Читать книгу "За Японию против России. Признания английского советника"

Глава IV

Разрешение ехать в Сасебо. Назначение на крейсер. Японская ванна. Японский обед. Распределение дня на крейсере. Осмотр пищи. Некоторые подробности организации.

Я проводил время в Токио очень приятно, но я приехал на Восток отнюдь не с целью сидеть сложа руки и наслаждаться Японией. Все сильнее начали меня одолевать сомнения в том, удастся ли мне наконец добиться своей цели и побывать на театре войны. Легко себе представить, до чего я был счастлив и горд, получив из министерства распоряжение безотлагательно ехать в Сасебо, где я узнаю о дальнейшем моем назначении. По прибытии туда я представился адмиралу Самиджима, который сообщил мне, что уже имеет распоряжение о немедленном назначении меня на один из уходящих крейсеров. «Как скоро могу я собраться?»

– Я готов, – ответил я.

– Прекрасно, – продолжал адмирал. – Завтра в шесть часов утра крейсер снимается с якоря. Вам было бы удобнее немедленно перебраться на крейсер.

Возвратившись в гостиницу и быстро уложив свои вещи, в 7 часов вечера я уже был на крейсере и над моей головой вновь гордо развевался гостеприимный флаг страны Восходящего Солнца.

Казалось, на крейсере был полнейший хаос. Он грузился углем; все палубы были загромождены тюками, ящиками, запасами разного рода. В погрузке угля, наряду с мужчинами, участвовали и женщины. Они честно зарабатывали свои 35 центов в день, трудясь с такой же выносливостью как и мужчины, усердно передавая корзины с углем, но все же находя время подбодрить себя и мужчин веселыми шуточками и песенками. Они все одеты в кимоно, и особенно кокетливый вид им придавали полотенца, обвязанные кругом головы для защиты от пыли. Ноги были обвернуты кусками темно-синей материи; национальные «обжи» дополняли костюм. Покрытые угольной пылью с ног до головы, эти испачканные, измазанные дочери Евы весело смеялись и болтали, показывая свои белые зубки и заразительно веселые черные глаза.

Я заметил стоявшему рядом со мной капитану, что искренно сожалел бы о наших женщинах, если бы им пришлось исполнять такой непосильно тяжелый труд.

«Да, работа безусловно трудная, – согласился он, – но зато она честная. Ведь как легко они могли бы заняться гораздо более дурным делом». Одной из главных причин высокой нравственности, характеризующей вообще японских женщин, является, по моему мнению, это неутомимое трудолюбие. Многие из миссионеров, с которыми мне пришлось встречаться, вполне подтвердили мое наблюдение.

Наш уход был отложен до 4 часов пополудни. Все офицеры были заняты, и я обедал совершенно один. Ловкость, с которой я обращался с палочками, привела в полнейший восторг моего нового вестового, Накаи. Любуясь красивым закатом солнца и огненно-красными облаками, я невольно вспомнил слова старинной песенки: «вечернее красное небо – наслаждение моряка». Затем взошла над холмами чудная луна. Был праздник Бом (луны), соответствующий нашему месяцу жатвы – сентябрю. Народ его празднует пирами и танцами.

Моими новыми товарищами были капитан Ямамуши (отец его принадлежал к свите последнего Сегуна), морской доктор Накамура и еще восемь других офицеров. Меня со всеми с ними познакомили. Начавшийся с заходом солнца ветер и быстро падавший барометр предсказывали приближение тайфуна. Капитан решил укрыться в ближайшей гавани Шисики, хладнокровно заметив, что не желает лишний раз испытывать тайфун, достаточно познакомившись с ними на своем веку.

Мы прибыли в Шисики, сделав переход в 40 миль. Кроме нас в гавани укрывались от непогоды плавучий госпиталь Красного Креста и несколько других судов. К счастью, нас захватил только край циклона. Меня заинтересовал живой груз крейсера, и я счел долгом сделать животным визит. Птицам была дана полная свобода, что конечно лучше и дольше поддерживало их здоровье, чем постоянное сиденье в клетках. Тут же находились и три мертвенного вида тощих свиньи, измученных неоднократными обливаниями морской водой. Около полуночи погода прояснилась. В 4 часа была вызвана наверх команда, и в 5 часов утра, подняв якорь, мы двинулись по назначению, имея впереди себя госпитальное судно.

