Текст книги "Королевская собственность"
![](/books_files/covers/thumbs_240/korolevskaya-sobstvennost-9861.jpg)
Автор книги: Фредерик Марриет
Жанр: Литература 19 века, Классика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
Глава XXXVI
Рано утром Кортней и его товарищи отправились на охоту, кто на слонах, кто на лошадях, и через три часа были у цели. Дичь, согнанная сюда с разных джунглей, вся собралась в густом лесочке кустарников и низкорослых деревьев, с трех сторон окруженном туземцами. Сцена была очень живая и интересная. 40 или 50 человек из высших классов гарцевали на прекрасных арабских лошадях, потрясая длинными пиками. Люди, ожидавшие около джунглей, хранили молчание и усердно старались успокоить собак, которых держали на сворах, и на глухой лай которых отвечало также глухое рычание в кустах. Наконец, был подан сигнал, начинать охоту, и все заволновалось. Джунгли, занимавшие от 15 до 20 акров, сразу оживились, зашелестев во всех направлениях ветками кустов и деревьев. Шум увеличивался по мере приближения охотников с их длинными пиками, и вскоре крики людей начали покрываться ревом животных. Звери забегали во всех направлениях, и тут началась настоящая бойня. Дикие вепри, олени, леопарды, антилопы, пантеры, шакалы, лисицы – все это сбилось в одну кучу. Там и сям можно было видеть огромного удава, извивающегося то в ту, то в другую сторону: в довершение картины появились и коршуны, паря на широко распростертых крыльях.
Пощады не было никому, и через несколько минут все кончилось.
– Прекрасная тигровая охота! – сказал с восторгом переводчик, обращаясь к Кортнею.
– О, да! Но где же тигры? Я, собственно, не вижу ни одного.
– Тигры? Нет, сэр, здесь нет настоящих больших тигров. Вот, что мы называем тигром! – и он указал на лежащего леопарда.
Действительно, бенгальский тигр, как и лев, не допускает никого постороннего в свои владения. Он живет в джунглях по берегам больших индусских рек и не допускает туда других, подобных себе, спортсменов.
– Я видел множество совсем неизвестных мне животных, – продолжал Кортней. – Но сойдем и походим по полю битвы!
Общество спешилось и некоторое время развлекалось тем, что рассматривало убитых животных. Туземцы разобрали дичь по сортам и пронесли ее процессией мимо офицеров. Каждое животное несли 2 человека, подвесив его на 2 бамбуковых палках, лежавших на плечах несущих. Пока приготовляли обед, переводчик предложил нашим друзьям посмотреть на заклинателей змей, на что они с удовольствием согласились, особенно Макаллан.
Заклинатель змей появился и объяснил, что он не боится укусов змеи.
– Змея укусит человека – человек съест траву, как некоторые животные, которые убивают змей!
Затем он заиграл на маленькой дудочке, приложив ее к отверстию глиняного горшка, где лежала змея. Змея высунула голову, – он быстро схватил ее, и она обвилась вокруг его руки.
– Странно, что змеи любят музыку, – заметил Кортней, – и еще страннее, что люди обратили на это внимание!
– Однако они знают это с незапамятных времен, – ответил Макаллан. – Помните, псалмопевец сравнивает грешника с глухим аспидом, который не слышит голоса заклинателя!
Представление продолжалось. Туземец дал змее укусить себя так, что у него на щеке появилась кровь: потом он быстро натерся листьями, которые лежали около него, заблаговременно приготовленные. Как только змея его укусила, он положил ее обратно в глиняный горшок, завязал его и продолжал натираться листьями. Публика с волнением следила за ним. Он бледнел: казалось, ему сделалось дурно. Потом мало-помалу он начал оправляться и, наконец, совсем пришел в себя, сделал низкий поклон, передал горшок со змеей Макаллану и исчез.
– Очень любопытно, очень любопытно! – повторял тот.
– Джентльмены, обед готов! – объявил переводчик. Макаллан повесил свое вновь приобретенное сокровище на ветку дерева, и все сели обедать среди шумной беседы. Вдруг горшок со змеей, все время раскачивавшийся от ветра, сорвался, упал и разбился вдребезги, приведя все общество в смятение. Все моментально разбежались, так как змея, приподнявшись на кончике хвоста, казалось, готова была броситься на первую попавшуюся жертву. Один из туземцев положил конец этой сцене, убив змею длинной бамбуковой палкой. Все успокоились и заняли прежние места, а доктор, огорченный тем, что его змея погибла, начал внимательно рассматривать ее мертвое тело.
