Текст книги "Жена сэра Айзека Хармана"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zhena-sera-ayzeka-harmana-40723.jpg)
Автор книги: Герберт Уэллс
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Но вы будете скучать без него, – сказала леди Харман сочувственно.
– У меня останется работа, – сказал мистер Брамли с какой-то мужественной грустью.
– Да, конечно, работа…
Она красноречиво умолкла.
– В этом и есть счастье, – сказал мистер Брамли.
– Хотела бы я, чтобы и у меня была какая-нибудь работа, – сказала леди Харман с внезапной откровенностью и слегка покраснела. – Что-нибудь… свое.
– Но ведь у вас есть… светские обязанности. Их, я думаю, немало.
– Да, немало. Наверное, я просто неблагодарная. У меня ведь есть дети.
– У вас дети, леди Харман!
– Четверо.
Он был искренне удивлен.
– И все они ваши?
Она удивленно посмотрела ему прямо в лицо своими нежными, как у лани, глазами.
– Конечно, мои, – сказала она с недоуменным смехом. – А чьи же еще?
– Я думал… Может быть, они приемные.
– А, понимаю! Нет! Они мои, все четверо. Я их мать. В этом, по крайней мере, сомневаться не приходится.
И она снова вопросительно посмотрела на него, не понимая, к чему он клонит.
Но мистер Брамли думал о своем.
– Видите ли, – сказал он, – в вас есть что-то очень свежее. Очень похожее на… Весну.
– Вы решили, что я еще совсем молоденькая! А ведь мне скоро двадцать шесть. Но хотя у меня есть дети, все же… почему бы женщине не иметь своего занятия, мистер Брамли? Несмотря на это.
– Но ведь это, без сомнения, самое прекрасное занятие на свете.
Леди Харман задумалась. Казалось, она колеблется, не зная, продолжать или нет.
– Понимаете, – сказала она. – У вас, вероятно, все было иначе… а у моих детей целая куча нянек, и со мной почти не считаются.
Она густо покраснела и перестала откровенничать.
– Нет, – сказала она. – Я хотела бы иметь какое-нибудь свое занятие.
3
В этот миг их разговор прервал шофер; он сделал это несколько необычным, как показалось мистеру Брамли, образом, но леди Харман, видимо, считала, что нет ничего естественней на свете.
Мистер Кларенс прошел через лужайку, оглядывая самый очаровательный сад, какой только можно себе представить, с презрением и враждебностью, столь свойственными шоферам. Он даже не коснулся фуражки, а лишь показал, что может дотянуться до нее рукой, если пожелает.
– Вам пора, миледи, – сказал он. – Сэр Айзек приедет с поездом пять тридцать, и мы не оберемся неприятностей, если вы в это время не будете дома, а я на вокзале, честь честью.
В такой поспешности явно было что-то неестественное.
– Неужели надо ехать уже сейчас, Кларенс? – спросила женщина, взглянув на часы. – Разве целых два часа…
– Даю вам еще пятнадцать минут, миледи, – сказал Кларенс, – да и то придется выжать из машины все и ехать прямой дорогой.
– Но я не отпущу вас без чая, – сказал мистер Брамли, вставая. – И вы еще не видели кухню.
– И верхний этаж! Боюсь, Кларенс, что на этот раз вам придется, как это… выжать все.
– И уж тогда никаких «Ах, Кларенс!», миледи.
Она пропустила это мимо ушей.
– Я сейчас скажу миссис Рэббит! – воскликнул мистер Брамли и сорвался с места, но как-то неудачно наступил на свой шнурок и упал со ступеней вниз.
– Ах! – вскрикнула леди Харман. – Осторожней! – И стиснула руки.
Падая, он невнятно чертыхнулся, но тотчас же не встал, а вскочил на ноги, как видно, нисколько не упав духом, со смехом показал ей свои перепачканные землей руки, с притворным огорчением взывая о сочувствии, и пошел к дому, уже осторожнее. Колени у него были зеленые от травы. Кларенс, который остановился, чтобы насладиться этим зрелищем, пошел по соседней дорожке к кухне, предоставив леди самой себе.
– А вы не выпьете чашечку чая? – спросил мистер Брамли.