На военных судах разрешается носить «кимоно» только до восьми часов утра и после 8 часов вечера. Мой вестовой Накаи пришел осведомиться, когда я желаю принимать ванны – утром, или вечером. В этом отношении европейцы отличаются от японцев, которые все берут ванну на ночь. Можно сказать многое в защиту вечерней ванны: после тяжелого дневного труда теплая ванна вечером необыкновенно освежает и располагает ко сну. Все офицеры, взяв ванну, надевают «кимоно» и приходят в кают-компанию кончать вечер в этом удобном костюме. Я предполагал брать ванну утром, подобно большинству англичан. На некоторых военных судах ванны устроены на европейский манер, но чаще встречаются японские – в виде широкого четырехугольного чана, настолько глубокого, чтобы вода доходила до подбородка сидящему в нем человеку. Прежде, чем войти в ванну, японцы намыливают тело особым полотенцем, украшенным рисунками. Натерев им спину хозяина, слуга во время мытья несколько раз полощет и выжимает это полотенце, употребляя потом его же для обсушивания тела. Японцы только погружаются в ванну, даже не вполне смывая с себя мыло. Каковы бы ни были невыгодные стороны японской ванны, нельзя отрицать ее благотворного влияния на кожу, которая приобретает особую свежесть и мягкость.

Распределение обеденных часов в японском флоте отличается от нашего. Завтрак офицерам подается между 7 ч. 30 м. и 9 ч. 30 м. утра; обед в полдень; офицеры, вступающие на вахту, обедают получасом раньше. Ужин – в 5 ч. 30 м. Начиная с 8 часов, в течение всего вечера, желающим подается чай и папиросы, иногда саке, который пьют горячим. Следует однако особенно отметить тот факт, что на театре войны саке подавался лишь в исключительных случаях и его употребляли в самом незначительном количестве. Чай у японцев совершенно не похож на наш[13]13
  Англичане варят чай, как суп. – Прим. ред.


[Закрыть]; он зеленый и заваривается водой, лишь доведенной до точки кипения. С течением времени к нему можно так привыкнуть и даже пристраститься, что положительно трудно без него обходиться. То же самое можно сказать и о японской пище. Для меня она имеет еще ту особую добавочную прелесть, что только благодаря ей я излечился от хронического катара желудка. Вообще нужно заметить, что желудочные заболевания почти неизвестны в Японии.

Обед на крейсере часто сервировался на европейский манер; стол, накрытый согласно требованиям японских обычаев, представляет для европейского глаза не совсем обычное зрелище. Японцы не употребляют ножей и вилок. После того, как обедающие займут свои места, перед каждым ставится по длине стола маленький ящик с парой палочек слоновой кости, или лакированных, или же просто деревянных. Затем приносят небольшие фарфоровые или лакированные чашечки с бобовой похлебкой, – главным и основным кушаньем всякого японского обеда. Иногда она варится с рыбой, иногда с цыплятами; очень часто в нее кладут несколько ломтиков «дайкон» – овощей, очень похожих на нашу крупную редиску. Пахнет эта похлебка очень нехорошо, но вкус очень недурен. Бобы содержат в себе так много питательных веществ, что этой похлебки вполне достаточно для поддержания сил человека в течение целого дня.