Каково было его удивление, когда он убедился в том, что туземец его надул: ядовитые зубы у змеи были все вытащены!
Так кончился этот полный приключений день. Общество село на лошадей и вернулось в город, а на другой день наши моряки получили, наконец, ожидаемое письмо от королевы и отплыли в Бомбей.
Глава XXXVII
Когда «Аспазия» стояла на якоре при входе в гавань, к ней причалил маленький бот, в котором сидели 2 человека. Тот, который занимал место на корме, взошел на корабль и обратился к первому лейтенанту, находившемуся на палубе. Он был одет по-европейски и держал в руке маленький сверток. Прибывший объяснил на дурном английском языке, что прислан с берега настоятелем монастыря и принес капитану подарок.
– Timeo Danaos et dona ferentes! – сказал капитан, когда ему доложили об этом. – Что же это он принес?
Первый лейтенант, давно уже забывший свою латынь, ничего не ответил и вернулся на палубу, куда за ним последовал капитан.
Посетитель поклонился капитану и открыл свой пакет, в котором оказалась тощая капуста на длинном стебле с 5-ю или 6-ю листьями, но без всякой сердцевины, и потом подал капитану засаленный клочок бумаги, заключавший в себе просьбу пожертвовать что-нибудь для монастыря. Капитан велел снести в лодку бочку сухарей и отказался от капусты, после чего посетитель уехал.
На другой день Кортней, Сеймур и Макаллан еще до восхода солнца поехали на берег, чтобы посмотреть город и окрестности. Они посетили прибрежную равнину, где адмирал и многие другие, следуя обычаю страны, жили в палатках, не таких, какие мы видим в Европе, но непроницаемых ни для солнца, ни для дождя и занимающих большое пространство. Океан лежал тихо и незыблемо, а на берегу стояли на ковриках сотни людей, обратившись лицом к востоку. Когда солнце в полном блеске поднялось над горизонтом, они все пали ниц в немом благоговении и лежали так, пока его диск не отразился на поверхности воды: тогда они встали и, бросив в воду несколько цветов, сложили свои коврики и ушли.
– Что это за люди? – спросил Сеймур.
– Это парсы, или гебры, огнепоклонники, потомки древних персов. Это все люди очень интеллигентные, многие из них царского рода и обладают несметными богатствами. У них есть свои храмы, где поддерживается священный огонь. Если он погаснет, то его может снова зажечь только небо. Здесь не бывает молний, и они посылают в Калькутту, где при перемене муссона бывает много гроз. Огонь переносят сюда с большими церемониями!
– А в других отношениях они отличаются от индусов?
– Да, их женщины не ведут такой затворнической жизни. Мы их много увидим в городе. Все они носят продетое в ноздрю золотое кольцо с несколькими жемчугами.
– А что это за башни по ту сторону залива?
– Это погребальные места парсов. На вершине находится большая железная решетка, на которую кладут тело. Когда коршуны склюют его, кости проваливаются вниз, в нижнее помещение.
– Но теперь уж поздно, и пора вернуться!
– Мы успели сегодня много повидать. Пещеры Элефантины и Каноры тоже стоят нашего внимания, и я буду рад сопровождать вас, если вы захотите!
Предложение было принято, и в течение недели наши друзья успели повидать эти памятники идолопоклонства и суеверия. «Аспазия» получила, наконец, свои приказания, Гоммаджи Баба был отпущен, Кортней написал ему надлежащую аттестацию, и он не только на нее не обиделся, но еще предложил свои услуги на будущее время.
Глава XXXVIII
Пользуясь муссоном, капитан М., согласно полученным инструкциям, пересек Бенгальский залив и направился к Суматрскому проходу, где рассчитывал встретиться с каким-нибудь куттером, пополнявшим свои запасы воды. Прокрейсировав шесть недель без всякого успеха, они встретили вооруженный английский корабль, от которого узнали, что за ним гналась большая разбойничья прао и только что скрылась за островком, откуда она вышла в погоню.
