Текст книги "Часовщики. Вдохновляющая история о том, как редкая профессия и оптимизм помогли трем братьям выжить в концлагере"
![](/books_files/covers/thumbs_240/chasovschiki-vdohnovlyayuschaya-istoriya-o-tom-kak-redkaya-professiya-i-optimizm-pomogli-trem-bratyam-vyzhit-v-konclagere-288335.jpg)
Автор книги: Гарри Ленга
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 4
Когда немецкая армия вступила в Варшаву, продуктов в городе не было совсем, а достать воду было очень трудно. В то утро я шел в магазин к Левинсону и заметил у прохожих в руках хлеб. Один поляк рассказал мне, где немцы его раздают. Придя туда, я увидел два грузовика и людей, выстроившихся в длинную-предлинную очередь. Честное слово, она растянулась на четыре километра!
Я занял очередь, а через несколько минут за мной уже стояло множество людей. Когда я наконец подошел к грузовику, стоявший сзади меня в этой шестичасовой очереди поляк указал на меня и крикнул: «Jude, Jude, Jude![35]35
Jude (нем.) – еврей. (Прим. пер.)
[Закрыть]»
Услышав слово «Jude», немец положил хлеб и потянулся за винтовкой, лежавшей на полу грузовика. Я не стал дожидаться, чтобы узнать, что он собирается делать, а припустил что есть мочи зигзагом, моля Бога о спасении. Раздался выстрел, но я продолжал бежать.
Это случилось в польском квартале, где я работал. Евреи там не жили. Не знаю, можно ли было сойти за поляка в глазах немецкого солдата, но тот паршивый антисемит, стоявший за мной в очереди, выдал меня. Я был удивлен, поскольку считал, что германские агрессоры равно враждебно относятся как к евреям, так и к полякам. Это был первый случай, показавший мне, что в этой войне враждебно к евреям будут относиться как немцы, так и поляки. Позже я узнал, что в тот день несколько человек были убиты при попытке получить буханку хлеба.
![](i_024.jpg)
Немцы начали выпускать антиеврейские указы на второй или третий день после того, как вошли в Варшаву. Все банковские счета, принадлежавшие евреям, заморозили, а выдача денег была ограничена ста злотыми. Евреи обязаны были сдать принадлежащие им деньги, превышающие сумму в сто злотых. Тех, у которых обнаруживали бóльшую сумму, расстреливали.
Евреям запрещалось иметь радиоприемники. Нам запрещалось владеть золотом, серебром или другими ценностями. Даже натуральным кофе. Евреи должны были сдать все свое имущество.
Примерно через неделю немцы выпустили новый указ, согласно которому евреям предписывалось носить на левом рукаве белую ленту шириной в десять сантиметров с голубой еврейской звездой. Они развесили оповещение на стенах и передали его по радио. В нем говорилось, что всякий, кто схвачен без нарукавной ленты – мужчина, женщина или ребенок вне зависимости от возраста, – будет расстрелян на месте. Мы услышали об этом по радио в магазине Вайса, где я спал. В то время приемники были лишь у немногих.
Поначалу мы взяли льняную ткань, порвали ее на куски и нарисовали звезды огрызком карандаша. Позже еврейские фабрики стали выпускать повязки из синтетического материала или льна со звездой из синей тесьмы.
Эти указы распространялись только на евреев.
Несмотря на подобные распоряжения, люди не сдавали всех своих денег, стараясь спрятать их. Немцы посреди ночи вламывались с обыском в еврейские дома. Они называли это «акцион»[36]36
Akzion (нем.) – акция. (Прим. пер.)
[Закрыть]. Приходили по трое или четверо, с оружием. Вас вытаскивали из постели и ставили лицом к стене. Если они находили деньги или, к примеру, ювелирные изделия, которые было велено сдать, их конфисковывали, и часто одного из членов семьи расстреливали на глазах у остальных.
Так было проведено много акционов и убито много евреев.
![](i_025.jpg)
Немецкие жандармы (военная полиция) разъезжали по улицам на мотоциклах и останавливали машины, выволакивая оттуда евреев, чтобы отправить их на принудительные работы. Если вы пытались сопротивляться, вас били. Если вы пытались бежать, в вас стреляли. Такое происходило каждый день.