Роль хлеба играет рис. Японцы едят его с подающейся после супа сухой или свежей рыбой, и с печеными яйцами, подающимися на отдельном маленьком блюдечке. Затем в меню обеда входят пикули и засахаренные бобы. Сначала европеец ломает себе голову – как есть суп без ложки, но вскоре ему становится ясным, что ведь самый простой и удобный способ пить суп прямо из чашечки, придерживая палочками мясо и зелень. На буфет ставится большое деревянное ведро с рисом, из которого деревянной же ложкой его раскладывают по маленьким чашечкам. Держа ее в одной руке, легко выбирать лакомые кусочки из нескольких стоящих на столе блюдечек с кушаньем, заедая каждый глоток рисом. Обыкновенный японский напиток – чай «Ниппон-ча», наливается в чашечки такой же формы, как и для саке, только немного большего размера. За завтраком каждый съедает обыкновенно три или четыре чашечки рису, часто разбавляя последнюю порцию чаем до густоты хороших сливок; смесь эта имеет очень тонкий и нежный вкус. В конце обеда вестовые наливают в рисовую чашечку немного чаю для того, чтобы обмыть палочки, прежде чем спрятать их обратно в деревянный ящик.

Распределение времени на японском крейсере также отличается от расписания, принятого в английском флоте. Вот таблица ежедневных матросских обязанностей:

7 ч. утра Люди встают.

7 ч. 40 м. Завтрак.

8 ч. – м. Медицинский осмотр.

8 ч. 15 м. Мытье палубы (если нет мороза). Чистка орудий и ружей.

9 ч. 45 м. Свободное время. Разрешается курить 15 минут.

10 ч. – м. Разводка вахтенных людей по обязанностям. Распределение на разные работы.

11 ч. 30 м. Метение и уборка палубы.

По окончании – свободное время.

11 ч. 45 м. Раздача обеда. Полдень – обед.

1 ч. 15 м. Новая вахтенная смена разводится по обязанностям.

2 ч. 15 м. Свободное время.

2 ч. 30 м. Продолжение прерванных работ.

3 ч. 30 м. Метение палубы.

3 ч. 45 м. Раздача ужина.

4 ч. – м. Ужин.

4 ч. 45 м. Боевая тревога.

5 ч. – м. Свободное время.

5 ч. 15 м. Фронтовое ученье для матросов; упражнения для механиков.

5 ч. 40 м. Метение палубы.

Закат солнца. Тушатся все огни. Приготовления к отражению могущих быть минных атак: все орудия наготове, зарядные ящики стоят около орудий; проверяются ночные прицелы. Орудийная прислуга вся на своих местах у пушек и зорко следит за всем происходящим на море; на каждую пушку назначается один дежурный. (Эти меры составляют бесспорно наиважнейшую часть всей морской организации и адмирал Того строжайше требовал их неукоснительного соблюдения от всех судовых командиров.)

7 ч. – м. Обход судна.

7 ч. 30 м. Раздача коек. Разводка часовых по частям крейсера.

Остальную часть вечера матросы проводят по своему желанию: пьют чай, курят папиросы и маленькие серебряные или медные трубки «Чези», куда входит табаку всего на две или на три затяжки. Матросы любят сидеть на корточках вокруг «фитиля», – т. е. ведерка с тлеющим фитилем для закуривания папирос, – нечто вроде нашего старинного фитильного пальника. Некоторые из них играют в карты, другие в шахматы, или в старинную игру «го-банг». Большинство посвящает ежедневно час или два на изучение иностранных языков, или на изучение деталей своей специальности.

Если же совсем нечего делать, матросы принимаются за плетенье и вязанье. Праздность и леность японцам неизвестны; людям всегда весело и они постоянно в хорошем расположении духа. Наказаний во флоте не существует, да в них не является никакой надобности, – каждый матрос проникнут сознанием, что и его небольшой личный труд совершенно также важен и необходим для Японии, как и личность самого адмирала Того. Все поголовно воодушевлены одним глубоким пламенным чувством «Бусидо», означающем в буквальном смысле «долг и любовь к отечеству».

На больших судах готовится европейский и японский стол. Вся пища тщательнейшим образом осматривается дважды, до и после приготовления.

Матросская пища, взятая из первого попавшегося котла, ежедневно приносится квартирмейстером для пробы и осмотра доктору и ревизору[14]14
  На корабле – старший начальник по хозяйственной и финансовой части. – Прим. ред.


[Закрыть]. Та же система применяется к пище, подаваемой в кают-компании. Этот превосходный способ, обеспечивающий всем находящимся на корабле получение вполне здоровых и свежих припасов, введен повсеместно и в армии.

