А уж колоть, да за собой волочь – тут хмарь прочь.

Может, по солнцу ставить аппарат? Или как бы лицом к солнцу, чтоб пригрело в натуральную температуру?

Решил Евгенов довести до ума процедуру, до 45, 50 градусов, чтоб аж распирало. «Сталинка» не считается – это продукт исключительный для личного пользования.

Не секрет, что порой секрета нет, – как-то задумался Евгенов. – Вещь всегда сама по себе проста. – Разливал он «Трупивницу», «Смаковку» да «Гладовку». И записывал в свой блокнот, подаренный супружницей – Ведь самое важное самое очевидное, – подсчитывал он, пролистывая страницы обратно, чтобы проверить старые записи, как заметил «Добавь перцу да прижми жену к сердцу».

– Сказал же ей, чтоб не лезла со своими байками, – подумал Евгенов, улыбнувшись. – Знаем мы вас, – вспоминал он, когда однажды ради забавы действительно так сделал. Когда-то с перцем еще в университете пробовал. Но там не пошла. И здесь не должна была. Вышло странно. Приехала местная медицинская контора и забрала все оптом. Местные мужики сдуру и полстакана не могли выпить.

Евгенов дальше записывает. То на солнце глянет, то носом по ветру поведет. Снова в блокнот. Еще запись: «Добавь ягоды красные да обними жену прекрасную».

– Совсем разнесло молодуху. – Улыбался Евгенов, когда возле его сарая оказались люди в форме, сделав заказ на год вперед.

В нескольких местах страниц вовсе не оказалось. Евгенов же привычки не имел вырывать листы, чтобы цельность блокнота сохранить, а лишнее и ошибочное можно и заклеить чем, и залепить. Нахмурился Евгенов.

– Говорил же, что дрянь ее советы. Одна покупательская способность и растет. – Прикинул. – И клиентура. Да черт с ними. Я же другого хочу. – «Возьми горенья дуба, да поцелуй жену в губы» – и ведь красными чернилами настрочила, поверх самого важного для Евгенова рецепта, поверх его «Табуретовки-3» и «Табуретовки-7». Почти идеальный вариант для своей мечты.

– Сейчас как поцелую в губы всей пятерней, будешь знать, как вмешиваться. – И дорогой размышлял. – Я же не лезу в женские дела, не даю советов, не поучаю. Почему меня все время лечат. «Не лечите меня жить», вспомнил он чьи-то слова, или это его были, только он забыл? – Так-так, или напоследок насладиться, приготовить все по рецепту, пусть знает, как мне палки в колеса ставить. – И уже выбивал дверь в доме. – Палки, палки, палки. Колеса. – Совсем странная мысль посетила Евгенова. Не печатная мысль по первому размышлению. Необъяснимая на языке по второму. То ли здесь колдовство, то ли зелье какое, но в дом Евгенов вошел без шума.

Говорят, в ту ночь в деревне крик слышался, как будто зверь воет. О втором вое помалкивали.

И проносилось былое и будущее в единстве своем необычном.

– Эх, Евгеша, Евгеша, – говорил 80-летний дед своему третьему внуку, – не все мечты масленица, – опустошая рюмашечку «Табуретовки-8». – Да и хрен с ним, с маслом.

Автор:

Триморук Евгений

Электронная почта:

trener200686@mail.ru

trener200686@gmail.com