Читать книгу "Запад – Россия: тысячелетняя война. История русофобии от Карла Великого до украинского кризиса"

Схожей эволюцией можно объяснить значение слова «деспот» в европейских языках. Это славянское название короля постепенно приобрело негативный оттенок «тирана», и славянские правители стали «деспотами». В устах европейца «деспот» – это тиран, мечтающий поработить свой народ. Для русского человека, во всяком случае изначально, это значение несло похвалу. Для западного же человека оно представлялось оскорбительным. Подобная путаница произойдет при буквальном толковании вежливого обращения «месье»[203]203
  Изначально – фр. мой господин; в настоящее время это слово употребляется как форма вежливого обращения к мужчине без какого-либо иерархического подтекста. – Прим. ред.


[Закрыть]. Ведь на Западе никому и в голову не приходит считать собеседника, месье, своим господином, перед которым необходимо почтительно кланяться, и тем более государем.

К этому семантическому заблуждению добавилась неверная интерпретация того, что русские понимают под «рабством» и подчинением князю. Никто из авторов не потрудился изучить данный аспект и уточнить, что в то время как подданные являются «рабами» князя, сам князь есть «раб божий». Он обязан оберегать своих подданных, защищать их жизнь и собственность от многочисленных захватчиков (тевтонских рыцарей, монгольских ханов, католических миссионеров, польских и литовских агрессоров, шведских завоевателей), а также от самих себя, то есть от раскола и разрушительных гражданских войн.

Польскому вельможе Самуилу Маскевичу, который вел с Московией переговоры перед захватом Москвы в 1612 году и призывал объединиться с поляками ради свободы, русские ответили так:

«Вам дорога ваша воля, нам неволя. У вас не воля, а своеволие: сильный грабит слабого, может отнять у него имение и самую жизнь… У нас напротив, самый знатный боярин не властен обидеть последнего простолюдина: по первой жалобе царь творит суд и расправу. Если же сам государь поступит неправосудно – его власть: как Бог, он карает и милует. Нам легче перенесть обиду от царя, чем от своего брата: ибо он владыка всего света»[204]204
  Martin Malia, «L’Occident et l’énigme russe. Du Cavalier de bronze au mausolée de Lénine». Paris, Le Seuil, 2003. P. 216.


[Закрыть].

Этот текст – замечательный пример глубокого различия между западной и российской концепциями власти. Если русские – всего лишь безмозглые рабы, как объяснить, что они время от времени восстают против своих правителей? И если они подчиняются вопреки своей воле, чем объяснить многовековое существование самодержавия, которое в Европе считается настоящей тиранией?

На Западе со времен гуманистов Возрождения под влиянием протестантизма принято считать свободу средством достижения совершенства, спасения души (в светском понимании – социальной справедливости), для того Бог и дал ее человеку.

Для русских же свобода – капризная и норовистая стихия, которая стоит на пути человека к спасению и развращает его. Вот почему Бог наделил свободой не простых людей, а князя, который должен обеспечить им мир.

Свобода дана князю на определенных условиях, и он не может использовать ее только в своих интересах, иначе подданные справедливо взбунтуются. Таким образом, воля князя для русских – это воля Божья.

Деспотизм как экономичный патримониальный режим

Маршалл По пришел к выводу, что «деспотизм», который правильнее называть патримониальным режимом, стал для русской элиты экономичным способом объединить подданных и поддерживать стабильность на обширных разрозненных территориях.

Русским удалось решить четыре основные проблемы, с которыми сталкивались современные монархии: проблему заговорщиков, проблему процветания, проблему мобилизации ресурсов и проблему разрешения конфликтов, – избежав при этом бесчисленных гражданских войн, которые сопровождали создание централизованных королевств и европейских суверенных государств. И это в условиях ограниченных ресурсов и чудовищной географической разрозненности!

К началу правления Петра Великого стереотип о том, что Россия – тираническая, варварская, рабская страна, уже основательно укоренился в западном сознании. Курс на европеизацию государства, победы над Швецией и строительство новой столицы на берегу Балтийского моря поставили Россию в один ряд с ведущими европейскими державами – Великобританией, Францией, Австрией и Пруссией.

