![](/books_files/covers/thumbs_240/posledniy-soldat-tretego-reyha-dnevnik-ryadovogo-vermahta-1942-1945-42267.jpg)
Автор книги: Ги Сайер
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Надо будет за ним приглядывать, – предупредил Гальс. – Вдруг пальнет нам в спину, когда пойдем в атаку.
Подъем на следующий день состоялся позже обычного. Когда мы пошли на перекличку роты, в лицо нам ударил порыв ветра, смешанного со снегом. Чтобы защититься от снеговых порывов, мы подняли воротники, и тут услыхали приятную новость. Фельдфебель Лаус, которого мы не видели уже целую вечность, стоял перед нами, держа в обеих руках бумажку. Ему тоже мешал ветер.
– