Текст книги "Детки в клетке"

Евгения Кретова
Детки в клетке

Все имена и события, изложенные в книге, являются вымыслом автора, любые совпадения с реальными событиями случайны

Тогда

За три недели до похищения Ивана. Краснодар.

Глава 1

– Ветер поднимается, – мужчина в черной куртке с сомнением посмотрел на небо. Он стоял у старенькой «Тойоты» и неторопливо курил. – Связь опять будет барахлить.

– Не будет.

Второй мужчина, сидевший на пассажирском кресле, поежился и зевнул. Взглянул на часы: через тринадцать минут подъедет Марс. Стряхнув дремоту, он пробормотал:

– Скоро начинаем.

Мужчина в темной куртке кивнул: дело предстояло плевое – влезть в здание, вынести компьютеры, взломать сейфы. Все, что в сейфах, можно оставить себе, системные блоки отдать заказчику.

– Маркер взял? – первый повернулся ко второму.

– Естественно, – второй похлопал по внутреннему карману куртки.

Маркеры были нужны, чтобы пометить системники и потом не перепутать, какой из какого отдела вынесен. Так захотел заказчик.

У «Тойоты» появился худощавый парень в удлиненной куртке, постучал в окно водителя, поманил за собой.

– О, Марс, – протянул первый. – Все норм?

Они пожали друг другу руки. Парень сверкнул толстыми линзами на очках, сунул в рот пластинку жевательной резинки.

– Само собой. Выдвигаемся. Я первый, вы за мной. ОК?

Водителю было без разницы, адрес объекта он знал, так что в какой последовательности ехать не имело никакого значения. Для него. Марс храбрился и нервничал. Еще бы, первое дело.

Грузовик Марса двигался уверенно, на границе превышения скорости.

Первый мрачно отметил:

– Спалится Марс.

Тот, что сидел в полумраке салона, подался вперед, положил локти на подголовники переднего ряда кресел, устремил взор через лобовое стекло. Кивнул, соглашаясь:

– Не успеет. Тут постов ДПС нет и камер. А на патруль, надеюсь, не напоремся.

Он снова откинулся на спинку кресла, положил голову на подголовник и прикрыл глаза, прокручивая в голове операцию: войти в здание, быстро, не теряя времени, подняться на второй этаж, уйти вправо, по боковой лестнице наверх. Не задерживаться, количество жертв не имеет значения. Нужны кабинеты номер триста три, триста пять и триста восемь. Бухгалтерия триста десять, ею займутся ребята Марса, что трясутся сейчас в кузове. Его задача – системники. Вынести два, остальные – в окно. На всю операцию – восемь минут: на девятой появится полиция. Так что действовать придется быстро.

– Готов?

Машины припарковались в тени, у входа на КПП. Вместо ответа мужчина вышел из салона и направился к плохо освещенной будке. Он усмехнулся: когда умные люди поймут, что важные секреты стоит охранять не сельским секьюрити, он останется без работы. Он слышал, как за его спиной выгружаются ребята Марса из грузовика, как тягуче и в то же время уверенно устремляются за ним.

Он потянулся за пояс, вытащил из-за спины пистолет. Снял с предохранителя. Четкими, отточенными годами движениями, с ноги распахнул дверь будки и сделал два выстрела – охранники, не успев даже подняться со стульев, завалились на бок, рухнули с грохотом. Ребята Марса уже стремительно проскочили через КПП и побежали на второй этаж.

Шаг один…

Тело одного из охранников съехало со стула и повалилось на затоптанный пол. И тут же КПП и все здании разрезал пронзительный вой сирены.

– Черт…

Мужчина дернулся было вперед, к сработавшей тревожной кнопке, которую успел нажать охранник, успел придавить весом собственного тела. Но вовремя остановился – полиция уже едет. Надо уходить. Взбешенный, бледный как полотно Марс, матерился на улице, загоняя своих парней в кузов грузовика. Вскочив в водительское кресло, он ударил по газам.

«Осечка», – мужчина с болью представил, как сегодня будет отчитываться перед заказчиком. Он уже взял аванс, а значит, свою работу придется выполнить. С сожалением убрал пистолет назад в карман, направился к машине.