Петровские реформы на время изменили отрицательное отношение европейцев к России. Началась эпоха «просвещенного деспотизма». В 1730-х годах историки швед Страленберг и русский Василий Татищев предложили провести границу между Европой и Азией по Уральским горам. Это решение будет подтверждено в 1815 году Венским конгрессом, собранным с целью на основе точно установленных границ европейских государств распределить завоеванные земли и возместить территориальные потери, допущенные в ходе переговоров после поражения Наполеона.

Войдя через парадный вход в закрытый клуб великих империй и европейских королевств, Россия не только вызовет немало симпатий, но и вернет к жизни застарелую враждебность, особенно со стороны Франции.

Образ России в XVIII веке будет весьма противоречивым. Его привлекательность, подкрепленная влиянием Лейбница, Вольтера и раннего Дидро, будет постепенно сменяться все более отрицательным отношением по мере приближения Великой французской революции и провозглашения идей Руссо, Даламбера, позднего Дидро, астронома-путешественника Шаппа д’Отроша и аббата Мабли.

«Древние» и «новые»: спор о прогрессе

Растущее влияние философов и мода на «Республику ученых»[205]205
  «Республика писем», или «Республика ученых», – неформальное сообщество наиболее образованных людей Европы XVII века, в рамках переписки которых проходило обсуждение широчайшего круга вопросов – естественнонаучных, религиозных, философских, моральных, социально-политических, объединенных основной идеей – общественного прогресса и роли в нем науки. – Прим. ред.


[Закрыть] совпали с выходом на политическую арену талантливейших властителей своего века и самых просвещенных правителей в российской истории – Петра Великого и блистательной Екатерины II. Правление царицы Елизаветы, разделившее их, отличалось сравнительной сдержанностью. О России начали много писать.

Некоторые деятели Просвещения ставили Россию в пример, другие – наоборот. Цари беседовали с философами, чтобы создать образ просвещенных правителей, и у каждого в этой политической сделке был свой расчет.

Противостояние идей приводит к появлению разных представлений о России в глазах иностранцев: для одних она надежда рода человеческого, для других – главная его угроза. На протяжении всех грядущих веков два противоположных лика России будут объектом идеологических баталий в поворотные моменты истории. Либералы и консерваторы будут видеть лишь темную ее сторону, романтики и социалисты – только светлую.

Поставленный в начале XVIII века русский вопрос станет ключевым в европейских политических дебатах благодаря двум концептуальным нововведениям философов-просветителей. В 1740–1760 годах в ответ на все политические, социальные и философские теории появились универсальные понятия прогресса и цивилизации. Каждая теория предлагает собственный способ продвижения человечества по пути прогресса и по-своему располагает различные нации на этой своеобразной лестнице. По этой причине данные идеи следует изучить более подробно.

Идея прогресса впервые прозвучала в процессе противостояния гуманистов и схоластов во времена итальянского Возрождения. Интерес к данной проблематике возобновился в конце XVII века, когда разгорелся спор о «древних» и «новых». «Древние» во главе с Буало утверждали, что хорошая литература держится на подражании античным авторам. Этот тезис основан на идее о том, что превзойти художественное совершенство античной культуры Греции и Рима невозможно.

«Новые» во главе с Шарлем Перро настаивали на достоинствах современных авторов и заявляли, что дальнейшее развитие культуры возможно и необходимо, а литературное творчество нуждается в обновлении. Они ратовали за новые художественные формы и литературу, адаптированную к современности.

Понимание прогресса как глобального линейного развития человечества появилось только в конце XVIII века. Теоретические основы данной концепции были заложены в 1795 году в работе маркиза де Кондорсе «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума». Именно тогда родилось современное понятие прогресса и появилась убежденность в том, что общество постепенно движется к материальному процветанию, накоплению научно-технических знаний, смягчению нравов, совершенствованию социальных институтов и, следовательно, к развитию человеческого духа.