– Отчего ж не выпить, – сказал Кларенс снисходительно, как человек, который забавляется, разговаривая с низшим…
Миссис Рэббит уже накрыла чайный стол на уютной веранде и обиделась, узнав, что они могли подумать, будто чай не готов.
Мистер Брамли на несколько минут скрылся в доме.
Когда он вернулся, на лице его было написано нескрываемое облегчение – он вымыл руки, отчистил зеленые пятна на брюках и туго зашнуровал башмаки. Леди Харман уже разливала чай.
– Простите, – сказала она, оправдываясь в том, что так мило взялась распорядиться за столом, – но автомобиль должен ждать мужа на вокзале… А он, по правде говоря, понятия не имеет…
И она предоставила мистеру Брамли самому догадываться, о чем не имеет понятия сэр Айзек.
4
В тот вечер мистер Брамли решительно не мог работать. Все его мысли были заняты темноволосой красавицей, которая так неожиданно вошла в его жизнь.
Возможно, это было предчувствие. Во всяком случае, его необычайно взволновали события минувшего дня – в конце концов, ведь ничего особенного не произошло. Разговор, и только. Но он не мог не думать об этой женщине, о ее стройной, закутанной в меха фигуре, темных доверчивых глазах, красивых, нежных, но твердо очерченных губах, о ее пленительной простоте, сочетавшейся с редким самообладанием. Он снова и снова вспоминал про конфуз с рекламой, собирал все мельчайшие подробности, как голодающий после скудной еды собирает крошки. Он вспоминал ее достоинство, ее милую, искреннюю готовность простить его; ни одна королева в наши дни не могла бы с ней сравниться… Но это было не просто эстетическое восхищение. Что-то большее таилось в этой женщине, в этой их встрече.
Такое чувство знакомо многим. Оно шепчет: вот человек, такой хороший, такой смелый, и как бы он ни был далек в своем блеске и гордости, все же каким-то неведомым и странным образом, глубоко и неисповедимо, он твой. Вот почему ее неповторимость, ее душевные достоинства и красота так завладели мыслями мистера Брамли. Без этого он испытывал бы к ней только сторонний интерес. Но ее существо было проникнуто неуловимым ощущением близости ко всему тому, что близко и дорого ему, Брамли; ей близка и любовь к прелестным маленьким домикам, и возмущение крикливыми рекламами в живописных местах; она была с ним против чего-то, что пряталось за этой рекламой, против того, откуда она пришла. Он попытался представить себе, что же это такое. Тесный, замкнутый мирок, обилие денег, рождающее ужас и зависть. Жизнь, можно сказать, самая низменная, так что Карпаччо, делла Роббиа, старинная мебель, скромный, но прелестный садик и вся эта литературная атмосфера должны были показаться ей совсем иным, желанным миром. (К тому же она никогда не была за границей.) И этот мир так жаждал принять ее всю целиком, вместе с ее мехами, богатством, красотой…
Все эти размышления одушевлял теплый июньский вечер, потому что весенние соки бродили не только в деревьях в саду у мистера Брамли, но и в нем самом, и всю жизнь он весной испытывал непреоборимое беспокойство. Весна обострила его чувства, и вот он весь в огне.
Он был решительно не в состоянии работать, и целых двадцать минут просидел, ничего не прибавив к изящной легкости короткого премиленького очерка о садике при доме Шекспира, который при помощи справочника и природных способностей он писал для сборника о Национальном Шекспировском театре. Потом он решил, что надо бы пойти прогуляться, взял шляпу и трость, вышел и принялся рассматривать все ту же желто-синюю рекламу, но уже совсем иными глазами…
Теперь ему казалось, что он не использовал до конца свое красноречие, и некоторое время это не давало ему покоя…
Когда стало смеркаться, он шагал по тропинке далеко за сосновым лесом, через заросли вереска по берегу озера, темного и ржавого, как железная руда. Он думал вслух, обращаясь к летучей мыши, которая неторопливо кружила над ним.
– Увижу ли я ее еще когда-нибудь? – спросил он.