– Что-то ты не торопишься, – отметил водитель, плавно трогаясь.

Его пассажир хмуро отвел глаза: что ж, придется зайти иначе. Хорошо, что объект уже был в разработке у другого заказчика, и он начал работу. Сейчас это очень кстати.

Автомобиль неспешно двинулся по дороге, выехал с парковки уже под приближающийся звук полицейской сирены. Водитель невозмутимо посмотрел в зеркало заднего вида:

– Что будешь делать, Анубис?

Мужчина скользнул по затылку водителя взглядом, но отвечать не стал – уставился в окно, за которым мелькали черные деревья, а тени пугливо метались по обочине. Может, оно и к лучшему, что так вышло – топорный план, он ему с самого начала не нравился.

– Домой? – спросил водитель, не дождавшись ответа.

Анубис кивнул: с заказчиком он будет говорить со своей территории.

Глава 2

В доме было непривычно тихо. Не работал телевизор, не шумел чайник. Родители говорили в полголоса, с тревогой вглядываясь в полумрак детской. Танька заболела. Пришла из школы квелая, отказалась от обеда – родители забеспокоились; отказалась от чая с конфетами – родители забили тревогу, мама поцеловала в лоб и всплеснула руками – горячий. И понеслось! Тепленький чаек, медок, лимонная водичка, согретый в ладонях градусник…

Алиса смотрела на все с ненавистью – с Танькой всегда носились, как с хрустальной вазой. «Обедать не будем – Танечку подождем!», «В кино не пойдем – у Танечки концерт», «Конфеты оставим на ужин, когда Танечкка освободится». Такое впечатление, что у них одна родная дочь, а Алиса – приемыш, случайно оказавшийся на одной жилплощади с обожаемым чадом.

Алиса даже как-то набралась наглости, спросила отца – не приемная ли она, предложила, если она так мешает, вернуть ее в детдом, откуда взяли.

– Не говори глупостей, Алис, – помрачнел отец. – Это у тебя подростковая вредность и ревность проснулась, что ли?

Ничего у нее не проснулось. Так случилось, что для родителей Танька всегда оказывалась на первом месте. Веселая, улыбчивая хитрюга, вечно придумывающая шалости, от которых умилялись родители. Алисе нечего было на это возразить – она не была ни веселой, ни улыбчивой, не располагала к задушевным разговорам, а больше всего любила тишину и одиночество. Вот как сейчас, когда о ней все забыли из-за Танькиного ОРВИ.

Алиса соскользнула с кровати, вышла в коридор, чтобы не видеть озабоченных, направленных на сестру, взглядов родителей. Спряталась в кухне, налила себе огромную кружку чая и достала из холодильника банку со сгущенным молоком. Достала из буфета столовую ложку и, устроившись на углу стола, принялась есть. Сгущенка была приторно-сладкая на вкус, но приятно обволакивала язык, стекала молочными ручейками по горлу и тепло оседала в желудке, разбавленная чаем.

– Ты бы хоть отлила себе в вазочку, – посетовала появившаяся на пороге мама.

Алиса не стала спорить, проигнорировала: все равно мысли матери заняты Танькой, и о своем замечании она не вспомнит. Так и случилось – взяв очередную порцию лекарств для младшей дочери, мама вышла в коридор. Алиса закатила глаза и запустила ложку в банку, однако есть расхотелось. Допив чай, девочка поставила чашку в раковину и вышла в коридор.

Глава 3

Примерно через полчаса в детскую заглянула мама. Найдя взглядом Алису, поманила за собой. Та поднялась и послушно вышла.

– Пойдем…

Мама направилась в кухню. Судя по ее раздраженно сомкнутым в ниточку губам и прямой спине, она была снова чем-то недовольна.

– Это что? – она указала пальцем на забытую посреди стола банку со сгущенным молоком с торчащей из нее столовой ложкой.

– Прости, сейчас уберу, – пробормотала Алиса.