Слово «цивилизация» в его современном значении впервые употребил Виктор Рикери де Мирабо (отец Оноре де Мирабо). В 1758 году в работе «Друг людей» он пишет: «Несомненно, религия – это наиболее эффективная сила, сдерживающая человечество, и основной двигатель цивилизации». Для Кондорсе идея цивилизации неразрывно связана с успехами человечества в рамках определенного государства, совершившего переход от варварского существования к цивилизованному гражданскому обществу[206]206
  http://fr.wikipedia.org/wiki/Progrès; http://fr.wikipedia.org/wiki/ Civilisation.


[Закрыть].

В то время слово «цивилизация» имело только одно из двух современных значений. Этот неологизм еще не означал уникального набора качеств определенного общественного строя или общества, естественным образом сформировавшегося к XVIII веку в результате исторического развития. Данный термин означал только высокий уровень материального, интеллектуального и морального развития человеческой расы, ставший возможным вследствие перехода из дикого состояния (каковое еще наблюдалось в Новом Свете) через стадию варварства, оставшуюся в прошлом для Европы, но не для Азии (и не для России)[207]207
  Martin Malia, «L’Occident et l’énigme russe. Du Cavalier de bronze au mausolée de Lénine». Paris, Le Seuil, 2003. P. 46.


[Закрыть].

До конца XVII века предпочитали говорить «окультуренный» вместо «цивилизованный», подразумевая, что миссия по развитию цивилизации возлагается на государство, то есть на короля, а не на общество и граждан.

Лейбниц и Вольтер – сторонники российского просвещенного абсолютизма

Первым крупным современным философом, указавшим в конце XVII века на особую историческую роль России, стал Готфрид Вильгельм Лейбниц. Отдавая должное реформам Петра Великого, его усилиям по модернизации социальных институтов на основе западной модели и строительству открытой для Европы столицы, Лейбниц первым высказал мысль, что Россия могла бы стать мостом между двумя крупными мировыми цивилизациями – европейской и китайской. Он полагал, что Россия – по сути tabula rasa, чистый лист, на котором рукою Разума можно начертать идеальный социальный порядок[208]208
  Ezequiel Adamovski, «Euro-Orientalism. Liberal Ideology and the Image of Russia in France (1740–1880)». Oxford/Berne, Peter Lang, 2006. P. 32.


[Закрыть].

Лейбниц, хотя и повторяет клише о русской тирании и варварстве, но полагает, однако, что просветительская деятельность самодержца, ведомого Разумом (и советами философов, в частности Вольтера), поможет России преодолеть существующую отсталость. А деятельность просвещенного правителя позволит не только построить государство, социально и политически не уступающее западным, но и превзойти европейские страны, стреноженные абсолютизмом и устаревшими средневековыми традициями.

Встреча Лейбница с Петром Великим в 1711 году польстила «Республике ученых» и способствовала выдвижению тезисов о tabula rasa и завидной судьбе просвещенного деспотизма, которые были популярны на протяжении всего XVIII века. Англичанин Иеремия Бентам, физиократ Ле Мерсье де Ла Ривьер и молодой Дидро станут самыми ярыми поборниками этой идеи.

Наиболее блестящим и влиятельным философом Просвещения, который рассматривал Россию как «страну возможностей», был, конечно же, Вольтер[209]209
  Там же. P. 37.


[Закрыть]. В ряде работ («История Карла XII», 1731; «Анекдоты о царе Петре Великом», 1748; «История Российской Империи в царствование Петра Великого», 1759–1763) он развивает идею о том, что «прогресс невозможен без отказа от прошлого и отмены необоснованных привилегий дворянства и духовенства, а счастье на земле зависит от людей и их стремления менять общество согласно Разуму».

Для Вольтера «восставшая из праха» Россия была прекрасной возможностью применить свои теории на практике. Убежденный в том, что «правда идет с севера» и этой стране уготована роль светоча Разума в Европе, он установит с Екатериной II, «северной Семирамидой», такие же тесные отношения, как Лейбниц с Петром Великим. Тем же путем пойдет и Дидро. Он отправится в путешествие в Санкт-Петербург, где Екатерина II выкупит его библиотеку по хорошей цене.