Однажды утром, через несколько недель после того, как немцы вошли в Варшаву, они вытащили меня из трамвая в еврейском квартале. Мне пришлось ждать, пока они наберут достаточно людей. Всем нам было примерно от восемнадцати до тридцати пяти лет. Они загнали нас в грузовики и привезли к зданию сейма на улице Пилсудского, вдалеке от еврейского квартала.
Немцы, вооруженные винтовками со штыками, загнали нас в здание. Было около девяти утра. Нам велели встать лицом к стене. Так мы прождали несколько часов. Велено было хранить полное молчание, стоять, опустив руки и запрокинув голову. Я даже не мог поднять руку, чтобы утереть нос. За нами выстроили еще ряд мужчин-евреев, а за ними – еще и еще. Мы слышали, как прибывали новые группы людей.
Когда подходили охранники и касались твоего плеча деревянной тростью, следовало повернуться и следовать за ними. Когда около часа дня тросточка наконец коснулась моего плеча, я повернулся и увидел около четырех сотен евреев, стоящих вдоль стен.
Охранники отвели меня в зал, а оттуда – в комнату, где сидели три эсэсовца лет тридцати и пили пиво. Один из них сидел за пишущей машинкой лицом ко мне. Другой толкнул меня и велел подойти к столу.
Тот, что сидел за машинкой, потребовал мой аусвайс (удостоверение личности). Он посмотрел на мое фото и принялся задавать вопросы. «Как тебя зовут? Скажи свое имя по буквам. Сколько тебе лет? Где ты живешь?» Мои ответы совпадали с данными, указанными в документе.
В удостоверении личности был записан мой старый довоенный адрес – магазин Ауэрбаха, где я работал ночным сторожем. Этот дом был полностью разбомблен немецкой авиацией и находился вне той части города, где жили евреи. Но у меня не было новых документов с новым адресом в магазине Вайса. Я подумал, что немцы едва ли знают адреса всех разбомбленных зданий, особенно не в нашем районе. Но мое сердце бешено колотилось от страха. Риск был велик.
После того, как я ответил на все вопросы, а немец записал ответы, ко мне подошел еще один эсэсовец – крупный, высокий. Он запустил руку в мою шевелюру и сказал: «У тебя хорошие волосы». Затем он схватил меня за чуб, поднял к потолку и отшвырнул. Мне удалось приземлиться на ноги.
Потом те двое стали бить меня по лицу: несколько ударов с одной стороны, несколько – с другой. И так не один раз. Я чувствовал, как по лицу течет кровь. Затем один из них бросил мой паспорт – он взлетел чуть не до потолка – в мою сторону. Инстинктивно я понял, что нужно поймать его: если бы он упал на пол и я наклонился, они могли забить меня насмерть ногами в тяжелых сапогах. Моя голова еще работала.
Так что я поймал документ двумя руками, прежде чем он упал на пол. Они подняли меня и снова бросили, но я опять приземлился на ноги. Они еще несколько раз ударили меня по глазам и по голове. В конце концов эсэсовцы сказали: «Сейчас можешь идти, а завтра ты должен явиться сюда в восемь утра. Ты будешь работать здесь шестьдесят дней». И я ответил: «Слушаюсь!»
Затем один из них взял меня за волосы и вышвырнул вон. Меня проводили обратно и снова поставили лицом к стене. В голове у меня промелькнуло: «Слава Богу, я еще жив».
У меня кровили уши и глаза. Когда провожавший отошел настолько далеко, что мне не было слышно его шагов, я осторожно огляделся. Вокруг меня стояли евреи, которых уже допросили. Кровь текла у них изо рта, из носа, из ушей и других частей тела. У некоторых были выбиты зубы. Это зрелище перепугало меня до смерти. Я не очень понимал, в каком состоянии я сам нахожусь, и принялся тайком ощупывать лицо. Все было пока на месте, да и крови не слишком много. Стало понятно, что по сравнению с другими я легко отделался.
Сразу, прямо там, решил, что на принудительные работы не пойду. Мы простояли еще несколько часов, и около пяти пополудни нас вывели из здания. Перед тем, как отпустить, нам еще раз напомнили о том, что завтра утром мы обязаны явиться сюда. Они сказали: «У нас есть ваши адреса. Мы знаем, как вас зовут. Если вы не явитесь, на следующий день вас не будет в живых».
