Текст книги "Большая волна"

Наступила пауза.

– Пусть мое недовольство будет наказанием для тебя, – строго проговорил князь после долгого молчания. – Я редко ошибаюсь в тех, кого приближаю к себе; я бы не хотел, чтобы ты стал моей ошибкой.

Такэно весь съежился и вздохнул.

– Запомни этот урок, Такэно, – произнес князь уже мягче. – А теперь сообщи мне, что ты собирался сказать на Совете. Но запомни, я слушаю тебя не потому, что ты заслуживаешь этого; твое мнение интересует меня по иной причине. Мои старые, опытные, много повидавшие на своем веку полководцы знают в тысячу раз больше, чем знаешь ты; они в стократ умнее тебя, и у них есть мудрость, которой у тебя еще нет. Однако эти их достоинства иногда становятся недостатком: случается, что ответ на сложный вопрос не требует ни знаний, ни опыта, ни мудрости, которые только мешают видению жизни; иной раз несмышленый ребенок бывает умнее мудреца. Вот почему я решил выслушать тебя, Такэно. Говори просто и ясно, не стараясь никому подражать.

– Мой господин, – волнуясь, сказал Такэно, – Я вдруг вспомнил слова своего наставника в военной школе. Он говорил мне, что поток мысли не должен останавливаться на каком-нибудь одном предмете, иначе поток перестанет быть потоком, а предмет этот покажется неодолимым препятствием. Если меч противника стал для тебя главным предметом, к которому приковано твое внимание, учил меня наставник, ты перестаешь владеть собою и неизбежно терпишь поражение, – но если смотреть на поединок как бы со стороны, то сразу заметишь, что любое движение противника тебе на пользу. В неподвижности больше устойчивости, чем в движении; стоит противнику сделать хоть малейшее движение, как его устойчивость уменьшается, и он становится уязвимым. Битву всегда выигрывает тот, кто сохранил устойчивость, – и душевную, и телесную. Ну, и конечно, воин должен быть умелым и хорошо вооруженным… Вот что я хотел сказать в зале Совета, мой господин.

– Только это и ничего другое? – спросил князь.

– Да, мой господин.

Князь отрывисто рассмеялся.

– Как ты неразумен, Такэно! Ты забываешь, что тебя и так многие не любят, считая выскочкой. А ты собрался учить их школьным премудростям! Тебе бы не простили этого; я бы не удивился, если бы сегодня же нашлось несколько человек, готовых сразиться с тобой насмерть… Да, рассмешил ты меня: я думал, что у тебя есть готовый план войны с князем Мицуно, а ты решил вспомнить школу!.. Впрочем, в твоих словах, – вернее, в словах твоего наставника, – есть здравый смысл. Конечно, мои полководцы и сами знают все то, что ты собирался им поведать, иначе они не побеждали бы в боях, но возможно, нужен человек, который вновь и вновь повторял бы нам прописные истины. Не останавливаться на одном предмете, смотреть шире; позволить противнику сделать выпад, который ослабит его; сохранить свою душевную и физическую силу, – и затем победить: в этом, безусловно, и состоит план успешной войны. Остается только немного доработать его по мелочам… Иди, Такэно, я должен поразмыслить в одиночестве.

«Но ваши одежды промокли, мой повелитель», – хотел было сказать Такэно, но осекся, а князь, между тем, развернулся и пропал в тумане.

* * *

Вернувшись домой, Такэно-старший, прежде всего, поиграл с маленьким Такэно, который вооружился деревянным мечом и вступил в поединок с отцом, сражавшимся ножнами от своего настоящего меча. Бои между старшим Такэно и Такэно-младшим происходили почти каждый день, и маленький Такэно не раз одерживал победу. Так было и сейчас: получив несколько уколов ножнами отцовского меча, младший Такэно сумел все-таки поразить Такэно-старшего ударом в бедро, отчего тот со стоном рухнул на пол и лежал, не подавая признаков жизни, до тех пор, пока маленький Такэно не насладился сполна радостью победы.

После вся семья уселась ужинать; правда, Йока все порывалась встать, чтобы подать мужу кушанье или налить чашку чая, но он решительно усадил жену рядом с собой и сам поднимался, когда надо было что-нибудь принести.

За ужином старший Такэно был весел, но Йока чувствовала, что его веселье идет не от сердца; внезапно Такэно вдруг задумывался и переставал шутить, а за чаем стал читать стихи, что очень редко случалось в последнее время.

 
Светлый день, но вдруг —
Маленькая тучка, и
Дождь заморосил.
 

Такэно произнес это со странным выражением лица и замолк. Такэно-младший недоуменно взглянул на отца. Увидев, что он сидит в задумчивости, маленький Такэно прошептал маме на ухо:

– Какая же маленькая тучка, когда дождь идет с самого утра? И какой светлый день, когда из-за тумана соседнего дома не видно?

– Это стихи, сынок, – прошептала ему в ответ Йока. – Они не обязательно должны быть похожи на то, что мы видим глазами. Стихи – это зрение души.

– Но когда ты мне читаешь стихи, они похожи на правду, – возразил маленький Такэно.

– Тихо, сынок. Не мешай отцу, – прошептала Йока. – Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не шумел, когда отец думает.

Старший Такэно встрепенулся.

– Ну, попьем еще чаю! – бодро сказал он. – Нет, сиди, Йока, я сам налью… Какой вкусный чай! Никто не заваривает его так вкусно, как наша мама, – правда, малыш?

Маленький Такэно согласно кивнул головой.

– Это дедушка Сэн научил меня, – со вздохом произнесла Йока и спросила:

– Может быть, мы съездим к нему? Или пригласим его к себе? Мы ведь собирались это сделать, вы помните, мой господин?

Такэно-старший отвел взгляд и пробормотал:

– У меня служба.

– Но тогда, может быть, вы отправите нас с маленьким Такэно к дедушке Сэну? Наш повелитель больше не поедет в свое поместье в этом году? Если он не поедет, мы никому там не помешаем.

– Нет, наш повелитель в этом году не поедет в свое поместье, – сказал Такэно-старший, – но и вам туда ехать не следует.

– Почему?

Старший Такэно промолчал.

На глазах у Йоки появились слезы, и маленький Такэно тоже насупился.

– Когда установится хорошая погода, давайте поедем за город, – весело предложил Такэно-старший. – Если поехать по правому рукаву реки, то неподалеку будет чудесное местечко. Там сосны стоят на краю цветущего луга; их корни свисают с обрывистого берега, отбрасывая тень на заводь, заросшую осокой и камышом. Будем сидеть под этими соснами и слушать, как журчит река, квакают лягушки в осоке и жужжат шмели на лугу. А одна сосна, вся скривившись, растет так низко над водой, что ветвями касается реки.

Когда я увидел это, то подумал, не здесь ли написаны стихи:

 
Сосновая ветвь
Коснулась воды – это
Прохладный ветер.
 

Ветвь над водой… Зыбкое равновесие: подует ветер, и ветвь опустится в воду. Холодный ветер…

Такэно снова замолчал. Его жена и сын замерли, боясь потревожить его.

– Поедем, обязательно поедем туда! – воскликнул Такэно-старший, очнувшись от своих раздумий. – Вот только туман рассеется, подсохнет земля после дождя, – и поедем… Даже лучше того: пойдем пешком.

И пояснил, обращаясь к сыну:

– Твоей маме сейчас полезно ходить пешком.

Маленький Такэно бросил застенчивый взгляд на округлившийся живот Йоки, а она смутилась и поправила халат.

…Перед сном Йока сказала мужу:

– По городу ходят самые разные слухи об утреннем собрании у князя.

Такэно нахмурился.

– Нет, нет, я ни о чем не спрашиваю! – затрясла головой Йока. – Я только беспокоюсь о наших детях – о маленьком Такэно и о том ребенке, который должен родиться. Что будет с ними?

Такэно отвернулся от нее и закашлялся, как старик.