Представление о России как о tabula rasa, полигоне для уникальных экспериментов, цель которых – догнать и перегнать регрессирующий Запад, будет подхвачено в 1917 году большевиками, которые превратят Россию в «авангард пролетариата, строительную площадку коммунизма». Та же идея о России как tabula rasa в начале 1990-х годов вдохновляла апологетов неолиберального капитализма во время первого президентского срока Бориса Ельцина.

И в XVIII, и в XX веках благодаря такому представлению в сочетании с идеей просвещенного деспотизма Россия некоторое время считалась лидером стран авангарда и была популярна среди интеллектуалов. Но в долгой истории русофобии это была лишь кратковременная интерлюдия. Тезисам Вольтера не было суждено пережить своего автора.

Монтескье и отсутствие контрвласти в России

В своей знаменитой книге «О духе законов», опубликованной в Женеве в 1748 году, Монтескье пытался систематизировать классификацию режимов правления по Аристотелю, выявить различия между демократией, монархией и аристократией и отделить их от уродливого вырождения в тиранию и олигархию.

Вслед за Вольтером Монтескье использует Россию для подкрепления своих тезисов, но с совершенно противоположной целью. Опираясь на путевые дневники европейских путешественников прошлых веков и их стереотипные представления о русской тирании и варварстве, он видит Россию воплощением отвратительного деспотизма, который не смогли смягчить даже благие намерения ее правителей. Согласно Монтескье все три режима способны развратиться и переродиться в тиранию: монархия, аристократия и демократия. Лучшей, на его взгляд, является та форма правления, которую можно обуздать, узаконив контрвласть. На этой идее построена знаменитая теория разделения властей Монтескье, основа современных демократий.

Сам Монтескье отдает предпочтение аристократии или монархии, смягченной наличием дворянского сословия, которое служит противовесом абсолютной власти, а худшим вариантом считает тиранию. В качестве примера он приводит русские обычаи, характерные для деспотизма.

Монтескье объясняет существование в Московии равного наказания для воров и убийц тем, что «в деспотических государствах люди так несчастны, что они не столько дорожат жизнью, сколько боятся смерти, поэтому казни там должны быть более жестокими». Монтескье пишет:

«Московия хотела бы отказаться от своего деспотизма – и не может. ‹…› Самая торговля противоречит этим законам. Народ там состоит лишь из рабов: одни прикреплены к земле, другие называются духовенством или дворянством на том основании, что они – господа первых. Третьего сословия, которое должно состоять из ремесленников и купцов, в Московии нет»[210]210
  Труд Монтескье «О духе законов» цит. по Nicolas Baverez, «Parier sur la Russie au-delà du despotisme». Le Point. 2014. 16.01.2014, www.lepoint.fr.


[Закрыть].

Монтескье также является автором антирусского либерально-буржуазного клише о характерном для русского общества отсутствии промежуточного звена, третьего сословия – среднего класса, как сказали бы в наши дни. Его теория вскоре превратится в общее место и станет основанием современной американской русофобии, о чем будет подробно рассказано далее.

Руссо также будет использовать Россию в качестве дурного исторического примера. Критика России и реформ Петра Великого, насаждаемых извне, неестественных и противоречащих сути русского народа и русской души, станет частью его проповеди возврата к природе. К тому же, для Руссо это прекрасная возможность возразить своему сопернику Вольтеру и высказать симпатию к Польше, которая поручила ему отредактировать проект своей конституции («Размышления о правительстве Польши», 1771–1772).

По мнению Руссо, реформы Петра Великого были поверхностны, потому что царь стремился превратить своих соотечественников в немцев или англичан вместо того, чтобы попытаться сделать из них настоящих русских. Новый тезис Руссо о том, что Российская империя якобы задалась целью подчинить себе Европу еще до того, как сама была покорена татарами, станет невероятно популярным среди русофобов и будет растиражирован ad nauseam. Этими словами он берет на себя ответственность за миф о «русском завоевателе», изложенный в 1756 году в первой версии фальшивого завещания Петра Великого.