Капитан М., естественно, желавший очистить море от этих жестоких мародеров, не дававших пощады тем, кого несчастие предавало в их руки, решился отправиться на поиски судна. И после недели бесплодных исследований различных островов, усеивавших здесь море, однажды утром он увидел ее с марса.
Наружность «Аспазии» изменили как только было возможно, и пиратов удалось завлечь на дистанцию до двух миль, когда, заметив свою ошибку, они спустили паруса и, повернув нос своего судна в противоположную сторону, стали грести изо всех сил. Ветер стал свежеть, и была поставлена на «Аспазии» вся парусность, чтобы нагнать ее. Хотя к закату дня им не удалось приблизиться к ней, но полная луна позволила не потерять их из виду.
Рано утром (вероятно, экипаж был сильно истощен беспрестанной работой) они стали уходить к нескольким островкам и остановились на якоре в маленькой бухте между двумя скалами, защищающими ее от пушек фрегата.
Капитан М. счел своей обязанностью уничтожить эту прао во что бы то ни стало и велел готовить для нападения на нее под начальством первого лейтенанта. Бот был в починке в это время, и его нельзя было употребить в дело. Но барка, пинка и оба куттера были сочтены годными в дело. Кортней был вторым по команде на пинке. Сеймур начальствовал одним куттером, и по собственному требованию Прайс получил другой.
Лодки отвалили, как только люди успели проглотить свой завтрак, и менее нежели в час прао, оказавшаяся одной из крупных, была уже в близком расстоянии.
Залп железной картечи из двух длинных медных пушек, стоявших на носу ее, пролетел между лодок без всякого действия. Второй залп был более разрушителен. Трое людей на лодке Прайса упали, обливаясь кровью, под банки, и весла, которых они не успели освободить при своем падении, высоко поднялись в воздух.
– Галло! Вы, вылезайте оттуда, кто там ловит крабов? – крикнул Прайс.
– Им попало что-то похуже крабов, сэр! – отвечал квартирмейстер. – Вильсон, вы сильно ранены?
– Боюсь, что канальи пробуравили меня навылет! – отвечал тот слабым голосом.
– Ну, я, право, и не думал, что бедняков ранило: квартирмейстер, возьмите одно из весел, я буду править ботом, или мы никогда не выйдем вдоль борта. Джолли, можете вы грести?
– Да, сэр, при нужде могу! – отвечал морской солдат, которого он окликнул, кладя мушкет на офицерское сиденье и взявшись за оставленное весло.
– Ну, теперь ходу!
Но замедление, причиненное этой неудачей, задержало куттер позади других лодок, которые, не обращая на это внимания, вышли вдоль борта и пошли на абордаж. Схватка была короткая благодаря численности англичан и низкому планширу судна. В то время, как Прайс явился на своем куттере, пираты были или перебиты, или загнаны внутрь судна. Прайс, обнажив свой кортик, вскочил на планшир, оттуда на палубу, которая состояла не из досок, как всегда на судах, а из длинных бамбуков, идущих вдоль судна и скрепленных между собою ратаном (индийский тростник). Вследствие этого, когда он вскочил на их круглую поверхность, скользкую от крови, ноги его поскользнулись, и лейтенант уселся на палубу.
– Славный прыжок, м-р Прайс! – крикнул Кортней. – Но вы пришли слишком поздно, чтоб пролить свою кровь за отечество. Очень жаль, не правда ли?
– О, Господи! О, Господи! Право я… Ой, ой, ой! – ревел Прайс, пытаясь встать на ноги и падая снова.
– О, Боже, в чем же дело, Прайс? – воскликнул Сеймур, подбегая к нему на помощь.
– О, Господи, Господи! Еще раз! Ой! – закричал снова Прайс, подпрыгивая на палубе, откуда, наконец, его поднял Сеймур, снова спрашивая его, в чем дело.
– Он ранен, сэр, – заметил один из людей, присоединившийся к Сеймуру, указывая на кровь, бежавшую с панталон Прайса маленькой струйкой. – Скорее на куттер, м-р Сеймур, или и вам попадет!
Дело заключалось в том, что так как палуба состояла только из бамбуков, как описано выше, один из пиратов снизу просунул свое копье сквозь щель между ними в тело Прайса, когда тот уселся на палубе, и повторил удар, пока он карабкался после первой раны.
Было бы явным сумасшествием атаковать этих отчаянных людей в трюме, где они со своими «крисами» могли иметь большой перевес над кортиками моряков.
И так как нельзя было рассчитывать выманить их оттуда, то было решено обрубить канаты и вытянуть судно к борту фрегата, под залп его орудий.
Канаты были перерублены, несколько человек осталось для надзора за люками, лодки начали буксировать судно. Но едва они тронулись, как, ко всеобщему удивлению, поднялся густой дым, а затем выкинуло во всех направлениях пламя, с невероятной быстротой пожиравшее все находившееся на борте судна. От палубы огонь проник в такелаж, взвиваясь по мачтам и парусам, и прежде, чем лодки могли подойти на выручку, те, кто оставался еще на судне, бросились в море, чтобы спасти себя от жадной стихии. Пираты сами спалили свое судно. Большая часть их осталась внутри его, в мрачном безразличии встречая смерть от задушения в облаках дыма. Немногие были замечены прыгающими в воду, чтобы встретить там менее мучительный конец.
Лодки налегли на весла и молча следили за происходящим.
– Отчаянные и решительные молодцы, – заметил лейтенант.
Через несколько минут прао пошла ко дну. Последний столб дыма, отделенный от нее водою, поднялся в воздух в ту минуту, когда она опустилась, и от нее не осталось ничего, кроме нескольких обожженных обломков бамбука, плававшего по воде. Через несколько секунд после того, как судно исчезло, один из пиратов появился на поверхности.
– Вот живой еще человек, – заметил Кортней, – спасем его, если возможно!
По его приказанию лодки несколькими ударами весел подвинулись настолько близко, что пловец поравнялся с ботом. Кортней наклонился над бортом, чтобы помочь ему. Но коварный негодяй, схватив его за ворот одной рукой, другой вонзил свой «крис» в грудь моряка. И тотчас, словно удовлетворенный своим делом, с видом смешанного презрения и насмешки, опустился под дно пинки навсегда.
– Неблагодарная гадина! – пробормотал Кортней, падая на руки своих людей.
Лодки поспешила к фрегату. Немногие были ранены кроме упомянутых в нашем рассказе. Но раны Кортнея и Прайса были опасны. «Крисы» пиратов были смочены в ананасном соке, который, свежеупотребленный, считается смертельным ядом. «Астазия» вскоре бросила якорь на Мадрасском рейде, и так как для выздоровления обоих офицеров был необходим более благоприятный климат, то Кортней и Прайс были отосланы домой на ост-индском судне, и много месяцев прошло, пока им стало лучше. Капитан М. назначил лейтенантом Сеймура, и когда он присоединился к адмиралу, то отозвался так горячо о юноше, что его просьба не была отвергнута, и наш герой остался гулять на шканцах в качестве 3-го лейтенанта судна его величества «Аспазии.
Если читателю теперь еще не наскучила Индия, то мне уже она надоела. Рассказать все – это превзошло бы границы моего труда. Поэтому я ограничусь, упомянув, что через три года капитан М. покинул эту страну, сильно выиграл за свое пребывание там по службе, но потерял здоровье. Когда мы возвратимся к фрегату, он уже будет близко от родины.
Глава XXXIX
Вернемся, однако, в Англию, к семейству Рейнскортов, в котором случилось немало интересного за время отсутствия нашего героя.
Все время м-р Рейнскорт продолжал делать попытки, чтобы вернуть к себе жену. Два года спустя после отъезда Сеймура м-с Рейнскорт и Эмилия решились провести осень в Чельтенгаме вместе с М'Эльвина. Через несколько дней после их приезда появился и м-р Рейнскорт. Теперь он решился, если представится возможность, осуществить свой план, состоявший в том, чтобы исправить и приготовить Гальвейский замок и уговорить м-с Рейнскорт провести там несколько недель, и там, пользуясь ее одиночеством, заставит ее сдаться на его доводы.
В Чельтенгаме м-р Рейнскорт приводил всех в изумление своим блестящим экипажем. Его коляски, его лошади, вся его сбруя были единственными в своем роде. С другой стороны, м-с Рейнскорт и дочь ее были тоже предметом всеобщего любопытства, тем более, что Чельтенгам – такое место, где занимаются только тем, что рассказывают сплетни, да пьют соленую воду в виде искупления. Особенно волновалась желчь у тех молодых барышень и их мамаш, которые прибыли сюда не для одного только лечения.
