Читать книгу "Наблюдатель"

Часть вторая
Сен-Люк

Она вряд ли поняла бы, кто перед ней: в то время абсолютно все, кроме земляков из Нортэма, казались ей равно блистательными, ее ослепляло и обескураживало исходящее от них труднообъяснимое очарование.

МАРГАРЕТ ДРЭББЛ. Мой золотой Иерусалим

8
Майкл

– Я уже знаю, что вы напишете, – сказал я хорошенькой журналистке напротив. – Все биографии знаменитостей пишутся по одному шаблону – особенно если пишутся они в гостинице.

Ее глаза сверкнули коварным кокетством.

– Что ж, раз вы такой знаток шаблонов – напишите обо мне!

Я сделал глоток шотландского виски (оплаченного ее газетой) и, воспользовавшись разрешением, полученным в этой почти что дружеской перепалке, отставил стакан и приступил:

«Войдя в роскошный зал культового заведения на площади Пикадилли, я вижу Джоанну Притчард. Она сидит, подобрав под себя ноги, волосы убраны в скромный и в то же время стильный конский хвост. На ней минимум макияжа, и даже простой, но элегантный кашемировый джемпер не может скрыть сияния ауры знаменитости, которое так часто становится поводом для зависти…»

– Я журналист, а не Синди Кроуфорд, – фыркнула она.

– Да, но все же вы женщина, а значит, я по умолчанию должен отметить ваш сдержанный, но тем не менее ослепительный образ и то, как вам виртуозно удается держать себя в форме и при этом без всякого стеснения прямо у меня на глазах поглощать огромный клаб-сэндвич.

Она снисходительно ухмыльнулась.

– Тогда что же я напишу о вас?

– Сначала дайте взглянуть на свои записи.

– Да ладно вам, – она делано вызывающе скрестила руки на груди.

– Напишете что-нибудь о моем растрепанном виде и мрачном выражении лица; о том, что я пью виски в одиннадцать утра, – всем ведь так нравится этот образ анфан террибль, эдакого писателя-рок-н-ролльщика: стиль Мартина Эмиса[89]89
  Мартин Луис Эмис (Martin Louis Amis; 25 августа 1949 – 19 мая 2023) – английский прозаик и критик, автор 14 художественных романов («Деньги», «Лондонские поля» и др.), а также биографического «Сталин: Иван Грозный».


[Закрыть], повадки Майкла Хатченса[90]90
  Майкл Келланд Джон Хатченс (Michael Kelland John Hutchence; 22 января 1960 – 22 ноября 1997) – вокалист австралийской рок-группы INXS.


[Закрыть].

Она приподняла брови.

– Ну, учитывая, что вы недавно женились, наши читатели решат, что эта ипостась уже в прошлом.

– Как это по-среднеанглийски, – ухмыльнулся я, выуживая сигарету из кармана рубашки.

– Кстати, как поживает Диана? – спросила она, пристально глядя на меня.

– Не вылезает из комбинезона.

– Значит, скоро услышим топоток маленьких ножек? – тут она одарила меня сладчайшей улыбкой.

– Напомните-ка, откуда вы знаете мою жену?

– На самом деле мы не знакомы; просто она училась в школе с моей старшей сестрой. Помню, как они не брали меня с собой играть в «Ласточек и амазонок»[91]91
  Игра по мотивам одноименной детской повести Артура Рэнсома, где описываются приключения детей, разделенных на две команды, «Ласточек» и «Амазонок», во время летних каникул – плавание на яликах, ловля рыбы, туризм и игры в пиратов.


[Закрыть], а если и брали, то мне приходилось быть дурацким Роджером.

Диана знала всех на свете: мальчишек (и это были именно мальчишки – в такие моменты я особенно остро ощущал разницу в возрасте) в мешковатых свитерах с фальшивыми акцентами, работавших редакторами в агрессивно-крутых журналах; слоун-рейнджеров[92]92
  Sloane Rangers – молодые лондонцы благородного происхождения, тратившие деньги своих аристократичных родителей. Феномен зародился в 1980-х, когда богатая молодежь все еще разделяла царившие в то время консервативные взгляды родителей и перенимала их манеру одеваться. Стиль слоун-рейнджеров состоял из нарочито загородных вещей, платков и сумок Hermès – выглядеть нужно было так, как будто ты появился на Слоун-сквер в фешенебельном районе Челси после верховой прогулки. Своим видом они хотели подчеркнуть высокое происхождение и выказать пренебрежительное отношение к модной молодежи того времени – неоромантикам и панкам.


[Закрыть] в кардиганах пастельных тонов и полной конной экипировке, которых она якобы стеснялась; невыносимых театралов, на полном серьезе носивших береты, и стендап-комиков, которых было непростительно много. Когда объявили о месте съемок фильма, я испытал искреннее облегчение: целых шесть недель на какой-то богом забытой скале на краю Шотландии. Какая жалость, что у меня как раз начался тур в поддержку книги.

– Конечно, если бы вы все еще поддерживали с ней связь, то знали бы, что она где-то на озере Лох-Несс, развлекается с мальчиками в коротеньких штанишках.

– О да, я в курсе, – холодно ответила Джоанна, не сводя с меня глаз.

Я помолчал, чтобы невысказанное подозрение повисло в воздухе; потом демонстративно откинулся в кресле, пуская облачка сигаретного дыма.

– Какие планы на обед?

– У меня есть идеи и получше, чем просто жевать.

Никогда не мог понять, была ли ее прямота отрепетированной или искренней, – но был за нее благодарен. К черту самоедство. Да здравствует равенство и братья по оружию. Я считал себя феминистом. В конце концов, на дворе был уже 1987 год, и все сходились во мнении, что и женщины давно ждали этого момента. В голове вдруг возник призрачный образ Дженис Джармен после танцев в старших классах женской гимназии Бертли Коммон: половина одиннадцатого, влажная от росы трава, мои неловкие руки, лихорадочно пытающиеся задрать на ней бледно-голубое атласное платье – которое уже в следующую секунду она чопорно одергивает. Блестящий полиэстер брюк, позаимствованных у старшего брата, распирает от эрекции. Вот уж два года, как вышло стихотворение Ларкина «Чудесный год», но у семнадцатилетних йоркширских старшеклассников секс все еще был лишь в мечтах.

– Гляжу на вас – и вижу себя, – сказал я.

– Тогда, надеюсь, вы такой же нарцисс, как и я, если верить моим коллегам.

– Чем займетесь сегодня вечером?

– Исследованиями. Я ведь готовлю биографию писателя – прямо у него дома.

– О нет, только не у меня дома. Я хочу куда-нибудь выйти.

– Отлично, – подхватила она. – Десять часов, по Фрейду, – а потом посмотрим, что подскажет нам ночь.

* * *

Для туалетной кабинки здесь было даже чисто. Дурман кружил мне голову, и все, казалось, двигалось с удвоенной скоростью. В ушах гулко отдавался ритм музыки и ее прерывистое дыхание. Я заломил вверх ее изящные белые руки и резко, через голову, стянул с нее блузку. Кожа ее в ультрафиолете светилась синевато-белым; я чувствовал, как она на ощупь ищет пуговицы моих джинсов. Я прижал ее к влажной стене, и мы поцеловались. Глаза ее сияли. Она отстранилась и подставила мне свою обнаженную шею. Ухо мне обжигало ее дыхание, она была так невероятно сексуальна. Разве могло что-то пойти не так?

– Ох, – она расстегнула мои джинсы и на мгновение скривилась от разочарования – но тут же взяла себя в руки и опустилась на колени. Я закрыл глаза, откинулся назад и растаял от жара ее рта – причем «растаял» в прямом смысле этого слова. В конце концов она сдалась, смущенно улыбнулась, встала и снова принялась меня целовать, тихонько постанывая, – наверное, чтобы подбодрить. Я и сам пытался это сделать. Она обхватила мою свободную руку и провела пальцами по кружевной оборке своих трусиков.

– Как-то неловко вышло, – сказал я наконец, прочистив горло.

Она вздохнула, стиснув зубы и широко распахнув глаза в обрамлении лиловых теней и угольной подводки.

– Когда мы танцевали, ты был так возбужден!

– Дело вовсе не в тебе, правда.

– Да я знаю.

С секунду мы помолчали; она решительно смотрела в пол. Откуда-то снаружи кабинки раздавались вопли:

– С такой прической он похож на Трейси Торн – только ни капли ее таланта!