Не менее заботливо относятся японцы и к здоровью матросов; при малейшем недомогании доктор внимательнейшим образом осматривает больного. Каждый солдат и каждый матрос подвергается обязательному взвешиванию по крайней мере раз в год.

Если вес оказывается выше или ниже нормального, сообразно с его ростом и летами, назначается особая медицинская комиссия для исследования причин. Словом, вся система у японцев основана на науке, разумно прилагаемой к жизни, даже в мельчайших подробностях.

Глава V

Сражение адмирала Камимура с владивостокскими крейсерами. Потопление «Рюрика». Сабля «самурая». Снова «известное убежище». Смерть боцмана. Прибытие в Талиенванскую бухту. Адмирал Муйра. Дальний. Погоня за «Новиком» и его гибель.

Проходя Корейским проливом, мы оставили остров Цусиму с левой стороны далеко за кормой. Впереди в голубой дымке вырисовывалось на корейском берегу Мозампо. Пройдя мимо места, вскоре прославившегося знаменитой победой адмирала Того, мы шли в течении двух дней на север.

15 июля[15]15
  Автор явно путает даты. Сражение в Корейском проливе произошло 1 (14) августа. – Прим. ред.


[Закрыть] утром мы услышали гром орудий и увидели прямо перед собой дым. Оказалось потом, что это было сражение между эскадрой адмирала Камимуры (в состав которой входили почти исключительно суда, построенные в Эльсвике) и русскими владивостокскими крейсерами. Спустя несколько времени мне пришлось познакомиться с одним из участников боя, сообщившим мне точные сведения о всем происшедшем. Привожу его собственные слова.

«В 5 ч. 3 м. утра мы усмотрели перед собой три русских крейсера, шедших на SW 53°.

В этот момент русские не имели ни малейшего представления о нашей близости, но в 5 ч. 11 м. они внезапно увидели нас и тотчас изменили свой курс на восток. Мы открыли огонь около 5 ч. 20 м. из 8-дюймовых носовых орудий, оказавшийся довольно действительным. Дальномер показал дистанцию в 10.000 метров. Русские стали нам отвечать; возгорелась сильная канонада с обеих сторон. Через 40 минут после начала боя нам показалось, что «Рюрик» начал терпеть бедствие. Неприятельские суда тогда разделились: «Громобой» и «Россия» замедлили ход, давая возможность «Рюрику» подойти ближе, но он очевидно был поврежден слишком сильно. Сражение продолжалось с прежним ожесточением и через несколько минут на двух русских судах вспыхнул пожар. Тогда мы сосредоточили весь свой огонь на «Рюрике», который едва двигался и очень далеко отстал от товарищей. Обстреливание его было столь успешно, что крейсер вскоре загорелся, и кроме того у него был поврежден руль. Но «Рюрик» продолжал отстреливаться, хотя и находился в беспомощном положении. «Россия» и «Громобой» вернулись к нему, желая оказать помощь. Они обменялись сигналами, которых, конечно, мы не могли понять, но было ясно, что «Рюрик» просил помощи. Мы вполне сочувствовали русским судам, которым приходилось покинуть на наш произвол бедного беспомощного товарища, а самим идти к северу во Владивосток. Наш крейсер погнался за ними. Через несколько времени мы увидели, что на «России» пожар; прошло около 15 минут, пока его потушили: из портов вырывались длинные пламенные языки; весь корабль казался демоном, летящим на огненных крыльях. Эффект был поразительный. Мы продолжали преследование около 20 минут, затем вернулись к месту, где оставили «Рюрика». Это было в 11 ч. утра. Но мы уже ничего не увидели, кроме нескольких ящиков и обломков, плававших на поверхности моря в густом дыму, расстилавшемся по воде подобно белому савану».

Адмирал Х. Камимура

Суда нашей эскадры, не принимавшие участия в преследовании, спасли несчастную команду крейсера. Пленных разместили по разным кораблям; мы получили 80 человек. Сняв с себя мокрое платье, они облачились в сухую одежду – морскую форму своих врагов. В числе наших пленных находились три офицера, один кондуктор и священник. Когда их подбирали, офицеров сразу помещали на офицерские места в шлюпках, а матросов с командой. По-видимому, они были очень слабы; один из офицеров – штурман был легко ранен в левую руку. Наш доктор немедленно предложил свои услуги, которые были приняты с признательностью. Часовой на трапе отдал честь и русские офицеры ему ответили. Японцы помогали пленным входить по трапу… Было смешно смотреть на наших маленьких матросиков, рядом с которыми русские казались настоящими великанами. В числе пленных было около 10 раненых; один из них поцеловал помогавшего ему матроса, чем немало смутил и удивил последнего. Русским подали все, чего они просили: принесли папиросы и веера; виски и содовая вода были отпущены из лазаретных запасов. Все они, исключая раненых, были собраны на шканцах, а затем их поместили в жилой палубе; офицерам отвели лазаретное помещение.

Гибель крейсера «Рюрик». Худ. Н. Каразин

На ночь мы встали на якорь у острова Цусимы, а утром пошли в Сасебо. Прибыли туда в 4 ч. пополудни. Я попытался заговорить с русским инженер-механиком, спросив, как он себя чувствует. «Мы все вполне вам сочувствуем, – прибавил я, – вы храбрецы, мы удивляемся вашему мужеству».

Он сдержанно ответил: «Благодарю вас, я совершенно здоров».

Вообще, хотя русские были очень спокойны и деликатны, но держали они себя с большим достоинством, даже с оттенком некоторой надменности.

Мы не долго оставались у Цусимы, и скоро получили приказание идти в Маньчжурию.

Проходя мимо Порт-Гамильтона, я сделал несколько моментальных снимков с команды во время их обеда. На очень опрятных блюдечках были разложены кушанья: две маленьких рыбы, пикули, особые овощи «окра», считающиеся чрезвычайно питательными и здоровыми. Рису дается каждому неограниченное количество. Мой обед состоял из следующих блюд: супа, рыбы «тай», свиных котлет, лука, риса, пары селедок и вместо салата – два корня имбиря, запиваемого японским чаем. Я очень сошелся с моими японскими друзьями, хотя разговаривал с ними через переводчика, и старался по мере сил отплатить за гостеприимство в кают-компании, угощая их сигарами и шампанским. Прогуливаясь по кораблю, я заходил во все помещения: матросские общие столовые в жилой палубе ничем почти не отличаются от помещения матросов на английских военных кораблях. В каютах кондукторов висели ярко раскрашенные картины, стояло несколько растений, за которыми они заботливо ухаживали. Многие матросы взяли с собой любимых сверчков, которые неумолчно резко трещали, сидя в крошечных бамбуковых клетках. Им прекрасно жилось в неволе: хозяева кормили их тыквой или арбузом, а для освежения изредка вспрыскивали холодной водой, набрав ее в рот.

В полночь мы отдали якорь у группы островов Корейского архипелага, называемой Миангкоан. Она лежит под 34° 12’ северной широты и 125° 56 1/2’ восточной долготы. Беспроволочный телеграф, этот волшебный посол, принес нам таинственное известие о нахождении где-то в Китайском море русской канонерской лодки. Имея на борту ценный груз, наш капитан предпочел укрыться на ночь в совершенно пустынной бухте, лишенной всякой растительности, но защищенной песчаными мелями и островками. Луна, стоявшая высоко, отражала свой фосфористый блеск в море; отдаленные островки неясно виднелись в движущихся клубах белого тумана. Ночь, местность, вся обстановка невольно воскрешали в памяти рассказы о китайских морских разбойниках… Пиратство ведь еще до настоящего времени процветает в этих водах. Кто знает, какие склады награбленных сокровищ могли таиться зарытыми на разбросанных кругом нас песчаных островках и пустынных отмелях!..

В шесть часов утра грохот цепи возвестил о поднятии якоря. Мы двинулись, но скоро опять остановились. Туман, окутавший крейсер со всех сторон, делал дальнейшее плавание в этой местности очень рискованным. На крейсере приходилось просыпаться в 6 часов утра: в это время петухи начинали свой утренний концерт… В помощь им неслась со всех сторон оглушающая резкая трескотня сверчков: дальнейший сон становился немыслим. Туман постепенно рассеивался по мере восхождения солнца, только на более высоких местах еще виднелись отдельные облака. Около десяти часов утра небо совсем прояснилось и ярко засветило солнце. Мы шли хорошим ходом в сопровождении трех транспортов, тоже задержанных туманом. Предполагалось добраться до Дальнего через 48 часов.

Осматривая крейсер, я заметил, что кроме шлюпок мы везли с собой два больших плоскодонных сампана с заостренным носом; их приводят в движение боковыми веслами, причем гребут стоя. Этот тип лодок удивительно приспособлен для успешной высадки войск. Имея очень неглубокую осадку, они подходят почти вплотную к берегу; люди высаживаются, почти не замочив ног. Кроме того, их размеры позволяют перевозить сразу большое количество людей; все садятся на корточки на дно сампана, чтобы не мешать движению весел. На всех японских кораблях имеются подобные лодки; это и есть ключ к разгадке секрета той поразительной быстроты, с которой японцы производили высадку своих войск на сушу.

Японский артиллерийский кондуктор. Рисунок автора

Вдобавок к запасам для эскадры адмирала Того у нас на борту находилось много матросов и кондукторов для пополнения судовых команд. Японский кондуктор – это интеллигентный, хорошо воспитанный человек, на которого можно вполне положиться. Все, с которыми мне ни приходилось встречаться, могли писать по-английски; большинство могло говорить. Многие из них принадлежали к старинным родам самураев и везли с собой свои драгоценные сабли, – реликвии глубокой древности. они переходят из рода в род и высоко ценятся владельцами, которые обращаются с ними с величайшим почтением, заботливо завертывая их в чехол желтого шелка, и часто вынимают их для тщательного осмотра. Клинок так отточен, что требует самого осторожного обращения: удобнее всего положить саблю тупой стороной крестообразно на ножны, держа их в одной руке; они являются тогда вроде подставки. Осторожно повертывая саблю, при хорошем освещении можно легко рассмотреть все метки закала клинка. Обыкновенно он бывает прикреплен к эфесу легко вынимающимися гвоздями из китовой кости. Имя мастера часто пишется на рукоятке золотыми буквами. В старину существовал обычай, когда юноше исполнялось 15 лет, вручать ему с торжественными церемониями саблю, и с этого момента он уже считался мужчиной. Рукоятка делается из лучшего материала, но все эти украшения ничто по сравнению с красотою клинка. Его сталь дивного голубоватого оттенка, как бы сотканная из шелковых нитей, лезвие отточено так удивительно, что им можно перерубить газовую материю, а изгиб клинка, автоматически углубляющий рану, делает японский меч самым грозным холодным оружием до настоящего времени.

Старший машинный кондуктор. Рисунок автора

Место назначения нашего крейсера – была «известная база» адмирала Того. Я с радостью приветствовал это известие, надеясь, что наконец мне удастся присутствовать при какой-нибудь битве. Флот адмирала Того по-прежнему стоял в полной боевой готовности. Казалось, что не далее как вчера я был здесь у островов Блонд на своем старом друге «Маншу-Мару». Все мелочи моего первого посещения глубоко запечатлелись в моей памяти, я не забыл ни одной мельчайшей подробности и эта величественная картина навсегда останется одним из самых ярких впечатлений моей скитальческой жизни, столь богатой разными воспоминаниями.

Теперь мы вошли в бухту через южный фарватер, огражденный бонами и минами. Немедленно по отдаче якоря ревизор и доктор отправились на брандвахтенное судно «Тайчу-Мару» донести о прибытии и получить инструкции. Это тоже очень важная особенность японской морской организации. Все суда, шедшие на театр войны, обязательно заходили на все сигнальные станции, расположенные по их пути, и испрашивали дальнейших распоряжений. Нужно признать, что, конечно, благодаря этому, быстрота движения несколько замедлялась, но внутренняя ценность этой системы очевидна: главнокомандующий и морское министерство находятся в постоянном соприкосновении со всеми судами своего флота во все время их плавания. Кроме того, этим предотвращалась опасность появления неприятельских пароходов в сфере военных действий.