Под утро, когда ему давно следовало бы крепко спать, он решил, что она, конечно, снимет дом, и он увидит ее еще не раз. Тут была богатая пища для воображения, возможность сплести сложнейший узор всяческих подробностей. И мистер Брамли долго предавался фантазиям, которые становились все более смутными, сияющими и интимными по мере того, как он погружался в сон…
На другой день очерк о саде Шекспира по-прежнему оставался в небрежении, а мистер Брамли сочинил милую, туманную песенку о скорбящем смертном и о свежем дыхании, напомнившем ему Персефону, которая вновь явилась весной из мрака и благословила его.
К полудню он овладел собой, поехал на велосипеде в Горшотт, позавтракал там в клубе, сыграл в гольф с Хоресом Тумером, а после чая перечитал свое стихотворение, решил, что оно плохое, порвал его и снова засел за маленькое сочинение о саде Шекспира, над которым и просидел целых два часа перед ужином. Он писал о том, как этот поэт, которому так посчастливилось (его бессмертие теперь решительно подтверждено авторитетной комиссией), гулял по саду в Стрэтфорде с дочерью, усердно цитируя себя, очень точно, но совершенно не к месту, что делало больше чести его сердцу, нежели уму, а также уснащая свою речь множеством высказываний, несомненно принадлежавших мистеру Брамли. И когда миссис Рэббит с заботливостью, перенятой у покойной миссис Брамли, спросила, как подвигается работа – она обеспокоилась, увидев у него на столе бумажку со стихами, – он мог, не кривя душой, ответить, что «работа так и кипит».
Глава вторая
Личность сэра Айзека
1
Заметим, что два обстоятельства, которые обычно считаются важнейшими в жизни женщины, почти не произвели впечатления на мистера Брамли, как будто это были совершенные пустяки. Во-первых, у леди Харман было четверо детей, а во-вторых – на свете существовал сэр Айзек.
Мистер Брамли почти не задумывался ни о том, ни о другом; в противном случае образ, который он создал, был бы разрушен, а когда он все же начинал об этом думать, то утешался мыслью, что эти мелочи, в сущности, ничего не добавляют к этому ее образу.
Но все же он попытался вспомнить, что́ именно она сказала о своих детях. Ему не удалось восстановить в памяти ее слова, если только она вообще сколько-нибудь ясно дала ему понять свое чувство, что эти дети как бы не совсем ее. «Просто так получилось, когда она загубила свою молодость, выйдя за Хармана», – предположил он.
Няньки и гувернантки, которым платят огромные деньги, все самое лучшее, что может купить богач, лишенный благородства и воспитания. К тому же, вероятно, есть и свекровь.
А что же сам Харман?..
Тут мистеру Брамли приходилось отступать просто из-за недостатка сведений. Эта женщина, реклама, общее представление о деятельности Хармана, владевшего сетью закусочных и кондитерских, – всего этого было мало. Без сомнения, это самый заурядный человек, торгаш; энергичный и, разумеется, лишенный щепетильности, он преуспел, ловко используя возможности той промышленной революции, которая повсюду вытесняет мелких предпринимателей и насаждает синдикаты; успехи преисполнили его самодовольством, хотя в конце концов он достоин жалости – и эта молодая богиня видит, что она очутилась… Тут мысли мистера Брамли устремились к более приятной теме – о молодой богине, которая очутилась… И лишь позднее, через несколько дней, сэр Айзек занял должное место в его размышлениях.
2
Играя в гольф с Хоресом Тумером, он узнал о сэре Айзеке кое-что более определенное.
Мысли его были так полны леди Харман, что ни о чем другом он говорить не мог.
– Вероятно, я скоро сдам дом в аренду, – сказал он, когда они с Тумером возвращались в клуб, сияя удовлетворением, как и положено английским джентльменам, сыгравшим в подобающую игру подобающим образом. – Этому Харману.
– Неужели тому самому, который продает «питательный хлеб»?
– Да. Это странно. Особенно если учесть, как я ненавижу его рекламу.
– Во всяком случае, надо заставить его раскошелиться, – сказал Тумер. – Говорят, у него прехорошенькая жена, и он держит ее взаперти.
– Она ко мне приезжала, – сказал Брамли, но не счел нужным добавить, что приезжала одна.
– В самом деле хороша?
– По-моему, просто очаровательна.
– Он ужасно ревнив. Я где-то слышал, что он приказал шоферу не возить ее по Лондону, а только по окрестностям. Говорят, они живут в большом уродливом доме на Путни-хилл. А вы не заметили в ней… чего-нибудь такого?..
– Нимало. Она самая порядочная женщина, какую мне довелось видеть.
– Уж очень он противный тип, – сказал Тумер.
– В нравственном смысле?
– Да нет, вообще. Посвятил свою жизнь разорению мелких хозяев, и делает это просто так, из любви к искусству. И потом, он чуть ли не инвалид, у него какая-то странная болезнь почек. Иногда он по целым дням лежит в постели, пьет контрексевильскую воду и придумывает, как разорить честных людей… а либеральная партия добилась для него титула баронета.
– Партии нужны деньги, Тумер.
– Но он дал не так уж много. Блэптон – это почетный идиот. Всем заправляет миссис Блэптон. Да и чего можно ждать, когда…
(Но тут Тумер принялся злословить.)
Тумер был человек своеобразный. На его скверный характер повлияло обучение в закрытой школе и в университете. Он сформировался под действием двух враждебных сил. Говорили, что дух непристойности был у него в крови; и под влиянием таких формирующих сил он из кожи вон лез, стараясь стать английским джентльменом. Его постоянно одолевал таинственный зуд, который побуждает молодых людей выступать с ужасными обвинениями против добропорядочных людей и публично клеймить чистоту и приличие на редкость некрасивыми словами, и не менее упорной была в нем благоприобретенная тяга ко всему выдающемуся, ко всякому успеху, к доброй славе. В результате под действием этих противоположных сил он стал рьяным защитником прочно установившихся обычаев. В своем журнале «Английский критик» он беспощадно обрушивался на все свежее, радикальное, на все благородные и новые начинания, которые удавалось истолковать в дурную сторону, и когда злобный йеху, сидевший в нем, побуждал его выходить за рамки претенциозного достоинства этого печатного органа, он изливал свою желчь в веселой на вид брошюре с яркой обложкой и причудливыми гравюрами, где старался назвать как можно больше имен известных людей, причем маска абсурдности должна была прикрыть, а если нужно, то и извинить личные клеветнические нападки. Так ему удавалось облегчать душу и в то же время преуспевать. Харман в то время только недавно проник в тот класс, который Тумер считал себя вправе поносить. Харман был чужой, враждебный, новый человек, один из тех, кто получил титул благодаря миссис Блэптон, и не имел веса в обществе; поэтому его можно было травить; но все-таки он перестал быть новичком. Тумер уже почти исчерпал свои нападки на него, у него была куча денег, и знаменитый журналист и сатирик несколько умерил свой пыл, расписывая его мистеру Брамли. Его мягкий, слегка усталый голос сочился сквозь усы, как дымок легкого табака.
– Собственно говоря, лично я ничего не имею против этого Хармана. У него молоденькая жена, совсем ему не пара, и он ревниво ее оберегает, но это только делает ему честь. В наше время. И если бы не его вопиющие дела… и не этот титул… Видимо, он не в силах противостоять искушению заграбастать все, что только можно. По-моему, хлеб, который пекут огромными партиями и распродают, как газету, – это совсем не то, что хлеб нашего старого честного булочника, который каждую булку пек отдельно из доброй английской муки, смолотой вручную, и лично знал каждого покупателя. Но постепенно эти крупные махинации заполоняют все; Чикаго завоевывает мир. Одно тянет за собой другое – табак, чай, ветчина, лекарства, книготорговля. Почтенные фирмы рушатся одна за одной. Иное дело – Харман. Девушки из его лондонских кафе, конечно, должны еще подрабатывать проституцией – в наше время тут и сказать нечего, вспомните, какие у нас пишут романы. А что он делает с пейзажем… Изо всех сил старался заполучить Шекспировский утес в Дувре, но дело сорвалось. А вот Жабью скалу в Танбридже он на время заполучил. И все же, – тут у Тумера вырвалось что-то похожее на вздох, – личная его жизнь, кажется, ничем не запятнана… Не сомневаюсь, что причиной тут его слабое здоровье. Я навел подробные справки, когда впервые обсуждался вопрос о пожаловании ему титула. Должен же кто-то был это сделать. До женитьбы он жил с матерью. В Хайбэри. Очень тихо и скромно.