Я пришел в магазин Вайса и рассмотрел свое распухшее, окровавленное лицо в зеркало. Местами кровь уже запеклась. Умывшись, я присел рядом с господином Вайсом и рассказал ему, что случилось, а также поведал, что не собираюсь туда возвращаться. Такое положение вещей было потенциально опасным и для господина Вайса: немцы могли прийти искать меня в его магазин.
На то, чтобы подлечиться, у меня ушло три дня. Я боялся выходить на улицу, но все еще каждый день ходил на работу. Каждую ночь я проводил в новом месте – на случай, если меня разыскивают. Ночевать приходилось у друзей, а однажды – у Айзека, который жил с семьей своей девушки.
Левинсон насчет меня не беспокоился, поскольку найти меня у него по официальным документам было нельзя.
Я поговорил с людьми и выяснил, что немцы в принципе могут меня отыскать, если захотят. Если бы я был важной птицей, они бы обратились к польской полиции и начали бы расследование. Но я был для них никто – просто не явившийся на принудительные работы. Они могли схватить на улице другого еврея и отправить его трудиться вместо меня.
Шесть или семь недель я дрожал – боялся, что меня схватят. Потом пошли слухи, что немецкая воинская часть, расквартированная в здании сейма, выведена из Варшавы. Тогда удалось перевести дух. Мне было интересно, куда перевели этих солдат, но я не пытался выяснять подобного рода вещи. Меньше знаешь – крепче спишь.
Вспоминая все, что случилось в той комнате в здании сейма, я не могу отделаться от впечатления нереальности произошедшего. Когда поляк хотел побить моего единоверца, он сначала кричал на него, называл «грязным евреем», «христоубийцей» или делал что‐нибудь в этом роде. Чтобы побить другого, ему надо было самому как следует разозлиться. Но в этих немцах не было злобы. Они не ругали меня последними словами. У них не было никаких эмоций, рахмунеса и прочего. Даже когда на моем теле выступала кровь, их это не взволновало. Они выполняли свою работу, и она им нравилась. Эсесовец за пишущей машинкой смеялся. Для него это было развлечение, шутка. Они избивали людей целый день, одного за другим. Не знаю, может быть, они наносили побои евреям посменно. Насилие сочеталось с бюрократией и крючкотворством. Они были закоренелыми убийцами, но вели черные дела упорядоченно и безупречно. Все мы удивлялись, как такое вообще возможно.
![](i_026.jpg)
Я снова стал ночевать в магазине Вайса. Его семья жила и готовила пищу в комнате позади магазина. Они часто звали меня за стол. Деньги у них были, так что они жили немного лучше, чем я. Но это не были обеды «гройсе ар-тик». Иногда на столе был лишь рис и немного обжаренного лука или что‐то в этом роде. Я был рад и этому.
Лола, младшая сестра продавщицы, в чьем доме я жил вместе с Вайсом, стала обращать на меня внимание. Я не имел в виду ничего такого, но она была симпатичной девушкой, ее семье я нравился. Они тоже приглашали меня за стол.
А затем Вайс отошел от дел, магазин закрылся, и я потерял свою «спальную» работу. Он съехал из квартиры семьи Лолы, но мне предложили остаться. Отдельной комнаты для меня не нашлось, и я спал на раскладушке в столовой. Свою кровать по утрам мне приходилось складывать.
В октябре 1940 года немцы выпустили приказ, согласно которому все евреи должны были переселиться в гетто. Оно занимало примерно двадцать – двадцать пять кварталов, преимущественно в еврейском районе города. Распоряжение появилось внезапно, без всякого предварительного уведомления.
Мейлех немедленно уехал из Варшавы в Кожниц. В те времена евреи еще могли пользоваться общественным транспортом для междугородних поездок. Я дал ему денег на автобус и посоветовал уезжать как можно скорее, а сам остался, потому что работал на Левинсона. Айзек остался, потому что у него была девушка и он жил с ее семьей.
Евреям запрещалось владеть бизнесом вне гетто. Левинсон был вынужден продать свой магазин на улице Пилсудского. Я помню, как в темноте паковал товар по коробкам и запихивал его в фургон, который мы наняли, чтобы отвезти вещи в новый дом хозяина в гетто.