В 1770-х годах аббат Мабли разовьет данное суждение Монтескье («О правительстве и законах Польши», 1771–1776). Он посоветует полякам освободить крестьян, чтобы создать «ценный класс людей, известный в других странах как буржуазия или третье сословие. Без этого класса, промежуточного между избыточным богатством правящей верхушки и жалким состоянием бедных, могущего стать носителем духа, коего лишены другие два класса, невозможно развить промышленность» или добиться успеха в торговле[211]211
  Ezequiel Adamovski, «Euro-Orientalism. Liberal Ideology and the Image of Russia in France (1740–1880)». Oxford/Berne, Peter Lang, 2006. P. 45.


[Закрыть].

Но полный синтез идей будет по силам только Дидро[212]212
  В первое время Дидро очень благоволит России. Он состоит в переписке с Екатериной II и встречается с ней в Санкт-Петербурге. Императрица будет финансировать «Энциклопедию» Дидро и выкупит его библиотеку. Но позже мыслитель изменит свое мнение и займет пробуржуазную позицию.


[Закрыть]. Отвергнув возврат к естественному состоянию, провозглашенный Руссо, он соединил либерально-буржуазную точку зрения о необходимости третьего сословия с идеей прогресса цивилизации. Поэтому именно Дидро можно считать основателем современной теории гражданского общества как средства социального баланса (состоятельный класс является противовесом деспотизму и тираническим или олигархическим проявлениям, которые ведут к чрезмерному неравенству). Он также первым высказал мысль о том, что именно буржуазия является носителем политического и социального прогресса (впоследствии Маркс передаст данную функцию пролетариату). Подобная точка зрения отбрасывает Россию к подножию лестницы мировой цивилизации.

В подтверждение концепции Дидро буржуазия действительно сыграет роль двигателя прогресса во время Американской революции. Затем то же произойдет и во Франции, но там революционные события в силу своей радикальности продемонстрируют возможные последствия злоупотребления равенством и вызовут консервативную реакцию, на преодоление которой потребуется время. На протяжении наполеоновского правления буржуазия окрепнет как социальный класс, но не будет признаваться в качестве политической контрвласти. И наконец, Реставрация попытается примирить аристократию, буржуазию и монархию.

Французские клише против японской объективности

Примерно в то же время аббат-астроном Жан Шапп д’Отрош пишет «Путешествие в Сибирь в 1761 году (с описанием Камчатки)». Д’Отрош – типичный образованный интеллектуал эпохи Просвещения. Тем не менее, его взгляды были полностью искажены предрассудками. Д’Отрош отправился в Тобольск для наблюдения за прохождением Венеры по диску Солнца 6 июня 1761 года. Из своего путешествия, научная миссия которого была успешно выполнена, астроном привез крайне негативные впечатления о России, которые были записаны позднее уже во Франции. Как утверждает один из критиков д’Отроша, он «часто ограничивался копированием своих предшественников и говорил о вещах, которых никогда не видел, а о том, что наблюдал сам, писал весьма поверхностно»[213]213
  Jean-Ferdinand Hoefer, «Nouvelle biographie générale». Paris. Didot, 1851–1866.


[Закрыть].

В своей книге д’Отрош приводит не только факты и интересные детали, но и делает множество пренебрежительных замечаний. В России, по его словам, все плохо, особенно тяжело положение народа, низведенного до рабского состояния. Создается впечатление, что он сталкивался в России только с жестокостью, пьянством, порками и пытками. Гравюры, иллюстрирующие издание 1768 года, замечательно отражают плохо скрытые восторги автора – современника де Сада, воспевшего русский кнут как орудие пыток. Экзекуции описаны в мельчайших подробностях, а зрителям, похоже, нравится наблюдать, как обнаженных женщин хлещут кнутами в своего рода «варварской порнографической постановке»[214]214
  Larry Wolff, «Inventing Eastern Europe». Stanford University Press, 1994. P. 76, 77.


[Закрыть]. Сочинение было прекрасно принято во Франции и удостоилось чести быть опровергнутым самой императрицей Екатериной II, которая сочла его глубоко оскорбительным. В 2003 году Элен Каррер д’Анкос, постоянный (пожизненный) секретарь Французской академии, француженка, среди предков которой были и русские, опубликовала книгу, в которой последовательно рассматриваются оба взгляда на Россию[215]215
  Hélène Carrère D’Encausse, «L’Impératrice et l’abbé un duel littéraire inédit entre Catherine II et l’abbé Chappe d’Auteroche». Paris. Fayard, 2003.