– Значит, это не просто заурядный выскочка?
– Нет, он скорей рокфеллеровского типа. Слабое здоровье, редчайшая целеустремленность, организаторские способности… Конечно, размах не тот… Но я не завидую мелким кондитерам в том городе, который он задумал прибрать к рукам.
– Он… жесток?
– Беспощаден. И лишен элементарной порядочности… Начисто. Он не признает никаких компромиссов… Вы здесь будете пить чай или домой поедете?
3
Прошла целая неделя, прежде чем мистер Брамли получил известия о леди Харман. Он начал уже бояться, что это сияющее, окутанное мехами видение не украсит более Блэк Стрэнд. Но вот пришла телеграмма, которая наполнила его нетерпеливым ожиданием. В телеграмме было сказано: «Приеду осмотреть дом в субботу Харман».
Утром в субботу мистер Брамли одевался с удовольствием и необычайной тщательностью.
До завтрака он работал рассеянно. Он был поглощен тем, что собирал нити недавнего разговора с леди Харман и вывязывал из них всякие приятные узелки, бантики, сплетая их в причудливые узоры. Он придумывал способы вызвать ее на откровенность, если она будет к этому расположена, а если нет – простодушные замечания и вопросы, которые заставят ее выдать себя. И все время он думал о ней, воображал себе это непостижимое существо, такое молодое, искреннее, свежее и столь несчастливое (он был в этом уверен) в браке с человеком, который, к счастью, по крайней мере смертен. Да, дорогой читатель, уже тогда, в то утро, воображение мистера Брамли, воспитанное на литературе викторианских времен и на французских романах, унесло его далеко вперед, к самому концу нашего повествования… Но мы, конечно, не последуем за ним, наш удел – идти более земным путем. После умеренного, но вкусного завтрака мистер Брамли снова погрузился в туманные размышления, быть может, не столь живые, но, в сущности, ничем не отличавшиеся от прежних.
Сердитый гудок и рев мотора у подъезда возвестили о прибытии гостя еще до того, как Кларенс – на этот раз удивительно расторопный – принялся дергать звонок. И тут весь дом, точно стихотворение Эдгара Аллана По, наполнился великолепным звоном.
Услышав гудок, мистер Брамли бросился к окну и, прячась частью за копию Венеры Милосской в натуральную величину, стоявшую в оконной нише, а частью – за изысканную занавеску, стал рассматривать сверкающий автомобиль. Он увидел большую меховую шубу, в которую был завернут худощавый, седой, волевой на вид мужчина с землистым, как у диабетика, лицом, который искал ручку, чтобы открыть дверцу, не давая Кларенсу прийти на помощь. Мистер Брамли успел мимоходом заметить, что нос у этого человека был длинный и острый, а тонкие, плотно сжатые губы кривились, но глаза мистера Брамли нетерпеливо отыскивали в автомобиле еще пассажирку. Ее почему-то не было видно. Возможно ли, что ее совершенно скрывал поднятый верх? Возможно ли?..
Бледный мужчина вышел из автомобиля, небрежно сбросил на руки Кларенсу огромную шубу и повернулся к дому. Кларенс благоговейно уложил шубу на сиденье и закрыл дверцу. Но возмущенный ум мистера Брамли все еще отказывался верить…
Он услышал, как миссис Рэббит отворила дверь, и тягучий мужской голос что-то сказал ей. Услышал, как этот голос назвал его имя и миссис Рэббит ответила. А потом наступила тишина, которую не нарушил шелест женского платья, и, наконец, миссис Рэббит со стуком закрыла дверь и повернула ручку. Сомнений быть не могло, и разочарованный писатель совершенно пал духом.
– А, черт! – воскликнул он вне себя.
До сих пор ему и в голову не приходило, что сэр Айзек может приехать один.
4
Но нужно было сдать дом, и притом сдать его именно сэру Айзеку Харману. Поэтому через мгновение знаменитый писатель был уже в прихожей и любезно разговаривал с великим предпринимателем.