– Со мной такого отродясь не бывало, знаешь ли, – повторил я.

– О, время от времени это происходит даже с лучшими.

Джоанна одарила меня снисходительной, почти материнской улыбкой, разгладила юбку и безуспешно попыталась ликвидировать потеки туши под глазами.

– Ну что, – произнесла она, – идем обратно?

* * *

В лучах закатного солнца водная гладь переливалась перламутрово-серым, словно раковина устрицы. Блики гаснущего света, сверкая, отражались от воды до самого горизонта, сливаясь с сиренево-оранжевой дымкой. Я вглядывался в темные морские просторы. Все дальше и дальше отходя по песчаному пляжу от дома, я уже не слышал, что там происходит, – остался только треск цикад.

Теперь, когда приехали все остальные, мне приходилось выбираться с ноутбуком на пляж и делать вид, что работаю, – хотя в голове моей, конечно, царила абсолютная пустота.

– О, Майкл, ну не будь ты таким асоциальным! Том вот готовит апероль-спритц – останься с нами!

– Нет, Дженни, оставь его! – ядовито-сладким голосом пропела Анна. – Он работает.

Ох уж этот убийственный тон с заговорщицким подмигиванием: ее муж, так долго переживавший творческий застой и ничего не писавший, снова работает! Я поглубже зарылся ступнями в прохладный песок. За час я выдавил из себя только одно: 1970 – четыре вытянутые цифры, с которыми оставшееся пространство страницы казалось еще более пустым. На второй неделе марта 1970-го я видел Астрид в последний раз.

Мой семидесятый день рождения приближался с ужасающей скоростью, и все же, в эти несколько месяцев, с момента появления Лии, время будто бы замедлило ход. Теперь прошедшие десятилетия сжались, подобно мехам аккордеона, и, чтобы их коснуться, достаточно было лишь протянуть руку. Глотнув пастиса, я закрыл глаза.

Семидесятые пронеслись сплошной безумной вакханалией, но к концу этого десятилетия я стал писать по-настоящему. «Ричард. Падение» принес мне успех астрономических масштабов, и в жизни ненадолго воцарилась стабильность. Конечно, были и вечеринки – но теперь все изменилось. Теперь и они служили для дела – эдакая новая форма гедонизма, с характерным напором, амбициями и ориентацией на цель. Когда родился Лоуренс, меня захватило то легкое раздвоение, которое позволяло переключаться между разными сферами моего существования. В те годы я старательно поддерживал образ любящего отца; написал (сравнительно легко) два романа (которые теперь считаются моими самыми зрелыми), да еще умудрялся вести некое подобие подпольной свободной жизни, втайне от жены.

Да и что сподвигло меня на тот, первый брак? Не то чтобы я не любил Диану – нет-нет, она была неподражаема: остроумная, красивая, проницательная. Сам я вырос среди сплошных Дженис Джармен – девушек, которые постоянно говорили о купонах, смотрели эстрадные шоу и считали шмотки от Marks & Spencer верхом престижа; девушек, которые хихикали до свадьбы и рыдали после. В Оксфорде я узнал о существовании принципиально нового вида женщин: они слушали Франсуазу Арди (и понимали, о чем она поет) и, засиживаясь до четырех утра, курили и обсуждали Антонена Арто.

К моменту моего знакомства с Дианой, только что окончившей театральную школу и надеявшейся получить роль в постановке по «Ричарду», я уже хорошо знал этот тип – поскольку и сам к нему относился. Я научился правильно держать нож, усвоил, что чаепитие в половине пятого – это ланч на основе… чая. Потом привык «забывать» все эти заработанные собственными шишками знания и относиться к йоркширским ноткам в своей речи как к некоему знаку отличия, залогу аутентичности. Жизнь моя протекала на краю общества, к которому я стремился принадлежать. Для своей семьи я был чужаком – надменным, эфемерным существом из другого мира. Эта отчужденность позволяла мне изучать окружающих с обоюдным интересом. И в Оксфорде, в Лондоне, на каждом этапе своей жизни, я чувствовал себя постоянным зрителем этой пьесы, разыгрывающейся передо мной в сменяющих друг друга декорациях; актеры кружили по сцене, то выступая вперед в луче софита, то отступая в тень. Жениться на актрисе – абсолютно правильный ход, говорил я себе. Раздались чьи-то мягкие шаги, и на мгновение шорох сандалий по песку заглушило пение цикад. По серебристому склону пляжа ко мне шла Дженни.