– Не думаете ли вы, что у м-с Рейнскорт слишком уж прямой профиль? – спрашивала молодая дама, сильно напоминавшая моську своим профилем.
– Ах, нет, – отвечала простосердечная ирландка, – хотя наши сильно страдают при сравнении. Я желала бы иметь или ее лицо, или ее состояние, одно из двух – тогда мне не пришлось бы искать мужа в Чельтенгаме: мужчинам пришлось бы самим пробираться в Ирландию!
– Как странно, право, что м-р и м-с Рейнскорт не живут вместе, они кажутся такими добрыми друзьями!
– О, я знаю причину. Леди Вагтейль рассказывала вчера. Они в близком родстве между собою и не имели права жениться – они оба католики – это дошло до папы, и он велел им разойтись под страхом отлучения!
– В самом деле?
– В самом деле!
– Да, и м-р Рейнскорт ожидает разрешения от Конклава диспенсации, как они это называют. Его ожидают из Рима со следующей почтой, тогда они тотчас соединятся снова!
– Говорят, он получает 40 000 фунтов в год!
– И все завещано дочери?
– Все, до последнего фартинга!
– Не угодно ли № 4? Он немного тепловат, м-с Бишон!
– Да, м-с!
Вскоре после своего прибытия Рейнскорт получил уведомление от своего агента, что в замке все готово к его приезду, и он сам решил отправиться туда, прежде чем приглашать туда свою супругу. Он предложил М'Эльвина, с которым находился в самых дружеских отношениях, сопровождать его, и тот согласился на его предложения, так как м-р Рейнскорт уведомил его, что большое поместье, смежное с его собственным, с незапамятных времен принадлежавшее роду М'Эльвина, теперь продавалось по той причине, что бывший владелец его проиграл все свое состояние.
Через три недели они оба вернулись. Рейнскорт нашел свой замок верхом роскоши и вкуса, и ему мало пришлось делать перемен в его убранстве. Именье, которое ездил осматривать М'Эльвина, подошло ему и по цене, и по положению и, посоветовавшись с женою, давшей ему свое сердечное согласие, он написал агенту м-ра Рейнскорта, прося его заключить сделку.
Теперь Рейнскорт решился на последнее усилие, чтобы вернуть себе супружеские права. Начав с перечисления всех мелких перемен и усовершенствований в замке, он сказал затем м-с Рейнскорт, что все это было сделано в надежде на приезд ее в замок на остаток осени.
– Если бы вы знали, – прибавил он, – то удовольствие, которое сделали бы мне, позволив видеть вас окруженною всей роскошью там, где вы прежде жили в бедности: если бы вы знали радость, с которою встретят вас ваши преданные поселяне, и тревогу, с которою они ждут вас теперь, так как я должен признаться, что я обещал им, что вы порадуете их своим возвращением – вы не отказали бы в моей просьбе!
Однако Рейнскорт ошибся в расчете: замок Гальвей был именно местом, будившим самые тяжелые воспоминания в его жене. Здесь с нею обращались с такою суровостью и презрением, здесь ее муж покинул ее одну, и при этих воспоминаниях для м-с Рейнскорт стали ясны причины, побуждавшие ее мужа действовать таким образом.
– Если вы приготовили к моим услугам замок, м-р Рейнскорт, – сказала она, – благодарю вас за ваше внимание и доброту, но я не думаю, чтобы я могла войти в него с удовольствием: с ним соединено столько тяжелых воспоминаний, что я не желала бы ехать туда, тем более, что это было бы слишком уединенное место для Эмилии!
– Но не настолько уединенное, м-с Рейнскорт, – произнес ее муж, становясь на одно колено, – чтобы снискать для меня прощение моих ошибок и доказать искренность моего раскаяния. Заклинаю вас, позвольте мне сделать его место возобновления моей любви и восхищения моего вами!
– М-р Рейнскорт, это свидание должно иметь решительные последствия. Знайте раз навсегда, что такое примирение, которого вы желаете, никогда не может иметь места. Пощадите меня от излишних повторений. Довольно сказать, что, однажды оторвавшись от вас, я не могу и не хочу снова соединится с вами по вашей прихоти. Хотя оскорбленная в самом нежном чувстве души моей я прощаю вам все прошедшее и буду счастлива видеть в качестве друга у себя, равно как и при других, но все попытки добиться большего могут повести только к неудаче. Встаньте, м-р Рейнскорт, вот вам рука моя в знак дружбы – я даю ее от чистого сердца. Но если вы снова станете поднимать этот вопрос, я буду принуждена отказать вам в свидании!