Йока тяжело вздохнула:

– Ну что же… Пусть сжалятся над нами великие боги – пусть они даруют нам общую судьбу.

Крик оленя

Нестерпимая жара иссушала землю; после холодных дождей, прошедших в начале лета, наступила засуха. Поникли травы и цветы, даже листья на деревьях сохли и опадали.

В княжеском поместье обмелело озеро, а в маленьких прудах парка совсем не осталось воды. Жившие там лягушки вначале пытались спрятаться в иле, но вскоре он сделался жестким и твердым, и лягушки пропали неизвестно куда – в прозрачных водах озера им не было места. Теперь, по вечерам, в парке стояла жуткая тишина, нарушаемая лишь короткими, сдавленными криками птиц и шумом, доносившимся из кедровника. Лесные обитатели, привыкшие к прохладе, пробирались к широкой лощине, по дну которой протекал маленький ручей. Здесь между ними случались жестокие столкновения, и в поместье слышны были то грозное рычание, то яростный рев, а то и отчаянный визг раненого зверя. Все это только усиливало у людей чувство тревоги, – чувство мучительного ожидания чего-то страшного и неизбежного.

Старик Сэн плохо спал по ночам, но этим вечером он заснул сразу, однако сон его был тяжелым. Вначале Сэн копался в саду, нужно было полить цветы, изнывавшие от жажды, – но сколько Сэн не лил воду, земля оставалась совершенно сухой, а цветы жухли прямо на глазах, скручивались в трубочки и с противным хрустом переламывались пополам. Отчаявшись, Сэн оставил свои бесполезные попытки и побрел к дому. То там, то тут валялись обгоревшие на солнце мертвые птицы, по ним с противным кваканьем скакали толстые жабы багряного цвета.

Задыхаясь и чувствуя боль в сердце, Сэн быстро, как только мог, дошел до дома. Закрыв дверь, он сел на пол и прижался лицом к стене, но спокойнее ему не стало. Дом был огромным, пустым и гулким, он был похож на громадную пещеру, большую по размеру, чем весь княжеский парк. Сэн встал и зачем-то пошел в темную бесконечность.

Он вдруг оказался в дремучем лесу, где можно было двигаться только по одной узкой тропинке. За кустами, к которым приближался Сэн, прятались чудища. Он знал, что они его подстерегают, но не мог не идти, ноги сами несли его вперед.

Эти жуткие твари выскочили, когда Сэн был в двух шагах от них. Они бежали на четвереньках, одетые в волчьи шкуры, а может быть, шкуры приросли к их коже. Лица нападавших были человеческими, но дикими и страшными, искаженными злобным оскалом. Подскочив к Сэну, мерзкие оборотни вцепились ему в руки и начали грызть их. Ему было очень больно, он кричал и пытался освободиться от этих тварей, но они снова и снова вгрызались в его запястья, так что, в конце концов, Сэн отчаялся и заплакал.

Картина тут же переменилась. Теперь Сэн очутился на темной поляне среди грязно одетых женщин с растрепанными волосами. Душа его содрогнулась: он узнал в них пожирательниц убитых детей. Они занимались своим ужасным делом: разожгли на поляне костер, поставили на него большой чан с водой и принялись бросать в него детские трупы. Не замечая Сэна, проклятые ведьмы с дьявольским хохотом обсуждали, как лучше приготовить свое ужасное варево. «Пусть оно варится до тех пор, пока всё мясо не будет жидким и пригодным к питью; из плотных костей мы сделаем волшебную мазь для наших превращений, а жидкие соки мы разольем по бутылкам, и если новичок выпьет несколько капель этой жидкости, он станет причастным нашему знанию!» – вопили они.

Сэн задрожал и нечеловеческим усилием воли заставил себя проснуться. Открыв глаза, он увидел, что опять сидит в своей комнате у стены, а дом был по-прежнему пуст и гулок.