Ростом этот человек был, пожалуй, дюйма на три пониже мистера Брамли, волосы у него были каштановые, с проседью, щеки чисто выбритые, лицо не вполне правильное, он был в изящном коричневом костюме и в галстуке точно такого же цвета.
– Сэр Айзек Харман? – спросил мистер Брамли радушным тоном.
– Да, это я, – сказал сэр Айзек. Он, казалось, был чем-то раздражен и громко сопел. – Я приехал посмотреть дом, – сказал он. – Чтобы иметь о нем представление. Боюсь, что он маловат, но если вас не затруднит…
И он слегка надул щеки.
– В любом случае я счастлив видеть вас у себя, – сказал мистер Брамли, в душе кляня его на чем свет стоит.
– Так. Здесь у вас недурная комнатка… очень даже недурная, – сказал сэр Айзек. – Вон там, в том конце, довольно красиво. А сколько здесь всего комнат?
Мистер Брамли ответил что-то невпопад и в отчаянии хотел уже препоручить гостя миссис Рэббит. Но он пересилил себя и стал давать объяснения.
– Эти часы – подделка, – сказал сэр Айзек, перебивая его, когда они вошли в столовую.
Мистер Брамли посмотрел на него с недоумением.
– Я сам видел, – сказал сэр Айзек. – Все эти медные штучки продаются у нас в Холборне.
Они поднялись наверх. Когда мистер Брамли умолкал, сэр Айзек насвистывал сквозь зубы.
– Эту ванную надо будет переделать, – сказал он резко. – Мне кажется, леди Харман понравится комната с нишей, но все это… маленькое. Право, здесь очень мило; вы все очень ловко устроили, но – размеры! Пришлось бы пристраивать еще одно крыло. Но это, понимаете ли, могло бы нарушить стиль. А вон та крыша, там что, домик садовника? Так я и думал. А там что? Старый сарай? Он пустует? За его счет можно немного расшириться. Во всяком случае, в таком виде дом мне не годится.
Он спустился вниз впереди мистера Брамли, все так же негромко насвистывая, и вышел в сад. Мистер Брамли, как видно, был для него лишь сопровождающим, который должен отвечать на вопросы, и продавцом, у которого он намерен купить товар. А такое намерение у него явно было.
– Если б это зависело от меня одного, я ни за что не приобрел бы такой дом, – сказал он. – Но леди Харман здесь понравилось. И кое-что можно приспособить…
За весь разговор мистер Брамли ни словом не обмолвился о Юфимии, о супружестве, счастливой молодости и других воспоминаниях, которые хранил этот дом. Он чувствовал, что это никак не тронет сэра Айзека. Он просто делал вид, что ему безразлично, купит сэр Айзек дом или нет. Казалось, таких домов у него много и он заинтересован в этом деле лишь постольку поскольку. Всем своим видом он хотел показать, что дом имеет свою цену, которую джентльмен, конечно, никогда не позволит себе занизить.
В прелестном саду сэр Айзек сказал:
– Из этого можно бы сделать неплохой садик, если его немного расчистить.
А о нависших скалах в гроте заметил:
– Здесь опасно ходить в темноте.
– Наверное, можно купить или арендовать часть этой земли, – сказал он, указывая на поросший соснами холм. – Хорошо бы прирезать ее к владению и расширить участок.
– На мой взгляд, – сказал он, – это не дом. Это… – Он замолчал, подыскивая выражение. – Это просто живописный коттеджик.
Мы отказываемся включить в наш рассказ то, что сказал, или, вернее, не сказал, мистер Брамли.
Некоторое время сэр Айзек задумчиво разглядывал дом, стоя возле широкой куртины.
– Далеко ли до ближайшей станции? – спросил он.
Мистер Брамли дал исчерпывающий ответ.
– Значит, четыре мили. И поезда, конечно, ходят редко? Не то что в пригороде? Уж лучше доехать автомобилем до Туилфорда и там сесть в экспресс. Гм… А что тут за соседи?
Мистер Брамли кратко рассказал.