Рейнскорт побледнел при этих словах. Он унизился до последней степени. Оскорбленная гордость вместе с отвергнутой страстью возбудила в нем смертельную ненависть, переходящую в бешенство против предмета его желаний. Ему удалось подавить свою досаду: он обещал никогда более не касаться этого предмета, и, поднимая к своим устам протянутую ему руку, расстался с женою, замышляя мщение.
Однажды утром, когда Рейнскорта пригласили сесть в его коляску, и лошади стояли уже у подъезда, грызя удила и потряхивая головами, м-с Рейнскорт, смотревшая из окна вместе с мужем, шутливо заметила ему:
– М-р Рейнскорт, вы часто берете Эмилию с собою в вашу коляску, а мне никогда не предлагали этого. Наверно вы считали меня слишком старой для этого!
– Если бы я думал, что это может доставить вам удовольствие, Эмилии не приходилось бы так часто кататься со мной: и если не поздно, и вам угодно простить мою небрежность, позвольте прокатить вас с собою теперь же!
– Не знаю, следует ли сделать это. Но так как замужним дамам с незапамятных времен приходится уступать место своим дочерям, думаю, что я должна перенести это унижение и принять ваше предложение!
– Я очень польщен, – возразил он, – вашей добротой и снисходительностью. Позвольте только велеть грумам выпрячь этих лошадей и заложить других, поспокойнее. Это потребует всего несколько минут!
М-с Рейнскорт улыбнулась и покинула комнату, чтобы приготовиться к поездке, пока Рейнскорт спустится к двери, выходившей на улицу.
– Вильям, поезжай в конюшню. Выпряги этих лошадей и приготовь пару других!
– Других, сэр? – отвечал тот. – Как? Смоленского и Понятовского?
– Да, живее, и приезжайте назад как можно скорее!
– Но, сэр, ведь обе молодые никогда не ходили вместе – Смоленский идет покойно только рядом со степенной лошадью, а Понятовский постоянно бесится!
– Ничего, заложи их и возвращайся сюда!
– Сам я решительно не знаю, что сегодня сделалось с хозяином, – сказал Вильям, передавая лошадей другому груму и садясь в кабриолет, чтоб гнать к конюшне. – Во всей Англии не найдется дороги, достаточно просторной для этих двух дьяволов!
– Не знаю, что и сказать! – ответил другой.
– Ни один здравомыслящий человек не сделал бы этого, разве если ему вздумается катать свою жену!
– Ну, это едва ли ему удастся, так как, говорят, ему придется еще снова жениться на ней!
– Жениться снова! Нет, нет, Билль. Она не так глупа для этого!
Кабриолет остановился у подъезда. Рейнскорт усадил жену, и лошадей пустили: крепко затянутые Рейнскортом, они бросились в стороны от дышла, так что перепуганная м-с Рейнскорт даже выразила желание выйти.
– Они горячатся только в первый момент, милая моя. Они тотчас успокоятся! – ответил Рейнскорт.
– Смотрите, – заметил один из прогуливавшихся, – Рейнскорт катает свою жену на кабриолете!
– О, значит, бумага пришла, можете быть уверены!
Теперь Рейнскорту не удалось бы остановить лошадей, даже если бы он и желал этого. Но на деле он только для того и сел в кабриолет, чтобы отметить, рискнув хоть собственною жизнью. Он нарочно сделал так, что колесо ударилось о столб, лошади с дышлом и оборванными постромками продолжали мчаться, оставив Рейнскорта, жену его и обломки коляски на дороге.
План Рейнскорта удался. Хотя ошеломленный падением, он все-таки избежал серьезных ушибов, но м-с Рейнскорт, которую с большой силой перебросило через голову мужа, подняли с раскроенным черепом, и через несколько минут она скончалась.