Там Левинсон снял магазин, и я продолжил работать на него. Он помогал мне как мог, например, платил деньги юденрату[37]37
Юденрат (нем. Judenrat) – орган еврейского самоуправления в гетто в годы немецко-фашистской оккупации. В современной израильской и вообще еврейской традиции слово «юденрат» стало переносно означать еврейский коллаборационизм, сотрудничество с врагами еврейского народа. (Прим. пер.)
[Закрыть] (еврейскому совету) за документы, подтверждающие, что я нахожусь на важной работе. Теперь немцы не хватали меня на улице. С тех пор, как началась война, дела у Левинсона шли плохо. Вокруг летали пули, так что запасные части для часов раскупались не очень хорошо. Но деньги у него были. Мне кажется, он успел снять их до того, как были заморожены все банковские вклады евреев.
Семья Лолы вынуждена была уехать из своей квартиры, потому что она находилась в христианском районе. Они потеряли все и не получили ничего. Ни единого злотого! Родители моей девушки сняли двухкомнатную квартиру в гетто и пригласили меня жить с ними. Они вместе с дочерями, Аделой и Лолой, спали в одной комнате, а я – в другой. У нас были водопровод, канализация и электричество. Сейчас это кажется так естественно, но в гетто было редкостью. Довольно часто в одной квартире теснились три или четыре семьи. По ночам приходилось спать посменно.
Я платил семье Лолы за жилье в гетто. Ее мать пыталась отказываться, но я настоял, потому что знал: у них на счету каждый злотый, а я получаю жалованье от Левинсона.
![](i_027.jpg)
После того как евреев согнали в гетто, нам еще некоторое время разрешалось передвигаться вне его пределов. По Варшаве мы ездили на трамваях. Однако к началу комендантского часа, к закату, надо было вернуться. Но к этому времени во всем городе запрещалось выходить на улицу.
Вокруг гетто была построена кирпичная стена с колючей проволокой наверху. Ее охраняли три ряда полиции. Внутри это были еврейские полицейские, с другой стороны стены – польские, и кроме того, внешний круг патрулировали немцы. У каждых ворот, ведущих в гетто, день и ночь стояли три-четыре немецких жандарма.
Патрули оккупантов ходили и внутри гетто. Существовал закон, согласно которому еврей должен был снимать перед немцем шапку. Это то, о чем следовало думать в первую очередь, если идешь по улице. Если вы отвлеклись и не сняли шапку, немец мог побить вас. Если он окажется садистом, мог и убить. Его не обвинили бы в преступлении.
Повседневная охрана порядка внутри гетто находилась в руках еврейской полиции, одетой в синюю форму с еврейской звездой. Полицейских боялись. Они подчинялись и получали оплату от юденрата, полностью подконтрольного немцам. До войны еврейская община каждого города избирала геминдер (еврейский совет), утверждаемый польскими властями. Он, как уже говорилось, занимался социальными вопросами. Немцы переименовали варшавский геминдер в юденрат. Им был нужен коллективный еврейский орган, который помогал бы последовательно проводить политику оккупационных властей. Это была большая организация, отвечавшая за все основные сферы быта в гетто.
Доктор Черняков, президент юденрата, был самой важной фигурой в гетто. Все говорили о нем. Мы считали, что Черняков пытался отказаться от этой должности, но его заставили занять ее. Позже, здесь же, в гетто, он покончил с собой[38]38
Участие в работе юденратов остается сложным и деликатным вопросом. Занимая руководящую должность, еврей так или иначе становился на путь сотрудничества с немцами. Стремясь избежать участия в депортации евреев из Варшавского гетто, Адам Черняков покончил с собой 22 июля 1942 г., в день, когда началась депортация [жителей гетто] в Треблинку. The United States Holocaust Memorial Museum Encyclopedia. https://www. ushmm.org/wlc/en/article.php? ModuleId=10005265. (Прим. соавт.)
[Закрыть].
Я не имел никаких дел с еврейской полицией или советом, за исключением того, что Левинсон платил за меня налог на работника. Я всегда старался вести себя тихо и не привлекать к себе внимания. Тот, кто становился известным, лишь приближал свою смерть. Я ходил на работу и возвращался домой. И все. Я избегал разговоров с незнакомыми людьми, поскольку немцы вербовали евреевшпионов, например предлагая им хлеб или лекарства. Всех их потом убили, как и остальных евреев.