– Скоты, конечно, но бывает хуже. А представители власти? Ближайший в Олдершоте… Это в одиннадцати милях отсюда, так? Гм. Насколько мне известно, здесь поблизости не живет никто из писателей, музыкантов или что-нибудь в таком роде, словом из передовых?..
– Нет, когда я уеду, не будет ни одного, – сказал мистер Брамли, пытаясь сострить.
Сэр Айзек мгновение смотрел на мистера Брамли задумчиво и рассеянно.
– Это не так уж плохо, – сказал он и присвистнул сквозь зубы.
Мистеру Брамли вдруг пришло в голову показать сэру Айзеку вид с холма и его рекламу. При этом он рассказал только про пейзаж и предоставил сэру Айзеку заметить рекламу или нет, как ему заблагорассудится. Когда они поднимались по лесистому склону, с сэром Айзеком стало твориться что-то странное: лицо его совсем побелело, и он, задыхаясь, нервно провел рукой по лбу.
– Четыре тысячи, – сказал он вдруг. – Нет, это слишком дорого.
– Крайняя цена, – сказал мистер Брамли, и сердце его забилось быстрее.
– Вам не дадут и три восемьсот, – пробормотал сэр Айзек.
– Сам я не делец, но мой агент говорит… – пробормотал мистер Брамли.
– Три восемьсот, – предложил сэр Айзек.
– Сейчас откроется вид, – сказал мистер Брамли, – вон с того места.
– В сущности, придется перестраивать весь дом, – сказал сэр Айзек.
– Вот! – сказал мистер Брамли и взмахнул рукой.
Сэр Айзек взглянул на открывшуюся перспективу с недовольной гримасой. Его бледность сменилась ярким румянцем, нос, уши, скулы покраснели. Он надул щеки и, казалось, искал недостатков в пейзаже.
– Все это в любое время могут застроить, – недовольно буркнул он.
Мистер Брамли заверил его, что это исключено.
Некоторое время взгляд сэра Айзека рассеянно блуждал по окрестности, потом остановился на чем-то и стал осмысленным.
– Гм, – сказал он. – Эта реклама здесь совсем не к месту.
– Как! – воскликнул мистер Брамли и от удивления лишился дара речи.
– Совершенно не к месту, – сказал сэр Айзек Харман. – Неужели вы не видите?
Мистер Брамли едва удержался, чтобы не поддержать его в самых красноречивых выражениях.
– Надо, чтобы рекламы были белые с зеленым, – продолжал сэр Айзек. – Как объявления совета графства в Хэмпстед Хит. Чтобы они гармонировали с фоном… Видите ли, если реклама слишком лезет в глаза, лучше бы ее совсем не было. Она только раздражает… Реклама должна гармонировать с фоном. Как будто сам пейзаж говорит это. А не только надпись. Представьте себе светло-коричневый тон, совсем светлый, почти серый…
Он с задумчивым видом повернулся к мистеру Брамли, словно хотел узнать, какое впечатление произвели на него эти слова.
– Если бы этой рекламы совсем не было… – сказал мистер Брамли.
Сэр Айзек подумал.
– Вот именно, чтобы были видны одни только буквы, – сказал он. – Но нет, это уже другая крайность.
Тихонько посвистывая сквозь зубы, он озирался и обдумывал этот важный вопрос.
– Как странно иногда приходят идеи, – сказал он наконец, отворачиваясь. – Ведь это жена сказала мне про рекламу.
Он остановился и стал смотреть на дом с того самого места, где девять дней назад стояла его жена.
– Если б не леди Харман, мне и в голову не пришло бы арендовать этот дом, – сказал сэр Айзек.
И он разоткровенничался:
– Она хочет иметь коттедж, чтобы проводить там субботу и воскресенье. Но я не понимаю, почему только субботу и воскресенье. Почему бы не устроить здесь живописную летнюю виллу? Конечно, придется перестроить дом. Использовать вон тот сарай.
Он насвистал три такта какой-то песенки.
– Леди Харман не годится жить в Лондоне, – объяснил он.
– Из-за здоровья? – спросил мистер Брамли, насторожившись.
– Не совсем, – обронил сэр Айзек. – Понимаете ли, она молодая женщина. И голова у нее набита всякими идеями.