9

– Слушай, я тут подумал: давай я сначала познакомлю вас двоих – ты же у нас само великодушие, – сказал я Дженни, когда мы повернули на Уордор-стрит. – Хочу, чтобы до завтрашнего вечера ты ее потестила.

– Потестила? – в ее голосе послышались легкие нотки возмущения. – А если я вынесу неодобрительный вердикт, ты бросишь бедняжку на произвол судьбы?

– Да ладно тебе, Джен, не делай вид, что это не важно.

– Я приехала только потому, что ты обещал мне карбонару, – если мне опять придется есть тоскливый стейк и пирог с почками в столовке – я умру. Так что я здесь только ради здоровья – за лекарством приехала. Ну и, конечно, взглянуть хоть одним глазком на твой последний трофей, – она одарила меня ослепительной улыбкой.

– Почти трофей.

Дженни я увидел в свою первую неделю в университете и какое-то время наблюдал за ней с почтительного расстояния. Она изучала лингвистику и, судя по всему, неплохо владела французским и итальянским. Ее мать, по слухам, была беженкой откуда-то из Европы, а еще говорили, что родители ее были интеллектуалами и чуть ли не из социалистов. Она разгуливала по колледжу в тельняшке, брюках-дудочках и украшениях из янтаря. Лишь к концу первого семестра, в пабе, я наконец набрался смелости и смог завести с ней беседу.

– Тебя зовут Дженни, да? – спросил я, со стуком опустив свой бокал на барную стойку.

– Верно, – ответила она, не сводя глаз с бутылок со спиртным, выставленных в ряд над потускневшим зеркалом.

– Вообще-то, мы уже встречались, – храбро продолжал я, – на вечеринке у Хала Пикфорда, в начале семестра.

– Ага, – отозвалась она. – Это же ты написал ту мерзкую рецензию в JCR на концерт Тони Дайера?

Я моргнул.

– Ты знаешь Тони?

– Ага.

– Ну, по-моему, не так уж я его и раскритиковал.

– Хм, – неопределенно протянула она, подпирая кулаком подбородок. – По-моему, ты его назвал «жадным головастиком, исполняющим примитивные слащавые песенки про лютики-цветочки»? Особенно ему не понравились твои слова о том, что он «лучший голос Танбридж-Уэллса»[93]93
  Репутацией реакционеров и ханжей жители Танбридж-Уэллса обязаны роману Э. М. Форстера «Комната с видом» (1908). Устойчивое выражение Disgusted of Tunbridge Wells («С возмущением из Танбридж-Уэллса») с 1944 года и до настоящего времени используется в Великобритании для сатирического обозначения собирательного образа пожилого консерватора-морализатора, любителя писать в газеты письма, чтобы высказать свое возмущение по тому или иному поводу.


[Закрыть].

Я робко попытался возразить:

– Зато я сказал, что прекрасный пол, как правило, падает к его ногам.

– Да – и этим оскорбил прекрасный пол.

Недрогнувшей рукой придвинув свободный стул, я продолжал ее заговаривать – пока наконец она не сдалась и не уступила моим чарам. Потом она призналась, что ей, в общем-то, плевать на Тони – просто она испытывала врожденное недоверие к любому, кто мог «вот так жонглировать словами». Я привык к девушкам, подобным Дженни, колким и язвительным, – и оттого меня еще сильнее поразило, что в глубине души она была удивительно добрым человеком. К рождественским каникулам она стала моей первой подругой, и, когда на третьем курсе отправилась учиться в Болонью, я искренне по ней тосковал. А потом, в конце того же года, она сделала нечто настолько абсурдно-самоуверенное (в этом была вся Дженни), что я – получивший совершенно заурядное и скучное воспитание – поначалу не мог в это поверить. Она решила на какое-то время «отложить учебу» и «немного пожить для себя». Видимо, такие как Дженни, могли себе это позволить. В конце сентября она вернулась в Лондон и устроилась на какую-то скучную стартовую позицию на BBC.

С тех пор главной темой наших разговоров стали ее жалобы на безвкусное картофельное пюре. А поскольку я собирался познакомить ее с Астрид на территории последней, от Дженни не требовалось особых усилий.