Когда в ноябре 1940 года гетто было закрыто, немцы застрелили нескольких евреев, оказавшихся вне положенной территории без разрешения германских военных властей. Я не знал никого, кому бы такое разрешение было выдано.
![](i_028.jpg)
Как‐то вечером в субботу Айзек пришел ко мне всего за полчаса до комендантского часа и сказал, что этим вечером женится. Он хотел, чтобы я пришел на свадьбу, но я не смог бы вернуться домой до наступления комендантского часа. Было уже слишком поздно искать ночлег, так что от приглашения пришлось отказаться. Он понял. Жизнь была уже совсем другой. Ненормальной.
Это было в конце 1940 года, примерно через неделю после того, как немцы издали указ, согнавший всех евреев Варшавы в гетто.
Невеста Айзека была очень милой девушкой, причем из хорошей семьи. Ее отец был владельцем обувной фабрики, размещавшейся в его доме, на него работало пятнадцать человек. Айзек продавал им верхнюю часть обуви. Так они и познакомились. Айзек жил с ее семьей, и я иногда приходил к ним. Я хорошо знал эту девушку, но уже не могу припомнить ее имени.
Примерно через три недели после своей свадьбы Айзек решил перебраться в русскую часть Польши. Я хотел пойти с ним, даже несмотря на то, что у меня была работа. Но он решил отправиться в одиночку и выяснить ситуацию. Если он убедится, что все в порядке, то вернется, чтобы забрать жену и меня. Айзек опасался, что закроют пограничный переход на реке Буг и мы не сможем перебраться на ту сторону, так что ему надо было спешить.
Некоторым евреям удалось убежать через границу в русскую часть. Поляки могли жить по одну сторону границы и каждый день ходить на работу на другую. Германия и СССР в то время были союзниками и сотрудничали на границе.
Побег был незаконным, добраться до границы было очень сложно, но евреи все еще имели потенциальную возможность перейти этот рубеж. Сначала надо было покинуть гетто, затем по железной дороге выехать из Варшавы. Если вас не арестовали в поезде и вы добрались до границы, ваши шансы повышались: немецкая охрана не была слишком бдительной. Они отворачивались, оставалось только перейти мост, и вы уже в России.
Примерно через неделю после отъезда Айзека немцы выпустили новый указ, по которому евреям запрещалось передвигаться по железной дороге без специального разрешения германских властей. Брат написал жене письмо. Он сообщал, что не может вернуться в немецкую зону, но она может попробовать бежать. У Левинсона в магазине все еще был телефон, и жена Айзека позвонила мне и сообщила, что уезжает.
Я решил не ехать с ней. Риск был слишком высоким, а я хотел вернуться домой, к своей семье в Кожниц. Если бы я перебрался в Россию, мне, возможно, никогда не суждено было бы увидеть родных. Кроме того, у меня все еще была работа у Левинсона. А в гетто это было большой и редкой удачей. Я понимал, что за это место надо держаться до последнего.
Жена Айзека пошла на огромный риск и поехала одна. Дело было зимой 1941 года, гетто уже был закрыто. Ей надо было как‐то выбраться за его пределы, пешком по лесу пройти оккупированную немцами часть Польши и пересечь границу. Айзек знал, что супруга отправилась в путь, но до конечной цели она так и не добралась. Мы никогда больше ее не видели и так и не узнали, что с ней случилось.
Мы также не представляли себе, что произошло с Айзеком. Все мы знали, что он в России. До нас доходили слухи, что бежавших от немцев евреев русские отправляют в Сибирь. Мы предполагали, что там Айзек и находится.
![](i_029.jpg)
Мы жили под давлением, под постоянным гнетом. Говорили только об одном – скорее бы война закончилась. Надеялись на это, молились об этом. И еще много думали о еде.
Продукты в гетто выдавались нормированно. По закону вам не полагалось иметь запасы более чем на три дня, а все излишки, если у вас таковые обнаруживались, власти конфисковывали.