В комнате находился еще кто-то; Сэн обернулся и увидел покойного Сотобу. Он был одет в тот самый белый халат, в котором его кремировали. Полы халата были запахнуты справа налево, а тыльные стороны кистей рук и запястий – тщательно закрыты. На ногах Сотобы были надеты соломенные тапочки, а голова его была повязана треугольной косынкой.

Лицо Сотобы было спокойным, но невеселым. Он протянул к Сэну руку, в которой появилась чаша с питьем. Воздух в комнате сгустился и понесся вдаль беззвучным смертным потоком. Сэн понял, что Сотоба принес ему избавление, но не ощутил радости; напротив, ему страстно захотелось жить. Однако чаша была налита и ее надо было выпить, – и здесь в доме вдруг показалась Йока. Она взяла чашу, отпила из нее глоток и передала кому-то еще, кого Сэн не разглядел.

Поток подхватил Йоку, и Сэн потерял ее из виду. «Йока, Йока!» – закричал он, но его голос не был слышен даже ему самому.

Вздрогнув всем телом, старик пробудился. Он лежал на своем ложе, в своей комнате. Утренние лучи солнца пробивались сквозь ставни; ночной кошмар закончился, но был ли он просто страшным сновидением? Слишком явственно видел и ощущал Сэн то, что случилось с ним во сне… Старик размышлял об этом до тех пор, пока наступивший день не заставил его подняться и заняться обычной работой.

* * *

Сэну приходилось все делать самому в княжеском парке, что отнимало много времени и сил, – особенно тяжело было с поливом. Тем не менее, ухаживая за растениями, Сэн забывал о своих тревогах, – до тех пор, пока однажды утром к нему ни пришел командир маленького отряда.

Старик обрадовался и хотел угостить его чаем, но гость остановил Сэна:

– Пожалуйста, не беспокойтесь, уважаемый Сэн. Не хочу показаться невежливым, но у меня нет времени для чаепития. Боюсь, что и у вас остается мало времени; я принес вам дурную весть, – вам нужно как можно скорее покинуть поместье.

У Сэна задрожали щеки.

– Князь переменил свое решение, он назначил сюда нового садовника? Вы получили послание от нашего повелителя?

– Нет, нет, уважаемый Сэн, что вы! Наш повелитель никогда бы так не поступил; как вы могли подумать такое! – возмущенно сказал командир. – Вам придется уехать по другим причинам.

Сэн вопросительно посмотрел на него.

– Началась война, – сказал командир. – Мы будем сражаться.

– Война?! – воскликнул Сэн. – С кем?

– Князь Мицуно вторгся в наши пределы.

– Значит, поэтому солдаты перестали появляться в парке? Вы готовитесь к обороне? Но почему вы ничего не сказали мне раньше?

– Мы получили приказ готовиться к войне, но не распространять нежелательные слухи. Еще ничего не было известно в точности – до сегодняшнего дня. А сегодня мы получили донесение о начале военных действий и о том, что один из отрядов врага направляется к нам. Мы будем сражаться.

Сэн опустил глаза. Боясь обидеть своего собеседника, старик смущенно спросил:

– Но достаточно ли у вас сил для обороны?

– Нет, – ответил командир с обреченной уверенностью. – Мы не сможем долго защищать поместье. Моих солдат едва хватит на то, чтобы удержать противника в течение часа. Поэтому я советую вам, уважаемый Сэн, уехать немедля.

Наступила пауза.

– А что будет с вами? – вопрос Сэна был ненужным и невежливым, но старик должен был его задать.

– Нам суждено погибнуть, – сказал командир. – Великие боги оказали нам милость – они даруют нам достойную и честную смерть.

– Позвольте мне остаться с вами, – попросил Сэн. – Моя жизнь подходит к концу, зачем мне цепляться за нее? Я никогда не был воином, но хотел бы умереть как воин.

– Разрешите не согласиться с вами, уважаемый Сэн, – возразил командир. – Мы солдаты, долг велит нам сражаться и умирать за своего господина, свою страну и свой народ. Но вы – совсем другое дело; у вас иная судьба, и смерть в бою – это не для вас. Ваша доля тяжелее нашей: вы должны остаться в живых… Расскажите людям о том, как мы умерли, – это будет лучшее, что вы сможете сделать для нас.