– Так она здесь работает? – мы подошли к бутылочно-зеленой вывеске кафе Джорджо. Стоял ясный морозный день, и за столиками на веранде кипела жизнь.

– Да.

Мысль о том, что кто-то может состоять на столь приземленной должности, как официант, была Дженни совершенно чужда. Я толкнул вперед запотевшую дверь.

– Но ведь она, наверное, еще и модель? Нет… Певица? Актриса?

– Вроде того, – буркнул я, пододвигая ей бежевый в крапинку стул и сам плюхаясь рядом.

Внезапно я весь напрягся. В отличие от меня Дженни не привыкла следить за тоном, и теперь ее звонкий голос с отточенными, безупречными интонациями заполнил помещение. Похоже, в ее обществе (где, впрочем, мне всегда было комфортно) мне предстояло раскрыть некую новую грань своего характера.

– Что такое? – спросила она, нахмурившись.

– Ничего.

– Нет, что-то случилось. Ты сейчас утонешь в своем пальто – я даже подбородка не вижу!

– Ничего я не утону.

– Ты нервничаешь! Реально нервничаешь? Ты правда думаешь, что эта шведская русалочка…

– Повторяю: она не шведка.

– Модель. Прямо представляю себе…

– Дженни. – Я как раз заметил Астрид: она ловко обходила столики, тепло улыбаясь постоянным клиентам. Щеки разрумянились от холода. На ней было то светло-голубое пальто с меховой оторочкой; из-под шляпки-таблетки выбивались темные пряди. Поймав мой взгляд, она коротко помахала рукой. Дженни помахала в ответ, и я вновь испытал облегчение от того, что решил сначала привести ее сюда. В другом месте было бы сложнее. Я привстал отодвинуть стул для Астрид, преисполненный уверенности в том, что Дженни будет к ней добра. Обхватив Астрид за плечи, я старался во всех подробностях рассмотреть ее лицо. Порой рядом с ней у меня возникало ощущение, что у нее внутри происходит экзотермическая реакция. Казалось, ей так мало нужно для счастья.

* * *

Дженни дала насчет Астрид «зеленый свет» (причем, когда я сам использовал это выражение, недобро на меня зыркнула), так что, оставив первую в Портленд-плейс, я вернулся ко второй и пригласил ее на вечеринку у Джулиана, которая должна была состояться следующим вечером. Та даже не пыталась скрыть своей искренней радости.

– В общем, ничего такого грандиозного, – объяснил я, – просто соберемся с друзьями, ребята нам поиграют – у них своя группа… – при виде выражения ее лица я почувствовал прилив энтузиазма, который обычно старался всеми силами маскировать. – К тому же у Джулиана потрясающая квартира. Его мама – из мелкой аристократии (бабушка была внебрачной дочерью Эдуарда VII и светской львицы из Блумсбери или типа того). Бог знает…

Она прервала меня поцелуем, потом взглянула с легким недоверием.

– Все так хорошо – смотри, даже солнышко светит! Как будто весь мир забыл, что уже ноябрь…

В голубоватом предвечернем свете мы дошли до Риджентс-парка и бродили там, взявшись за руки, пока бледный осенний закат не сменился сумерками. Выпили по пинте в одном из пабов Сент-Джонс-Вуда и тайком пробрались в кинотеатр – конечно, не для того, чтобы следить за действом на экране. Там мы остались на второй сеанс, а потом я, словно на облаке, долетел до Шарлотт-стрит и заснул в мечтах об обнаженной Астрид.

* * *

На другой вечер мы встретились у входа в «Ройал-Корт»; квартира Джулиана была в двух шагах от Кингс-роуд.

Открыл нам не он, а одна из его многочисленных спутниц. Лицо ее было мне отчего-то знакомо – даже возникло страшное подозрение: подружка Кэти? Подозрение подтверждалось и ее громким, почти что театральным вздохом при виде меня, и недобрыми взглядами, которые она метала в нас с Астрид.

– Майкл, – осклабилась она. – Сколько лет, сколько зим.

– Сэра.

– Сара.

– Сара, – скривившись, повторил я.

Она обманчиво-любезно улыбнулась Астрид и протянула руку.

– Астрид.

– Сара, – громко произнес я. – Как замечательно. А где же Джулиан?

Не успел я договорить, как хозяин сам возник в дверном проеме.

– Мики! – жизнерадостно закричал он, подходя к Сэре-то-есть-Саре сзади и приобнимая ее за талию. Но та выскользнула из его объятий – якобы за напитками, хотя у нее в руке уже был бокал пива. Джулиан жестом пригласил нас войти. Я видел, как он смерил Астрид оценивающим взглядом с головы до ног.

– Ну привет, – протянул он. – Очень приятно!

Я попытался взглянуть на Джулиана глазами Астрид. Дженни как-то сказала, что он скользкий, но безумно обаятельный. Высокий, с бледным, поразительно квадратным лицом, которое с недавних пор обрамляли волосы до плеч и усы, подозрительно напоминавшие Китченера[94]94
  Герберт Китченер (24 июня 1850 – 5 июня 1916) – британский военный деятель.


[Закрыть]. Когда мы с Джулианом только познакомились, его стиль представлял собой некую смесь английского чудака и поэта-битника. Однако проведя лето в Сан-Франциско, он обзавелся пугающим количеством рубашек с узором пейсли и облегающих клёшей. Дженни была убеждена, что он подкладывает в гульфик тряпочки, – для объема.

– Добро пожаловать в mi casa[95]95
  Мой дом (исп.).


[Закрыть], – промурлыкал он, ведя нас на кухню, чтобы «привести в тонус». Все абажуры были накрыты шифоновыми платками, да еще он где-то достал красных лампочек, призванных создать особую атмосферу. Впрочем, и без них огромная гостиная напоминала пещеру Аладдина – устланная потрепанными персидскими коврами, вся в богатой парче и бархате самых невообразимых цветов – от массивных портьер цвета индиго до ярко-малиновых пуфов.

– Добро пожаловать в опиумный дворец Кубла-хана! – провозгласил он, впервые показывая квартиру нам с Дженни.

– Больше похоже на примерочную в Biba[96]96
  Лондонский магазин модной одежды 1960–1970-х годов.


[Закрыть], дорогой, – Дженни удивленно приподняла брови, отряхивая с рубашки бородки павлиньих перьев.

– Значит, будем надеяться, не меньше девушек, чем там, скинут здесь свои одежды, – весело подмигнул мне Джулиан.

Убранство кухни взяла на себя его мать, и оно тоже не отличалось лаконичностью: всякие безделушки из их семейного поместья в Греции; дорогая книга рецептов с цветными иллюстрациями; впечатляюще современные и даже немного пугающие аксессуары, большинство из которых превратились в пылесборники или использовались совершенно не по назначению. Кухонный стол служил полноценным баром. Джулиан достал пару хрустальных бокалов и затушил сигарету в ступке для специй.

– Итак, – продолжил он, разливая джин. – Астрид, Астрид, Астрид… Стокгольм?

– Боу, – без всякого выражения произнесла она.

Джулиан расхохотался и вручил нам по бокалу.

– Чем же ты занимаешься в Боу? Должно быть, модель?

Теперь – под новым углом зрения – я понял, почему у Дженни сложилось о нашем друге такое мнение.

– Но ты ведь не секретарша, а?

– Официантка, – ответила она.

– И певица, – вставил я. – Ей только что предложили постоянное место в клубе на Денмарк-стрит.

– Ах! Chanteuse[97]97
  Певица (фр.).


[Закрыть]. Да, у тебя и тембр голоса такой… соблазнительный.

Я посмотрел на Астрид – та едва не поперхнулась джин-тоником. Тут в кухню заглянула Дженни, которая уже порядком набралась.

– Джулс, мой бокал пуст!

Он налил ей чистого джина, не сводя глаз с Астрид. Дженни прошла между нами, посылая воздушные поцелуи, и, закурив сигарету, заявила, что Астрид просто обязана пойти с ней и познакомиться со всеми.

– Ну же, – настаивала она голосом заправского гида. – Допивай что у тебя там осталось и возьми еще, пока ты тут. Все просто умирают, как хотят с тобой познакомиться!

Астрид нервно улыбнулась и послушно последовала за ней, сжав на прощание мою руку.

– Я через секунду приду, – заверил я ее.