[Закрыть]. Такой подход позволяет посмотреть на одно и то же событие с разных сторон.

Антирусская точка зрения д’Отроша не вызывает удивления. Интересно другое: в это же самое время были опубликованы записки капитана японского корабля Дайкокуя Кодаю о Сибири и России эпохи Екатерины II.

Японец увидел в русской земле совсем не то, что «просвещенный» французский ученый[216]216
  «Naufrage & tribulations d’unJaponais dans la Russie de Catherine II (1782–1792)» / введение, перевод и примечания Жерара Сиари; послесловие Жака Пруста. Paris. Chandeigne, 2004.


[Закрыть]. Кодаю рассказывает историю кораблекрушения и высадки вместе с экипажем на один из островов Алеутского архипелага, где губернаторы Камчатки и Якутска подобрали японцев и отправили ко двору Екатерины II. Кодаю много месяцев прожил в Санкт-Петербурге, прежде чем ему разрешили вернуться в Японию. Он выучил русский язык и дважды пересек страну из конца в конец. Его впечатления о России были собраны и записаны ученым писцом Кацурагавой Хосю.

Как утверждает редактор французского послесловия, произведение Кодаю – жемчужина путевой литературы. Автор подробно описывает обычаи, административное устройство, природу, царский двор, народ, политическую жизнь, дома, терпимости, кухню, алкоголь, но без каких-либо суждений или предрассудков, с ясностью, абсолютной искренностью и без малейшей предвзятости. А ведь японец проезжал через те же города, переправлялся через те же реки, присутствовал при тех же наказаниях и встречал едва ли не тех же людей, что и француз! Но при сравнении их книг складывается впечатление, что путешественники рассказывают о двух разных мирах – настолько различны эмоции авторов и полученный ими опыт.

У японца нет ни слова о невыносимом деспотизме, ужасном крепостном праве и средневековых пытках, которые постоянно упоминает француз. Кодаю описывает Россию как вполне нормальную страну со своими особенностями и обычаями, отстраненно, но сочувственно, в стиле своеобразного поэтического журнала. В отличие от европейского путешественника, японский капитан не ссылается на чужие рассказы и описывает лишь то, что видел собственными глазами. Чтение двух этих произведений завораживает, поскольку демонстрирует силу предрассудков, довлеющих над писателем (а в случае Кодаю – полное отсутствие такого влияния), и ту одержимость, с которой Западная Европа преувеличивает цивилизационный разрыв между собственной культурой и остальным миром.

Первые либеральные теории и азиатский деспотизм

До 1820 года Россия остается оплотом просвещенного абсолютизма и вызывает смешанные чувства у европейцев. Англия и германские монархии восхищаются ролью, которую Россия сыграла в освобождении Европы от наполеоновского ига. Выразителем этих настроений была, в частности, активная противница Наполеона мадам де Сталь. Но идеологи политической реакции англичанин Эдмунд Берк и французы Луи де Бональд и Жозеф де Местр по-прежнему настроены критически. Не доверяя русскому просвещенному деспотизму, слишком модернистскому в их глазах, они мечтают вернуться к старому строю с его тремя сословиями и считают, что лишь католическая религия во главе с папой – единственный залог порядка и прогресса. По их мнению, Россия эпохи Александра I  – излишне современна и слишком мало прислушивается к духовенству и дворянству.

С 1815 года, когда наполеоновская угроза миновала, Россия перестала быть популярной и в глазах либералов. После революционных потрясений и падения Наполеона тезисы Монтескье и Дидро нашли отклик у нового поколения мыслителей, не принявших Революцию, но благосклонных к либерализму. С их помощью Россия превратится в бельмо на глазу у либеральной Европы и торжествующей буржуазии. Так, уже упоминавшийся аббат Прадт в своей книге «Параллели между английской и русской державами в отношении Европы» 1823 года противопоставляет русское варварство европейской цивилизованности. Он описывает Россию как совершенно «чуждый мир и образец восточного деспотизма, враждебный всем европейским свободам».