– Знаете что, – продолжал он, – я бы хотел еще раз взглянуть на тот сарай. Если мы его расширим, сделаем коридор там, где вон те кусты, и пристроим службы…
5
Когда они вышли из соснового леса на дорожку, тянувшуюся вдоль куртины, мистер Брамли все еще лихорадочно пытался понять, что же подразумевал сэр Айзек, говоря, что у леди Харман «голова набита всякими идеями», а сэр Айзек, тихонько насвистывая, собирался предложить ему за дом три тысячи девятьсот. И тут мистер Брамли увидел меж белыми стволами деревьев, у дома, какую-то голубую груду, словно кембриджская гребная команда в полном составе затеяла там яростную свалку. Когда они подошли ближе, эта груда обрела пышные формы леди Бич-Мандарин, в небесно-голубом платье и в огромной черной, украшенной ромашками соломенной шляпе.
– Ну, мне пора ехать, – сказал сэр Айзек. – Я вижу, у вас гостья.
– Но вы непременно должны выпить чаю, – сказал мистер Брамли, который хотел сойтись в цене на трех тысячах восьмистах, но только не фунтов, а гиней. Ему казалось, что это очень ловко придумано, и сэр Айзек непременно соблазнится. – Эта очаровательная дама – моя приятельница леди Бич-Мандарин. Она будет в восторге…
– Боюсь, что это невозможно, – сказал сэр Айзек. – Заводить светские знакомства не в моих правилах.
На лице его выразился панический страх перед величественной женщиной, которая предстала перед ними во всеоружии.
– Но вы же сами видите, это неизбежно, – сказал мистер Брамли, удерживая его за руку.
И через мгновение сэр Айзек, представленный даме, уже мямлил любезности.
Надо сказать, что в леди Бич-Мандарин было такое изобилие всего, какое только мыслимо в одном человеке, – она была большая, пышная и вся колыхалась, любила широкополые шляпы, ленты, оборки, фижмы, свободные рукава, размашистые движения, громкие разговоры и все в том же духе, – словом, это была не женщина, а душа общества. Даже ее большие голубые глаза, подбородок, брови и нос были устремлены куда-то вперед, словно спешили на призыв трубного гласа, и румянец на ее лице был столь же изобилен, как и вся она. Изобилие – самое подходящее для нее слово. Видимо, в пятнадцать лет она была забавной девочкой, крупной, непоседливой, как мальчишка-сорванец, и все ею восхищались; ей эта роль нравилась, и с тех пор она не столько повзрослела, сколько увеличилась в размерах, и притом весьма значительно.
– А! – воскликнула она. – Наконец-то я вас поймала, мистер Брамли! Теперь вы в моей власти, бедняжка!
И она схватила его за обе руки.
Мистер Брамли даже не успел представить сэра Айзека, но как только ему удалось освободить одну онемевшую руку, он указал на этого джентльмена.
– Вы знаете, сэр Айзек, – сказала она, благосклонно взглянув на него, – мы с мистером Брамли старые друзья. Знаем друг друга целую вечность. И у нас есть свои шутки.
Сэр Айзек, видимо, чувствовал, что надо что-то сказать, но ограничился неопределенным хмыканьем, пригодным на все случаи жизни.
– И вот одна из этих шуток: как только я захочу попросить его сделать какой-нибудь совершеннейший пустяк, он сразу прячется! Всегда. Словно нюхом чует. Это такой плутишка, сэр Айзек!
Сэр Айзек, по всей вероятности, заметил, что это в порядке вещей. Но у него получилось совсем уж невнятное бормотание.
– Ах, полно вам, я всегда к вашим услугам! – игриво, в тон ей, запротестовал мистер Брамли. – Кстати, я даже не знаю, в чем дело.
Леди Бич-Мандарин, обращаясь исключительно к сэру Айзеку, принялась рассказывать о шекспировской ярмарке, которую она устраивает в ближнем городке, и уж конечно мистер Брамли (этот негодник) ни за что не даст ей несколько своих книжек, хотя бы самых маленьких, с автографами для книжного ларька. Мистер Брамли шутливо протестовал, и щедрость его не знала пределов. Разговаривая так, они вошли на ту самую веранду, где леди Харман так недавно разливала чай.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?