Грумы, конечно, не постеснялись порассказать после катастрофы всем, что произошло между ними и их господином, и эта новость быстро распространилась по всему Чельтенгаму. Теперь всех занимало поведение мистера Рейнскорта. Он был положительно неутешен: он бросился на труп своей жены, крича, что ничто на свете не заставит его расстаться с его дорогой Кларой. Простодушный старый священник, присутствовавший при последних минутах мистрис Рейнскорт, с трудом мог оторвать убитого горем супруга от тела покойницы. Многие уверяли, что он мучится угрызениями совести, вспоминая свои прежние отношения к жене, а женщины уверяли, что мужья никогда не умеют ценить своих жен, пока не лишатся их. Но были и такие скептики, которые полагали, что все его горе и отчаяние не что иное, как пустая комедия.
Когда же мистер Рейнскорт стал настаивать на том, чтобы сердце покойницы было бальзамировано и заключено в массивную золотую урну, весь Чельтенгам поверил в его искренность, а дамы ставили его в пример всем мужьям, мужья же из осторожности и вежливости не возражали. Но это трогательное доказательство неутешной скорби и привязанности мистера Рейнскорта к своей покойной супруге имело весьма странный финал. Первые дни огорченный супруг безвыходно сидел в своей комнате при закрытых ставнях, поставив перед собою на столе золотую урну с сердцем своей жены, но по прошествии нескольких дней пошел пройтись об руку со священником по самой уединенной части «променада» в сопровождении своей большой собаки. Неизвестно откуда эта собака стащила вареное бычачье сердце и, притащив его в зубах, расположилась позавтракать у ног своего господина, присевшего на одну из скамеек, после того, как он расстался со священником. При виде этого сердца огорченный супруг вскрикнул, как ужаленный, и, повторяя дрожащими губами: «Моя жена! Моя жена!», поспешными шагами направился домой. Собака шла за ним, неся в зубах сердце. Мистер Рейнскорт, войдя в свою комнату, бросился на диван и, к неизъяснимому своему ужасу, увидел, что собака, забравшись под стол, на котором стояла урна с сердцем мистрис Рейнскорт, принялась лакомиться принесенным ей сердцем. Мистер Рейнскорт позвал слугу и приказал, не глядя ни на что и отвернувшись лицом к стене: «Выбросьте сейчас это сердце! Слышите, выбросьте его сию же минуту!»
Слуга, молча, хотя и с недоумением, взял урну со стола и вынес, а спустя несколько минут вернулся и спросил:
– Куда прикажете поставить этот сосуд?
Рейнскорт взглянул и увидел, что урна была пуста. Этого он уже никак не мог вынести и приказал слуге сейчас же выйти из комнаты, велел готовить лошадей и в тот же вечер окончательно покинул Чельтенгам.
В то время, как разыгрались эти трагические события в Чельтенгаме, фрегат «Аспазия» обогнул мыс Доброй Надежды и шел с быстротой от 4 до 5 узлов в час. Вдруг один из вахтенных крикнул: «Скала под ветром!»
Капитан приказал подать себе зрительную трубу, и, так как он только перед тем говорил со старшим лейтенантом о Телемаковой мели, которая должна существовать где-то к югу от мыса Доброй Надежды, но точное местонахождение которой еще до сих пор не определено, то, полагаю, что они, быть может, случайно наткнулись на нее теперь, капитан М. приказал лечь в дрейф и спустить шлюпку, чтобы подойти ближе к этой скале. Но каково же было удивление, когда в то время, как готовили шлюпку, кто-то заметил, что скала находится в движении!
– Это какая-нибудь рыба или китообразное животное, – сказал Сеймур, – я сейчас видел, как над водой появился конец хвоста!
Но шлюпка была спущена, и предположение Сеймура оказалось справедливым: это был громадный кашалот, на голове которого имелся какой-то болезненный губчатый нарост, имевший вид скалы и до того большой, что не позволял животному уйти в воду.
– Не правда ли, как странно и вместе с тем как важно, – заметил капитан М…. когда судно уже продолжало свой курс, – что такого рода болезнь бывает присуща отнюдь не одной какой-нибудь особи, а целому виду животных?! Это обстоятельство может служить объяснением того, что многие скалы и рифы, о которых упоминается в различных судовых журналах, затем уже не могли быть отысканы.
– Да, если бы мы не убедились так, как на этот раз, все бы, конечно, были вполне уверены, что видели скалу! – заметил старший лейтенант.
После того все пошли к столу, и разговор вертелся все на эту тему, причем говорили еще и о том, что часто путешественникам не хотят верить, когда они передают самые правдивые факты, и охотно верят всяким вымыслам и басням.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.