Взяв со стола банку, выдернула ложку – молочно-белая сладкая нить выскользнула из жестянки, пролилась на стол, капнула на пол.

– Господи, ты специально что ли?! – мать перехватила запястье Алисы, вырвала ложку и бросила ее в раковину, окончательно забрызгав кухню липкими каплями. – Бери тряпку и оттирай теперь все!

Алиса вспылила. Округлив от обиды глаза, она рвано задышала, выпалила:

– Я-то что?! Я что ли всю кухню сгущенкой залила?!

Мать с трудом перевела дыхание, Алиса чувствовала, как та сдерживается, чтобы не ударить и не наговорить лишнего. Как считает до пяти и старательно проглатывает слова, которые уже практически сорвались с языка.

– Я. Сказала. Тебе. Убрать. За собой, – она чеканила каждое слово.

– А то что?

Алиса сжимала в руках жестянку, по боку которой стекала липкая нить и капала на пол, но не замечала этого – перед ней было только побледневшее от гнева лицо матери и ее взгляд – темный и злой. Зачем она ее провоцирует, она сама не понимала. Ей ничего не стоило убрать, тем более, банку со сгущенкой она, действительно, забыла, а мама много раз напоминала, чтобы она за собой убирала сама. И, по сути, Алиса была согласна с мамой – ее точно так же бесило, когда Танька в их общей комнате свинячит и оставляет фантики, захватанные липкими пальцами чайные кружки, и в этой грязи приходится жить не только самой Таньке, но и Алисе.

В разгорающийся спор вмешался отец. Подойдя сзади, он молча, со свойственной ему прямотой и категоричностью, отвесил Алисе подзатыльник.

– Поговори еще с матерью в таком тоне!

Справедливость, зародившаяся было в сердце Алисе, испарилась, будто капля воды с раскаленной сковородки. Девушка швырнула банку в угол – сгущенное молоко, вырвавшись из ее нутра, описало дугу и неаппетитно шмякнулось на пол, залив угол стола и диванные подушки.

– Вам надо, вы и убирайте! – прошипела и, оттолкнув онемевшего отца, выскочила из кухни.

Бросилась прямо по коридору, мимо детской, где спала приболевшая Танька, в холл, за ним – через проходную гостиную, в прихожую. Сорвала с крючка куртку и, с силой дернув на себя ручку, вырвалась из квартиры на лестничную площадку. Промчалась мимо лифта к лестнице. Побежала вниз – грохот собственных ног отдавался в ушах набатом. В голове гудел отцовский подзатыльник, обидные слова, невысказанные пока, роились, выплескиваясь обжигающими слезами, сжигая легкие и застилая глаза.

Хлопнула дверь их квартиры, мамин голос звал:

– Алиса, вернись!

Но Алиса уже не слышала. Вырвавшись из душного подъезда на улицу, она хлопнула дверью подъезда и только тогда выдохнула. Куда бежать дальше она не знала.

Глава 4

Спустившись с лестницы, она сперва пересекла двор, прошла на детскую площадку. В домах вокруг загорались огни, соседи торопились по домам, к своим семьям, очагам, а Алиса оказалась вне этого водоворота, наблюдая за ним со стороны и не понимая, как она оказалась здесь.

Нет, понимание, конечно, было. Оно плескалось, перемешиваясь с чувством обиды, дочерним долгом, воспитанием и желанием быть, как Танька, любимой. Что ей стоило убрать за собой ту чертову банку? Что стоило ей промолчать на материнское замечание? Что стоило не уходить в темноту и ночь?

На соседнюю лавочку приземлились, галдя, пацаны из соседней школы. Три бутылки пива, которые они тайком передавали друг другу, подсказывали, что лучше от них держаться подальше. Алиса встала и решительно прошла к торговому павильону.

Здесь было тепло и людно, покупатели горячились, торопясь оказаться дома, разогреть свой ужин и уставиться в экран – смартфона, телевизора или компьютера. Каждый, словно одержимый, стремился оказаться внутри своего собственного «я», взращённого и любимого, в котором он никому не был должен, в котором он был главным действующим лицом и творцом истины. И никаких неубранных сгущенок.

«Далась тебе эта сгущенка», – отругала себя мысленно.

Посчитав деньги в кармане куртки, взяла со стойки шоколадку, встала в очередь за пенсионером в синем пальто.

– Да, доча, я взял молоко, – говорил он по телефону. Очень тепло, с улыбкой. Алисе тоже захотелось, чтобы ей так сказали «доча» и погладили по голове.

Она вышла из очереди, вернула на место шоколадку и прошла в отдел с консервацией. Сняла с полки банку со сгущенным молоком и, вернувшись в очередь, оплатила ее. Признание собственной неправоты тяжело холодило ладонь, когда Алиса вышла из магазина.

Ночь окончательно окунула Краснодар в черноту. Мокрый асфальт и небольшие лужи, в которых совсем недавно множились уличные огни, стремительно, действуя подобно ворчливой уборщице, убирал ветер. Вечер сразу потерял свою праздничность и ясность. Пахло дымом. Запах приносило из-за города, где вовсю готовили к посеву пашни.

«Кто умнее, тот извиняется первым», – так говорила когда-то бабушка. Ее слова будто бы тоже принес ветер.

Конечно, бабушка имела в виду иное. Конечно, она манипулировала Алисой, настраивая ее на примирение с младшей сестрой.

Сейчас Алиса была намерена использовать тот урок. Вот только зайти в подъезд и подняться на этаж, постучать в квартиру никак не хватало сил. Она представляла, как ее будет отчитывать отец, как будет хмуриться мать, как они будут долго – может быть, несколько дней – играть с ней в молчанку и делать вид, что ее не существует. И все эти несколько дней она еще больше будет завидовать Таньке, которую в это время родители станут любить еще более неистово, напоказ.

Девочка села на скамейку у магазина, понурила голову. Из магазина вышел тот пенсионер в синем пальто, направился к подъеду. Оказывается, он жил в соседнем доме. Наверняка Алиса видела и знает ту, которую он так тепло называл «доча».

Девушка медленно встала и пошла к своему подъезду – ждать дольше не имело смысла. Она уже признала поражение. Злость и обида осели мутным илом на душе, Алиса знала – постепенно разойдется и он.

Подходя к подъезду, Алиса заметила закутанную в плащ невысокую фигуру, тревожно переминающуюся под фонарем.

– Мама?

Фигура встрепенулась от голоса, развернулась.

– Алиса! Я уже двор на три раза обежала…

– Я в магазин ходила, – Алиса раскрыла ладонь, на ней покачивалась голубая жестянка со сгущенным молоком.

Мама рассмеялась и обняла девочку.

– Глупая ты моя…

Алиса хотела, чтобы та сказала «доча», даже зажмурилась от удовольствия, предвкушая. Но мама не сказала. Просто обняла и прижала к себе. Похлопала по прямой и напряженной спине.

– Пошли, отец извелся весь, телефон оборвал.

Сейчас

Спустя три недели, Краснодар.

Глава 5

Ветер поднялся еще вечером, а сегодня бил наотмашь по лицу, кусал ледяными зубами, бесцеремонно забирался за шиворот. Девушка жалась к парапету, поднимала воротник, прячась от пронизывающего ветра. Покрасневшие пальцы зябко цеплялись за короткий мех. Вязаная шапка съехала на макушку, оголив виски и высокий лоб. Золотисто-шоколадную прядь трепало порывами, бросало в лицо девушки, заставляя отрывать руку от ворота и заправлять за ухо и подставлять ледяным порывам шею.

– Вы понимаете, что я из-за вас сделала? – шептала она кому-то в трубку. Сотовый телефон выскальзывал из заледеневших пальцев, и девушке приходилось снова и снова перекладывать его из руки в руку. Шапка мешала, девушка то и дело поправляла ее, высвобождая то одно ухо, то другое. – Господи! Я человека из-за вас убила! Что мне теперь делать, как быть?

Она замолчала, вслушиваясь в голос по другую сторону динамика. Ветер уносил обрывки фраз, приходилось вслушиваться в тихий и неторопливый голос.