В это же время французский писатель и историк Альфонс Рабб в трудах по истории и географии России развенчивает мифы Вольтера и вслед за Руссо клеймит искусственный и поверхностный характер российской цивилизации, не имеющей промежуточного политического звена. Для полноты картины необходимо также упомянуть влиятельного депутата, журналиста и профессора Сорбонны Сен-Марка Жирардена, для которого российская цивилизация, заимствованная и деспотичная, является врагом либеральных преобразований, вдохновленных Великой французской революцией[217]217
  Ezequiel Adamovski, «Euro-Orientalism. Liberal Ideology and the Image of Russia in France (1740–1880)». Oxford/Berne, Peter Lang, 2006. P. 96–98.


[Закрыть].

В Европе же наблюдались консервативные тенденции: полным ходом шла Реставрация. Под руководством Николая I Россия превратилась в «жандарма Европы», приняв участие в подавлении зарубежных либеральных движений и революций для сохранения европейского порядка, зафиксированного Венским конгрессом. Именно на этом фоне миф о просвещенном деспотизме уступит место мифу о деспотизме азиатском. В Париже три теоретика – Гизо, Токвиль и де Кюстин – сыграют ключевую роль по разным, но взаимодополняющим причинам.

Гизо, эссеист и историк, премьер-министр короля Луи-Филиппа, прославился призывом «Обогащайтесь!», обращенным к французской буржуазии. В своей знаменитой «Истории цивилизации в Европе», опубликованной в 1828–1830 годах, Гизо выступает апологетом буржуазии как движущей силы экономического развития и основы стабильного общественного порядка. По его мнению, независимо от политического режима, республиканского или монархического, по-настоящему важна социальная основа правительства, «золотая середина», которая обеспечит обществу стабильность и тем самым гарантирует его прогресс.

Как это ни парадоксально, в отличие от других, Гизо вовсе не упоминает Россию в своей «Истории», а ведь в его время она считалась одной из доминирующих сил в Европе! Это молчание делает его в определенном смысле русофобом. Вероятно, Гизо сознательно не говорит о России, поскольку деспотичный социально-политический режим этой страны противоречит его видению прогресса силами буржуазии, ведь в николаевской России отсутствовал промежуточный класс, гарантирующий, по мнению Гизо, социальный прогресс и политическую стабильность. При этом царский режим того времени, несомненно, был образцом стабильности, что вновь противоречит тезису Гизо. Однако его видение исторической роли промежуточного класса, который вскоре станут называть средним, окажет на его последователей значительное влияние[218]218
  Ezequiel Adamovski, «Euro-Orientalism. Liberal Ideology and the Image of Russia in France (1740–1880)». Oxford/Berne, Peter Lang, 2006. P. 108–115.


[Закрыть].

Токвиль и записки де Кюстина как библия русофобии

Немного позже, в 1835 году, Алексис де Токвиль опубликует свою главную книгу, которая станет библией либерализма и современной либеральной демократии, – «Демократию в Америке». Как рафинированного аристократа, Токвиля особенно волнует вопрос тирании, к которой приводит злоупотребление равенством, которое превозносится Великой французской революцией, и разрушение контрвласти, функцию которой при старом строе выполняли три сословия. Он полагает, что ключевую роль в будущем цивилизации будут играть две страны – США и Россия. Предпочтения Токвиля отданы США с их умеренным режимом, при котором «для достижения целей полагаются на личный интерес и дают полный простор силе и разуму человека. Что касается России, то можно сказать, что там вся сила общества сосредоточена в руках одного человека. В Америке в основе деятельности лежит свобода, в России – рабство. У них разные истоки и разные пути, но очень возможно, что Провидение втайне уготовило каждой из них стать хозяйкой половины мира»[219]219
  Alexis de Tocqueville, «De la démocratie en Amérique». Paris, Pagnerre, 1850.


[Закрыть].