На другой день после нашего прибытия Порт-Артур обстреливали тяжелыми орудиями с моря и с суши; до нас хорошо доносился глухой гул канонады.

В бухту пришел крейсер «Идзуми», строившийся в Эльсвике, первоначально заказанный чилийским правительством, но купленный Японией. Отдав якорь, он тотчас спустил шлюпки и вся команда деятельно принялась за очистку подводной части. Эта постоянная заботливость предупредить обрастание корабля тоже является одним из важных правил японской морской организации.

Большинство кондукторов, прибывших на крейсере, перешли на брандвахту в ожидании отправки по местам назначения.

Вернувшийся ревизор обрадовал нас приятной новостью, что завтра в полдень мы идем в Дальний.

На рейд вошел транспорт, привезший почту. Обходя все суда, он делал рожком сигнал тому кораблю, для которого имелись письма. Немедленно спускалась шлюпка, забиравшая почту, а транспорт продолжал свой обход. Встав в 4 часа утра на следующий день, я любовался восходом солнца над огромной скалой, о которой уже говорил. В утренних лучах она походила на притаившуюся гигантскую допотопную ящерицу, пристально смотревшую на Порт-Артур. Бухта немного опустела: госпитальное судно и два или три транспорта ночью ушли дальше. Ветер переменил направление и сильно дул с юга. Капитан сказал мне, что следует ожидать «неблагоприятной» погоды.

Выбором своей базы адмирал Того оказал важную услугу местным рыбакам; сотни джонок занялись поставкой свежей рыбы для его флота. До прибытия эскадры они причиняли немало хлопот китайскому правительству, занимаясь кроме ловли рыбы еще и пиратским промыслом. Для поддержания порядка китайцы отправили отряд хусанских солдат, которые сами немногим лучше бандитов. Между обеими сторонами быстро состоялось дружественное соглашение, результатом которого были постоянные разбойничьи набеги на прибрежные селения и бедные жители облегченно вздохнули, когда на сцене появился адмирал Того.

Во время нашего перехода в Дальний на крейсере произошел трагический случай. Западный ветер развел сильную волну и, по выходе с рейда, мы подверглись жестокой качке. Море захлестывало через шкафуты. Команде было приказано выбросить за борт пустые ящики. На матросах не было сухой нитки, но они весело смеялись и шутили между собой. Вдруг ящик со льдом, весом в три или четыре тонны, неожиданно сорвался с найтовов и, покатившись к грот-мачте, придавил ногу боцмана между мачтой и железными битенгами, превратив ее в бесформенную массу. Матросы бережно отнесли беднягу в кают-компанию и положили его там на пол. Доктор немедленно наложил перевязку на раздробленную ногу, хотя по сосредоточенному выражению его лица можно было догадаться о вполне безнадежном состоянии боцмана. Два товарища поддерживали голову раненого, один обмахивал его веером, четвертый держал стакан холодной воды. Для предохранения его от толчков при размахах корабля с обеих сторон на коленях стояло по четыре матроса. Он все время жаловался на холод, хотя жара в каюте была удушающая, и его продолжали прикрывать одеялами. Невольно хотелось вслушаться в его невнятный предсмертный шепот. Улетели ли его мысли к далекому отечеству, к маленькому ребенку и жене, или ему еще продолжали представляться так трагически прерванные обязанности службы?.. Только один раз он вполне ясно произнес слова, наполнившие отчаянием сердца окружавших товарищей: «Мне так невыносимо холодно». Хотя он был закрыт целой грудой одеял, матросы прибавили еще несколько штук, чтобы доставить ему хоть минуту облегчения. Доктор давно потерял всякую надежду; в последний раз выслушали его сердце; ноги и руки были мертвенно холодны, хотя мозг еще работал. Смерть его была легкая; он мирно погрузился в вечность. В ту минуту, когда боцман вздохнул в последний раз, яркий луч солнца прорезал темный покров облаков. Кто осмелится утверждать, что у великого Творца всей вселенной не найдется места для этой бедной языческой души?