– Что значит, сама виновата? – девушка взвизгнула от гнева. – Это вы мне сказали!.. Но я…

Она снова замолчала. Забыв о ветре, она смотрела за линию горизонта, за железнодорожное полотно и голые, сиротливые деревья, будто надеясь найти за ними выход из своей беды. Холодные порывы все так же били ее по лицу, но, кажется, она перестала их замечать. Губы ее дрожали, в уголках глаз появились слезы, ассиметричная челка развевалась на ветру.

– Как вы… – бросила она, едва не срываясь на крик. Горло перехватывало от обиды и страха: что теперь делать, девушка не знала. Она сделала страшное – крик того человека, хруст его костей и скрежет металла будут вечно ей сниться в кошмарах. А этот человек говорит, что она сама виновата. – Как вы смеете такое говорить?! А впрочем знаете что… Я сейчас пойду в полицию и все расскажу им. Все… Да, меня посадят, но вас – на дольше. И что-то мне подсказывает, найдутся за вами и другие грехи.

Девушка еще говорила, когда поняла, что говорит в пустоту – динамик молчал. С недоумением взглянув на мобильный, даже для убедительности активировала экран: все работало. Но собеседник не перезванивал.

– Чертова погодка, – она поежилась, собираясь перезвонить.

Но телефон взмыл вверх, выскользнул из рук. Девушка, проследив за ним взглядом, резко обернулась, но рассмотреть того, кто забрал аппарат, не успела: толчок в грудь – и небо опрокинулось на нее, распахнувшись невиданной голубизной. Ветер, на который она только минуту назад ругалась, подхватил ее, пытаясь замедлить падение. Но даже его сегодняшней мощи и злости не хватило, чтобы продлить жизнь девушки – та рухнула на железнодорожные пути.

Мужчина посмотрел на ее распластанную фигуру в розовой куртке, на заляпанные грязью джинсы-скинни и сбившуюся на затылок вязаную шапку: ярко-серые глаза девушки, были распахнуты, и в них все еще отражалось небо. Мгновение – и образ потускнеет. Он не любил этот момент, не любил смотреть, как из человека уходить жизнь и он превращается в «тело». Эту девочку он не собирался убивать, если бы дело не вышло из-под контроля. А оно вышло.

Он убрал мобильник убитой в карман, предварительно выключив его, набрал на своем номер и проговорил в трубку:

– Все чисто… Да, у меня…

Развернувшись, он побрел в сторону трамвайной остановки. Погода, в самом деле, была мерзкая, а машина, как назло, сегодня не завелась. Его собеседник нервничал, все задавал вопросы, отчаянно избегая задать прямой, тот, который его на самом деле и волновал – жива ли девчонка. Мужчина криво усмехнулся.

– Буду через час у тебя… Ну, потому что через час. На своих двоих еду. Не, такси не возьму, сам подумай. – Он откашлялся в кулак. – Ну вот и я о том. Так что лучше покатаюсь с пролетариатом.

Глава 6

Танька посапывала на своей кровати – болезненно, сипло дышала. Сестра снова болела. Видимо, температура опять поднималась.

Алиса посмотрела на сестру, улыбнулась и тут же нахмурилась, прогоняя подступившее желание подойти и поправить одеяло – хватит с Таньки и того, что за ней родители ухаживают, как за младенчиком.

Вообще младшая сестра относилась к тому редкому роду людей, которых все любили. Рыжая, с россыпью веснушек на носу, она напоминала котенка – такая же умилительная. Ко всему прочему, Танька росла тактильным ребенком. Она обожала обниматься, целоваться. Когда шла по улице, стремилась схватиться за руку. Когда смотрела кино в кинотеатре, то и дело дотрагивалась горячей ладошкой, пихала в бок. Когда она говорила, то непременно смотрела в глаза. И еще у нее был заразительный смех.