Наступила долгая пауза. Затем старик вздохнул и еле слышно проговорил:

– Хорошо, я уйду.

– Поторопитесь. Уходите по тропинкам через кедровник, – вряд ли враги будут рыскать по лесу, они надеются захватить богатую добычу здесь, в поместье.

Командир неожиданно улыбнулся:

– Они же не знают, что дворец князя пуст, и в поместье нечем поживиться. Представляю, как они разозлятся, когда останутся с носом, как смешно и глупо они будут выглядеть!

– Да, смешно, – согласился Сэн и снова замолчал, потому что спазма перехватила его горло.

– Прощайте, уважаемый Сэн, и простите, если мы были недостаточно внимательны к вам.

– Мне не за что упрекнуть вас. Прощайте, и да обретут ваши души покой и блаженство, – ответил Сэн с глубоким поклоном и стоял, согнувшись, до тех пор, пока командир не скрылся за деревьями.

* * *

Ночь застала Сэна уже на перевале. Отсюда отчетливо было видно зарево пожара у подножья горы, – там, где находилось поместье. Сэн прислушался, пытаясь уловить шум битвы, но до него доносились лишь неясные звуки ночного леса. Потом вдруг откуда-то издалека раздался отчаянный крик оленя, и в лесу все затихло и замерло.

Сэн опустился на теплую, прогретую за день землю, – и лег на бок, положив под голову мешок со своими пожитками. Дальше идти было невозможно: лес окружил старика сплошной непроходимой стеной.

Странная бесчувственность овладела Сэном; раз за разом он шептал одно и то же стихотворение:

 
Куда же уйти
Мне из этого мира?
Хотел спрятаться
Далеко в горах, но и
Там слышен крик оленя.
 

Уход из мира представлялся ему простым и легким делом; Сэн завидовал Сотобе, завидовал солдатам, погибшим в поместье, завидовал всем, кто умер. Небытие не страшило его, как не страшил его потусторонний мир, потому что хуже, чем здесь, ничего не могло быть.

Картины прошедшей жизни, одна горше другой, являлись в воспаленном воображении Сэна: страшнее же всего было сознание того, что он не одинок в своих муках: тысячи страждущих и замученных были вместе с ним, и такое горе нельзя было перенести. Его сердце разрывалось, и голова болела невыносимо. Он бормотал, как в бреду:

 
Об одних скорблю,
О других печалюсь, и
Отчаялся, как
Помочь остальным.
 

…Сэн так и умер бы в этом душном ночном лесу, умер с отвращением к земной жизни, но яркое, спасительное воспоминание пришло к нему – старик вспомнил о тех, кого любил. Такэно, Йока и их маленький сын представились ему, и он встрепенулся, ощутив что нужен им.

Сэн поднялся и пошел через дымный туман к дороге, которая вела в долину по ту сторону горной гряды. Он шел открыто, не таясь, точно зная, что с ним ничего не случится.

На вершине перевала он остановился, чтобы взглянуть на ясное небо, и вдруг на ум ему пришли светлые, возвышенные строки:

 
Парящих жаворонков выше,
Я в небе отдохнуть присел, —
На самом гребне перевала.
 

На душе у Сэна стало сладко и горестно, печальная улыбка осветила его лицо…

После полудня, в самый зной Сэн добрался до деревни, жители которой обычно привозили в поместье продовольствие. Деревня была сожжена; около тлеющих остовов домов валялся разный хлам, на пыльной дороге был рассыпан рис, но людей, – ни живых, ни мертвых, – нигде не было видно. «Значит, они успели уйти, – подумал Сэн. – Это хорошо».

Он пошел дальше. Когда Сэн поравнялся с небольшой бамбуковой рощицей на краю поля, он услышал чей-то приглушенный возглас:

– Уважаемый, уважаемый!.. Простите, я не помню, как вас зовут…

Сэн остановился. Из рощицы вышел на дорогу, озираясь по сторонам, перепачканный сажей и грязью старик.