Тело умершего поставили в каюте рядом с моей. Быстро воздвигнув небольшой алтарь, его покрыли снежно-белой скатертью, поставили рисовые лепешки и две зажженных свечи по краям. Перед алтарем курились благовония. С наступлением ночи тело положили в гроб, обратив его головой к алтарю. Товарищи умершего всю ночь бодрствовали у гроба, наблюдая за тем, чтобы куренье пред алтарем не погасло. К утру весь корабль был полон его ароматом. Спать в эту ночь было почти невозможно: завинченные глухие ставни иллюминаторов не допускали в каюту приток свежего воздуха, а едкий запах куренья проникал во все щели. Наконец, несмотря на удушливую атмосферу, мне удалось забыться тревожным сном, полным кошмарных видений. Внезапно разбуженный огромной крысой, карабкавшейся мне на грудь, я увидел свою каюту, плавающую в облаках густого дыма.

Утром состоялось погребение: гроб с останками был помещен на сампан, где находился священник и его товарищи. На берегу были совершены последние прощальные церемонии: товарищи покойного все продефилировали по очереди перед телом, отдавая ему последнюю честь. В ожидании совершения над ним обряда сожжения простой гроб с телом умершего был поставлен на скалу в уединенной бухточке, в нескольких шагах от глухо рокочущего океана. Один из офицеров заметил мне: «Боцман счастлив, скончавшись таким образом. Каждый должен мечтать о смерти при исполнении своего долга».

Прямо на запад в расстоянии семи миль возвышался Квантунг-Шан. Вместе с небольшим островком Сан-Шам и отмелями, покрытыми минными заграждениями, он защищал вход в Талиенванскую бухту. Если бы на нем были установлены тяжелые орудия, он был бы в состоянии охранять одновременно и Дальний, и Порт-Артур. Нам рассказали, что в бывшем третьего дня ожесточенном сражении японцам все-таки удалось овладеть двумя важными позициями. Около трех часов пополудни, пройдя мимо дежурного судна, мы обменялись сигналами с госпиталем Красного Креста «Коте-Мару», шедшим по неизвестному назначению. Глубина бухты быстро убывала по мере приближения к сигнальной горе Тай-о-шо. Это наивысшая точка. Местность затем начинает постепенно понижаться, обрываясь у моря невысокими утесами; в некоторых местах берег изрезан мелкими песчаными бухточками. В маленьком заливе находят пристанище многочисленные торговые джонки; местность кругом него обрабатывается окрестными китайцами самым первобытным способом. При входе в залив открывается прекрасный вид на берег, описывающий огромную кривую; над всем пейзажем господствуют высокие горы Дай-о-ношан, что значит в переводе «великий монах», или «епископ». Высота их 2200 ф., но они кажутся значительно выше, благодаря своему уединенному положению. Крутые хребты чередуются друг с другом вплоть до зубчатой вершины, напоминающей Альпы.

В маленькой гавани Одинкове (Тайко-ко) стояло сторожевое судно, на команду которого была возложена тяжелая обязанность – обслуживать Сигнальную гору. Залив делает изгиб по направлению к Дальнему, расположенному почти совершенно напротив. Фарватер хорошо обставлен, но в виду разбросанных местами минных заграждений по нему можно было двигаться лишь крайне осторожно с помощью специальных карт и створов. Естественная оборона местности сильна сама по себе, но китайцы еще ее усилили, выстроив несколько фортов. Этого было бы вполне достаточно для отражения целой эскадры, но добавив минные заграждения и боны, крепость становилась фактически неприступной. Мы отдали якорь мили за три от города, где стояло много судов третьей эскадры под начальством адмирала Хосойя. К нам подошел паровой катер с флагманского судна и я воспользовался случаем: прыгнул в катер и отправился к адмиралу, чтобы представить ему рекомендательные письма.