Алиса росла ее полной противоположностью. Шатенка со строгим каре, темно-серые глаза и вечно хмурый вид. Неумение общаться и говорить по душам, вспыльчивость усугублялись с каждым годом приближения страшного периода пубертата. И сейчас расцвели буйным цветом. Алиса осветлила волосы, окрасила раздражающе-малиновые пряди и отрастила длинную челку, чтобы было удобнее прятать под ней глаза, натягивала безразмерные черные худи и джинсы со множеством карманов. Учителя в школе замучились делать ей замечания, требуя надевать в школу хотя бы светлую рубашку. Алиса делала вид, что не слышит, упорно настаивая на своем, иногда не понимая даже зачем скандалит. Просто в определенный момент, вот как сегодня в ссоре из-за сгущенки, к горлу подступало что-то едкое, горькое и выплескивалось наружу обидными словами, хлопаньем дверей и скандалами.

В день, когда распределялись дочерние недостатки и достоинства, ей второго определенно не доложили. Ей бы хоть десятую долю Танькиного обаяния.

Алиса вздохнула.

После молчаливого примирения с родителями, дома стало немного легче дышать. В груди распустился набухший узел. Девочка забралась в угол своей кровати, включила ночник и прикрыла глаза, прислушиваясь к голосам родителей, доносившимся из кухни. Мама говорила негромко, было не разобрать. Отец… кажется, он был чем-то огорчен.

«Ну, ясное дело, чем», – Алиса мысленно закатила глаза, догадавшись, что разговор о ней, о непутевой старшей дочери.

В комнату заглянула мама, покосившись на спящую Таньку, прошептала:

– Алис, папин блокнот с черновиками не видела?

Алиса приоткрыла глаза, качнула головой. Сердце судорожно забилось, щеки покрылись пятнами, хорошо, что в комнате – глухой полумрак. Мама исчезла за дверью, на этот раз неплотно ее притворив.

Переведя дыхание, девочка протянула руку и нащупала под покрывалом небольшой прямоугольник. Покосилась на сестру, прислушалась к ее тревожному дыханию. Пальцы стали ледяными, подрагивали от напряжения.

Делать или нет? «Если не сделаю, вдруг исполнят обещание? Вдруг будет хуже?» – мысли метались и путались.

Она достала из кармана сотовый, погладила его экран, стирая влажные отпечатки пальцев. Собственно, а что такого? Ничего криминального ей делать не придется. Подумаешь…

Алиса закусила губу. Склонив голову к плечу, прислушалась к голосам родителей – на этот раз они говорили из папиного кабинета, спорили. На паркет в коридоре легла узкая полоска света, в ней бились напряженные тени.

– На работе не мог оставить?

– Надя, ну глупости не говори, не оставлял, конечно. Я им сегодня пользовался!

Голос у отца, хоть он и сдерживался из-за спящей Таньки, был тревожный и злой.

– Я все равно не очень понимаю, что за срочность, если там черновики, – мама говорила растерянно и немного обиженно, видимо, отец успел задеть ее своим раздражением.

– Потому что это рабочие черновики! – Отец особенно выделил это слово «рабочие», а потому фраза прозвучала агрессивно.

Мама старалась сохранить спокойствие:

– Тогда давай вспоминать, где ты его доставал, куда потом мог положить. Пошагово…

Алиса вытащила из-под покрывала плоский прямоугольник. Это была простая тетрадь формата А5, с глянцевым рисунком в стиле матрицы на черном фоне и с листами, исписанными мелким отцовским почерком. Никто, кроме Алисы, не мог его прочитать – наверное потому, что из-под ее собственной руки выходили точно такие же мелкие, угловатые и будто бы колючие буквы. Алиса скользнула взглядом по ровным строчкам. Латинские буквы – заглавные и простые, цифры, длинные коды и набросанные на скорую руку графики. Одни были перечеркнуты, другие обведены в круг, а некоторые – выделены в квадрат. Система обозначения, которую девочка не понимала, но она тянулась через все записи, от первой страницы до последней.

Включив мобильный, Алиса сделала еще несколько снимков, открыла в галерее, чтобы проверить, насколько четко получилось, и убрала телефон в тумбочку. Соскользнула с кровати и осторожно направилась к двери.

– В кухню я с ней точно не заходил, – горячился отец.