Каждому предписывалось зарегистрироваться в юденрате, и раз в месяц выдавались продовольственные карточки. Совет называл их «бонусами». В популярной в те времена в гетто песне пелось, что в случае смерти требуется сдать бонус. Это стало расхожей шуткой. Вместо того чтобы сказать, что кто‐то умер, говорили: «Он сдал бонус». Мы много шутили, я уже не помню в точности как. Это был довольно мрачный юмор, но мы все еще не теряли способности подбодрить другого шуткой или улыбкой[39]39
Вот примеры анекдотов, которые рассказывались в Варшавском гетто (Shimon Huberband, Kiddush Hashem: Jewish Religious and Cultural Life During the Holocaust. New York, Yeshiva University Press, 1987, pp. 116–117). (1) Не дай Бог, война продлится столько, сколько евреи могут выдержать. (2) Фюрер спрашивает Франко: «Как вы разрешили еврейский вопрос?» Тот отвечает: «Я ввел желтые значки». «Это ерунда! – говорит Гитлер. – Я повысил им налоги, загнал в гетто, уменьшил им нормы питания, заставил принудительно трудиться». И он перечисляет еще множество указов и мер наказания. Наконец, Франко вставляет реплику: «Я дал евреям автономию и еврейские советы». «А, – отвечает Гитлер, – это окончательно решает проблему». (Прим. соавт.)
[Закрыть].
Карточка-бонус выдавалась на каждого члена семьи. По ней в день можно было получить полбуханки (примерно полкилограмма) хлеба и другие жизненно необходимые продукты. Выжить на этом было невозможно. Хлеб был роскошью в гетто. Перед войной килограммовая буханка стоила 40 или 50 грошей (в то время примерно 10 американских центов, что примерно эквивалентно 1,76 доллара в ценах 2018 года). Но в гетто цена на хлеб на черном рынке составляла примерно 25 злотых (пять долларов, что приблизительно равняется 88 долларам в ценах 2018 года).
Обычно люди не ели хлеб. Вместо него мы питались репой, картофелем или луком, что было дешевле. Типичный обед: жареная картошка с небольшим количеством лука и масла. Если все это сварить в воде, получался суп. Если вам удавалось добыть муки, чтобы смешать с картошкой, можно было делать лапшу. Хорошо жилось тем, кому посчастливилось запастись мукой!
В те годы я не видел мяса. Мы о нем даже никогда не говорили. Оно было исключено из рациона, и можно было даже не пытаться купить его. В гетто нечего было пустить на мясо. Разве что чью‐нибудь лошадь. Здесь оставалось еще несколько живых лошадей. Но, во‐первых, евреи не едят конину. А во‐вторых, счастливчики, владевшие ими, наверняка зарезали бы вас раньше, чем вы собрались зарезать их кобылу.
Мой вес все уменьшался, уменьшался и уменьшался. Хотя мне повезло – я ел каждый день: картофель и вода. Суп! Я жил и работал с богатыми людьми. Я не ел того, что ели они, но мне помогали. Я чувствовал, что Бог посылает мне мазл и возможности. Отец научил меня, что слово «мазл» (מזל) («удача» на иврите) представляет собой аббревиатуру. Первая буква מ (читается как «м») обозначает слово מקום («маком»), что на древнееврейском означает «место». Вторая буква, ז («з») заменяет слово זמן («зман»), что на иврите означает «время». И последняя буква, ל («л»), означает לימוד («лимуд») – «учение», «обучение». Следовательно, глубинное значение слова «мазл» (מזל) таково: מ («м») – оказаться в правильном месте, ז («з») – в правильное время и ל («л») – понимание обстоятельств и как в них себя вести. Это слово придавало мне уверенности в том, что в этом мире удастся выжить, несмотря на то, что немцы старались уничтожить мой еврейский мир и мои еврейские ценности. Небольшие сбережения и жалованье, которое платил Левинсон, позволяли мне продержаться. Я не жил как «гройсе артик», но и не умирал от голода.
Некоторые играли музыку на улицах гетто, чтобы заработать немного денег на еду. Но вскоре это прекратилось, так как ситуация ухудшалась и музыкантам просто нечего было дать.
Первыми жертвами голода стали бедняки, у которых не было денег, чтобы платить высокие цены за продукты на черном рынке. На улицах полумертвые от голода, сидя или лежа на тротуарах, молили, чтобы кто‐нибудь дал им что‐нибудь поесть. Время от времени, идя по улице, ты натыкался на труп. Каждый день умирало все больше и больше людей.