– Еще чего, – Джулиан снова прикурил, затем предложил сигарету и мне. – Это и есть та самая горячая официанточка из итальянской забегаловки?

Я кивнул. Он присвистнул.

– Боже ты мой! Bellissima! – он лениво затянулся. – А она говорить-то умеет?

– Когда нужно, – ответил я, внутренне протестуя, – но в обществе Джулиана я вечно терял самообладание.

– Ага! – рассмеялся он. – Так ты уже сделал дело?

Я пожал плечами, но при этом хитро улыбнулся, чтобы он не сомневался: конечно, да (хотя на самом деле нет).

– Отлично! Что ж, не стесняйся приглашать сюда ее коллег – можно даже в передниках, если они придут сразу после работы.

– Коллеги у нее – страшилища. А уж растительность на лице – почище, чем у тебя, приятель!

Он фыркнул.

– Ты вот смеешься, а в Калифорнии девчонки с ума сходят по таким бакам. Жуть как хочу обратно в Штаты! Отрастил усищи – и ты, блин, уже Казанова!

Джулиан учился в Лондонской школе экономики и вот-вот должен был получить грант, чтобы будущей осенью поступить в магистратуру Стэнфорда.

– Цыпочки от них просто тащатся. Ах, свободная любовь, – мечтательно вздохнул он. – Американская мечта…

С этими словами он отлепился от столешницы, на которую облокачивался, и жестом пригласил в комнату. Уже в дверях хлопнул меня по спине, и на мгновенье к нему вернулся итонский акцент, с которым он так упорно боролся.

– А с девочкой будь поаккуратнее, старик. Одно неверное движение – и вот ты уже проводишь все воскресенья в доме ее родителей, поедая рыбные палочки где-нибудь в Уайтчепеле.

Поежившись от этой мысли, я поплелся за ним.

* * *

Когда я поступил в Оксфорд, моя мать вела себя почти что как в тот день, когда я на отлично сдал свои экзамены в начальной школе. Она сцепила свои бледные, худые руки и вытерла их о выцветшую розу, когда-то в прошлой жизни сделавшую отважную попытку украсить ее фартук. Потом как-то неестественно поджала губы – будто силилась подобрать правильное выражение лица – и сказала: «Что ж, ты ведь у меня всегда был умничкой, да?»

Однако, когда она ставила на плиту чайник, я заметил, что пальцы у нее подрагивают.

– Принеси-ка мне папиного табачку, а?

Со смутным чувством вины, которое я и сам себе не смог бы объяснить, я подошел к комоду и принялся копаться в ящике. Маме не нравилось, что папа курит – и тем более сам скручивает сигареты. Я же испытывал легкое отвращение при виде того, как курит она, и радовался, что происходит это редко. Глядя на таких женщин, как Лорен Бэколл, появлявшихся в каком-нибудь фильме с сигаретой, в облаке дыма (невесомом, почти прозрачном), я представлял себе, что так, должно быть, выглядят джазовые певицы или те, кто понимает значение слова «экзистенциализм», где-нибудь в Нью-Йорке или Париже. Мама же почти что всасывала кривоватую, желтоватую самокрутку (почему-то напоминавшую мне ленточного червя). Перед глазами у меня возникал образ старой карги из «Белоснежки» – что казалось мне вопиющей несправедливостью, ведь мама наверняка была когда-то хорошенькой, пока характер не взял верх над лицом. В том, как она выдыхала сигаретный дым, не было ни томности, ни изящества; он повисал вокруг нее плотной желтушной хмарью. Я придвинул ей пепельницу.

– Что ж, хотя бы твой брат останется со мной. Слава богу, что на учебу в таких местах, как Оксфорд, еще дают гранты.

Ну вот, опять – легчайший, почти неуловимый укол чувства вины, предательства, будто я что-то делаю не так. Она затушила сигарету – но плохо, так что окурок продолжал дымить.

– Ты же знаешь, что туда сейчас принимают индийцев и вообще всех подряд? – она посмотрела мне в глаза с некоторым вызовом, словно ожидая моей реакции. Отчетливо помню, как обвел тогда взглядом нашу маленькую, аккуратную кухоньку, ощущая тот самый головокружительный восторг, какой испытывают, заплывая далеко в море в дни, когда волны зубчатые и неровные, как колючая проволока.

– Да, знаю.