– Господи, я вообще не понимаю, если это такие важные записи, зачем ты ими разбрасываешься…

– Я не разбрасываюсь. Просто в нашем доме нормально работать невозможно!

– Ой, не начинай, – мама устало отмахнулась.

Алиса выскользнула в коридор, не слышно прошла мимо отцовского кабинета, благо дверь была все еще прикрыты, а спор между родителями разгорался.

– Я не начинаю! – отрезал отец. – У нас вечно какие-то закидоны Алискины, ты когда займешься ее воспитанием?

– Я?!

Проходящая мимо девочка закатила глаза, покачала головой: конечно, все споры у родителей сводились к ней, неразумной, неблагодарной дочери, которая вообще странно, как могла появиться в таком благополучном семействе, как семейство Осиповых!

Алиса прошла по коридору. На мгновение замерла на пороге кухни. Подумав, прошла еще дальше и, зайдя в спальню родителей, подошла к кровати. Оглядевшись, бросила блокнот на пол и чуть задвинула ногой под край свесившегося до пола покрывала, присела на кровать, измяв ее таким образом, будто кто-то на ней посидел и встал, не оправив. Убедившись, что все манипуляции выглядят вполне правдоподобно, незаметно вышла в коридор, прошла в кухню, погремела посудой. Налив стакан воды, сделала пару глотков и оставила стакан на столешнице как доказательство своего присутствия. И только после этого вернулась в собственную комнату.

Сердце колотилось как сошедшее с ума, булькало в гортани, вызывая рвотные позывы. Алиса легла на спину, сложила руки на животе и сделала несколько глубоких вздохов и выдохов, успокаивая клокочущую в венах кровь.

Через несколько минут родители вышли из кабинета и направились один в кухню, другой в спальню. Алиса притаилась. Распахнула глаза и уставилась в потолок.

– Я же просила – вспомнить, куда ты по квартире с ним ходил! – воскликнула мама. – На, паникер, забирай свой блокнот…

Отец растерянно молчал, потом нахмурился:

– Как он здесь оказался? Я не помню, чтобы заходил с ним в спальню.

– Знаешь, Андрюш, когда Танюшка болеет, я тоже иной раз не помню, кто я, где я… Видимо в запарке зашел в спальню, блокнот положил рядом, тот соскользнул и на пол упал… Все, дело закрыто! – Мама звонко чмокнула отца в щеку. – Пошли пить чай.

Их голоса удалились, зашумел чайник. Алиса выдохнула с облегчением и перевернулась на бок, к стене. Тяжелые мысли снова копошились в голове, тревога противно скреблась в груди: правильно ли она делает? Что если получится только хуже?

«Да куда уж хуже? – успокаивала саму себя. – Я, наоборот, ее защищаю».

Скрипнула дверь в детскую – неожиданно, Алиса едва не подскочила, повернулась.

На пороге стояла мама с телефоном в руках, смотрела с недоумением:

– Алис, – прошептала, на этот раз не взглянув на спящую Таньку, – а в чем дело? Почему меня к директору в школу вызывают?

Алиса, расслабившаяся было, успокоенная успехом и поглощенная собственными мыслями, открыла рот, но слов, чтобы ответить на материнский вопрос, не нашлось. Она медленно села на кровати.

«Черт».

Мама подошла ближе, осторожно – чтобы не шуметь – придвинула стул и заглянула в глаза.

– Что ты натворила?

– Почему сразу натворила? – Алиса непокорно тряхнула головой, блеснула глазами.

Мама устало провела рукой по лицу, покосилась на младшую дочь.

– Потому что просто так к директору школы не вызывают. Я поэтому спрашиваю, что именно ты сделала.

Алиса насупилась. Опустив голову, какое-то время сидела молча, проигрывая в голове всякие варианты ответа и сожалея, что за Танькиной болезнью, отцовским блокнотом, не продумала, что говорить родителям на случай, если позвонят или напишут из школы. И вот сейчас, краснея и бледнея, оказалась вынуждена судорожно придумывать версию случившегося.

– Я жду, Алис.

Ничего не придумав, девочка сказала:

– Меня обвиняют в краже.