– Вы не узнаете меня? Вы ведь служили садовником в поместье нашего повелителя? А я привозил вам еду. Я староста здешней деревни.

– Да, теперь я узнал вас, – сказал Сэн. – Ваши крестьяне с вами?

– Я никого не видел. Я прячусь в бамбуке со вчерашнего утра. Из города к нам прискакал самурай и сообщил, что началась война и один из вражеских отрядов направляется в княжеское поместье.

– Этот самурай был не Такэно? – перебил старосту Сэн. – Помните, мой воспитанник?

– Нет, это был не он… Мы знали, мы чувствовали, что война начнется, и даже, следуя вашему мудрому совету, собирались выставить дозорных, – но почему нас предупредили так поздно? Мы едва успели взять самое необходимое, почти все наше добро осталось в подарок врагу… Наши крестьяне ушли, а я замешкался: хотелось проверить, не забыли ли в спешке мои жена, дети и внуки чего-нибудь ценного? И тут в деревню ворвались эти изверги; меня ударили по голове, я упал, – а когда пришел в себя, увидел, что вокруг все горит. Я пополз через рисовые поля, по воде и грязи. Меня никто не заметил. Я приполз в эту рощу и теперь прячусь здесь. Я боюсь идти в деревню, вдруг эти звери снова нагрянут туда?

– Вы совершенно правы, уважаемый, – кивнул Сэн. – Они вот-вот вернутся. В княжеском поместье им делать нечего, добычи им там не видать, а дальше продвигаться по безлюдному краю нет смысла. Они пойдут назад в богатые области страны.

– Великие боги, спасите нас от беды! – отчаянно вскричал староста, вздев руки к небесам.

– Тому, у кого все отняли, бояться уже нечего, – строго сказал Сэн, которому почудилось что-то не очень хорошее в поведении старосты. – К тому же, я уверен, что они у вас не задержатся, – что им делать в сожженной деревне? Как только они уедут, вы можете возвращаться безо всякой опаски; можете приняться за восстановление домов. Я уверен, что больше в эти края никто не сунется.

– Спасибо вам, уважаемый, за добрый совет, – поклонился ему староста. – Но позвольте еще спросить вас: а если осада поместья затянется надолго?

Сэн нахмурился.

– Я же сказал, что враги вот-вот вернутся. Поместье уже захвачено. Солдаты князя погибли как герои, до конца выполнив свой долг.

– Но почему никто не защитил нас? – заплакал староста. – Наш повелитель не мог оставить нас на погибель. Где же наша армия?

– Мне известно не больше вашего. Могу лишь повторить то, что вы мне говорили: князю лучше знать, что ему делать, – произнес Сэн.

– Но, великие боги, отчего люди не хотят мирной жизни? Почему они так жестоки? Сколько лет я живу на свете, – и все одно и то же, – сказал староста.

– Почему они жестоки? – собравшийся было уходить Сэн остановился. – От того что жестокость порождается жестокостью. А те, кто порождает ее, не видят света, они бродят во тьме, а тьма рождает чудовищ. Зачем князь Мицуно напал на нас? Чего ему не хватало? Земли, богатства, власти? Все это призраки, не устану это повторять. Он мог бы жить счастливо, возделывая, подобно крестьянину, небольшой надел земли и радуясь величию окружающего мира. Или мог бы заняться искусством, сочинять стихи, – есть ли больший восторг, чем восторг творчества? Да мало ли дел, которые приносят спокойствие и радость, никому не причиняя вреда. Но он отдался призракам, и они превратили его в кровавого вампира. Таких порождений тьмы, пришельцев из ада, много бродит по земле.

– Да, да, да, вы правы, уважаемый, – кивал староста. – Призраки, одни только призраки… Так вы полагаете, что враги скоро покинуть наш край?

– Можете не сомневаться. Прощайте.

– Пусть хранят вас великие боги.