Однажды я увидел старуху, сидевшую на улице и казавшуюся скорее мертвой, чем живой. Ее ноги опухли и гноились. Она плакала и с трудом могла говорить. Подойдя поближе, я услышал ее слабый голос: «Пожалуйста, кто‐нибудь, проявите рахмунес, дайте мне что‐нибудь поесть. Я умираю».
У меня в кармане был леденец. Такие конфеты нетрудно было достать в гетто. Большинство производителей леденцов жили в еврейском квартале, и, когда немцы начали конфисковывать их имущество, они разрешили всем бесплатно забирать их продукцию. Я нахватал много таких конфеток.
Я наклонился и положил конфету ей в рот, и в то же мгновение она умерла с леденцом на губах. Ее застывшие глаза смотрели на меня с выражением благодарности в то мгновение, когда ее душа расставалась с телом.
Каждый вечер около шести часов сотрудники юденрата собирали трупы. Люди умирали на улицах, покойников выносили из домов. Я видел, как тела сваливали в кучу на тележку. Потом на запряженных лошадями фургонах их везли на кладбище. Я сам этого не видел, но говорили, что хоронят их в одной общей могиле. Мы тогда еще не знали, как повезло тем, кто имел счастливую возможность быть похороненным.
![](i_030.jpg)
Каждый день мы жили с надеждой на то, что завтра, возможно, станет лучше. Мы знали: что‐то идет не так. Немцы постоянно хватали людей на улицах, и если кто‐то исчезал, о нем никто больше никогда не слышал. Не у меня, но у моих знакомых исчез отец или сын. Принято было считать, что, если человек жив, он тем или иным способом даст о себе знать. Почта еще работала. Мы могли послать письмо куда угодно в Польше или Германии. Может быть, корреспонденция и перлюстрировалась, но доходила до адресата.
Отец писал мне письма в Варшаву. Поначалу я получал от него по одному письму в неделю. Мы писали простые, разрешенные тексты: «Надеюсь, у тебя все хорошо. Со мной все в порядке, еды хватает» и т. д. Даже если это не соответствовало истине. Мы не обсуждали политику и те несчастья, что происходили вокруг. Надо было проявлять осторожность, потому что письма вскрывались. Цензуре подвергалась даже корреспонденция на идише! Но какая‐то возможность связи у нас все‐таки была.
Отец получал информацию о том, что происходило в Варшаве, и убеждал меня любым способом вернуться в Кожниц. Он считал, что чем дольше я остаюсь в Варшаве, тем хуже. Впрочем, решение он оставлял за мной. Мне повезло, что у меня было куда бежать. Большинству просто некуда было податься, даже если бы им удалось выбраться из гетто.
Ситуация становилось все более трудной. Побег из гетто был почти самоубийством. Левинсон тоже советовал мне бежать. Его дела шли плохо, он уже не имел возможности платить мне жалованье. Но он дал мне пятьсот злотых, чтобы я заплатил человеку, взявшемуся добыть поддельное разрешение на поездку. Если получится, хорошо, если нет, я погибну. Но мне хотелось попробовать вернуться к семье. Левинсон не обязан был давать мне пятьсот злотых. Это была судьба.
Я нашел того, кто помогал евреям бежать из Варшавы и добраться до Радома, а это недалеко от Кожница. В цену входили паспорт, разрешение на перемещение вне гетто и все прочие необходимые детали. Я не знаю, как он добыл все это. Таких было несколько – евреев, махеров. Я заплатил им пятьсот злотых и молил Бога, чтобы мой выбор оказался правильным.
Махер подбирал клиентов в зависимости от документов, которые оказывались в его распоряжении. Паспорт, который он дал мне, был выписан на часовщика, родившегося в 1920 году. Я появился на свет в 1919‐м, так что здесь все было в порядке. В моем новом документе были чужие имя и отпечатки пальцев, но не было фотографии. Мне нужно было выучить назубок свое новое имя, дату и место рождения, место жительства.
Я зашил свой настоящий паспорт за подкладку пальто позади большого кармана, так что его было незаметно. Мне он понадобится по возвращении в Кожниц. Там меня все знали, и я не смог бы жить под фальшивым именем.