По мнению Токвиля, избыток демократического равенства действительно может привести к своего рода демократическому или бюрократическому деспотизму (тоталитаризму, как сказали бы в наши дни). Такого отклонения следует избегать любой ценой с помощью двух главных факторов, которые смогли объединить США. Первым является средний класс, поскольку бесчисленные собственники в действительности являются «естественными врагами любых общественных потрясений» и обеспечивают стабильность общества. Вторым объединяющим фактором выступают ассоциации, поскольку «политическая, промышленная, коммерческая и даже научная или литературная ассоциация всегда будет действовать как образованный и могущественный подданный, который, отстаивая свои собственные права перед лицом власти, спасает всеобщие свободы».

В глазах Токвиля и его друзей-либералов, таких как Бомон, Россия, породившая сельскую общину, – это страна деспотичная и эгалитарная. Он пишет:

«Здесь все однообразно: мысли, законы, обычаи и даже самый ход вещей. Мне кажется, это похоже на Америку, но без отдушины, которую дает свобода; этакое демократическое общество, от которого мурашки по коже»[220]220
  Alexis de Tocqueville, «Œuvres et correspondance inédites». Paris, Michel Lévy, 1861. P. 237, 245.


[Закрыть].

Кульминации французская русофобия достигнет в 1843 году с публикацией путевых заметок барона Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году». К концу XX века книга будет переиздана десятки раз и переведена на английский, немецкий, датский, итальянский, русский и другие языки.

В отличие от Токвиля, де Кюстин не был теоретиком. Это консервативный аристократ, который искал в России аргументы против представительной формы правления. Он прочел всю антирусскую литературу и усвоил все ее стереотипы. Столкнувшись с особенностями русских нравов, он превратился в ярого сторонника конституции и русофоба, по мнению которого в России нечего спасать:

«Московия формировалась и крепла в глубоко безнравственных условиях чудовищного татаро-монгольского ига. Она обрела силу, лишь в полной мере овладев искусством подчинения. Даже освободившись, Московия не смогла отказаться от привычного распределения ролей раб – господин. В конце концов, Петр Великий объединил политическое искусство монгольского раба с честолюбивыми стремлениями господина, которому Чингисхан оставил в наследство задачу завоевания мира».

Де Кюстин был убежден, что «только обращение России в католичество сможет насадить в царской империи европейскую цивилизацию», от которой в России, по его мнению, лишь «внешний лоск»[221]221
  Ezequiel Adamovski, «Euro-Orientalism. Liberal Ideology and the Image of Russia in France (1740–1880)». Oxford/Berne, Peter Lang, 2006. P. 289.


[Закрыть].

В таком духе написана вся книга, а ее заключение – это истинный шедевр русофобской мысли:

«Беспорядочные и непомерные амбиции, какие могут прорасти только в душе угнетенных и питаться несчастьем целой нации, бурлят в сердцах русского народа. Эта нация по существу захватническая: она в своем униженном положении лелеет надежду распространить господство на других; размышления о славе и грядущем богатстве отвлекают ее от испытываемого позора, и, чтобы отмыться от кощунственной жертвы в виде публичной и личной свободы, раб, стоя на коленях, мечтает о мировом господстве»[222]222
  Astolphe de Custine, «La Russie en 1839». Цит. по: Martin Malia, «L’Occident et l’énigme russe. Du Cavalier de bronze au mausolée de Lénine». Paris, Le Seuil, 2003. P. 123–124.


[Закрыть].

К этой теме будут вновь и вновь обращаться русофобы XIX, XX и XXI веков.

Книга де Кюстина тщательно изучена, прокомментирована и неоднократно переиздана. И 150 лет спустя она считается крупнейшим памятником русофобской литературы в Европе и Америке. В ней сквозь изящный стиль изложения проступает реальный масштаб антирусских предрассудков западного человека по вопросам демократии, экспансионизма, варварских нравов, пьянства и взяточничества. Книга изобилует деталями и анекдотами о дворцовом этикете, униформе фельдъегерей и верноподданстве знати, обычаях и таможенных пошлинах. О каждом аспекте русской жизни у автора нашлось по паре слов, достаточных для негативной оценки. Конкретное, красочное, пикантное, сочинение де Кюстина стало универсальной библией русофобов, бесконечным источником их аргументов и кладезем иллюстраций.