План заключался в том, чтобы перепрыгнуть стену гетто в этот же вечер. Я должен был прийти в определенное место к семи часам вечера, прямо перед комендантским часом, и ждать там. Один из этих махеров должен был переправить нас на ту сторону. Утром автобус отвезет нас на вокзал, где мы купим билет в Радом по поддельному разрешению на перемещение.
Я не знал, можно ли было доверять махеру, но это был мой единственный шанс на побег. Я попрощался с Левинсоном и сказал Лоле, что сегодня собираюсь уехать. Позднее я узнал, что мой бывший хозяин не выжил. Я слышал, в гетто он вновь женился. По крайней мере, он был не один.
Когда я явился в условленное место, оказалось, что там собралась группа из семи человек – две женщины и пятеро мужчин, включая махера. Мы оставались здесь до полуночи, когда махер сказал, что пора двигаться. Он дал взятку еврейской полиции внутри гетто и польской полиции, патрулировавшей с внешней стороны стены.
Махер все время был с нами и подсказывал, что делать. Надо было перелезть через колючую проволоку в углу гетто на Крулевской улице, где было темно и повсюду росли деревья. Каждый из нас в этом месте должен был спрыгнуть со стены. Затем следовало спрятаться в развалинах разбомбленного здания через улицу. Я пошел первым. Когда все перебрались туда, мы залегли в разрушенном доме и прождали там всю оставшуюся часть ночи.
![](i_031.jpg)
Варшавское гетто
United States Holocaust Memorial Museum (USHMM)
На следующее утро в десять часов на шоссе нас ждал автобус. Там было оживленное движение, и было похоже, будто бы мы совсем недавно выехали из главных ворот гетто. Из нашего убежища в руинах мы видели, как автобус остановился, водитель оглянулся по сторонам и пристально посмотрел в сторону, где мы укрывались. Махер вышел первым и сел в автобус. У него был пароль, чтобы убедиться, что водитель – тот, кто нам нужен. Он позвал нас. Мы все вышли на тротуар как евреи, с желтыми повязками, и забрались в автобус. Водитель назвал наши вымышленные имена, и мы показали разрешения на передвижение. А затем он заспорил с махером о стоимости своих услуг. Они уже условились о цене, а теперь шофер пытался повысить ее в четыре или пять раз. У махера не хватало денег, чтобы заплатить требуемую сумму, даже если бы он согласился это сделать. Тогда водитель стал угрожать, что сдаст нас в жандармерию, и повернул за угол, как раз в ее направлении.
Вне стен гетто, на улицах и железнодорожных станциях, полицейские обычно не проверяли документы. Но если нас приведут в полицию, там к делу могут отнестись более серьезно. Положение было очень опасным.
Два немецких жандарма, патрулировавшие улицу, остановили нас, пока махер все еще препирался с водителем. Тот не говорил и не понимал ни слова по-немецки, так что разговор с жандармами был коротким. Махер выступал в качестве переводчика. Шофер сказал по-польски: «Я подобрал их на улице, они просили довезти их до вокзала». Хорошо, что он так сказал: это соответствовало нашей «легенде». Водитель должен был опасаться за себя. Он угрожал нам, но, мне кажется, не ожидал, что немцы его остановят. Если выяснится, что он участвовал в организации побегов евреев из гетто, его расстреляют. Немцы вывели нас из автобуса и велели шоферу уезжать. Они провели нас в штаб-квартиру жандармерии и вызывали по одному, пока остальные стояли и ждали в другой комнате. Мы слышали звуки ударов, крики, вопли, но все шло удачно, потому что документы были похожи на настоящие и соответствовали нашему возрасту. Все ждали одного.
У одного человека сорока девяти лет был паспорт, в котором указывалось, что ему двадцать девять. Немцы обратили внимание на разницу в двадцать лет. Его страшно били, а мы стояли в соседней комнате и слушали. Но он был умен. Когда его перестали лупить, он сказал: «Ладно, я расскажу вам всю правду». И поведал, что вырос в глуши, далеко от города, и, когда родился, там даже не знали, что нужно получить свидетельство о рождении. Позже, когда его собрались забрать в армию, его возраст был оценен на глаз, а ему дали вот этот паспорт. История была рассказана правдоподобно. Немцы угрожали нашему товарищу и били его, но он упорно стоял на своем. Наконец они потеряли к нему интерес и отпустили. Слава Богу!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?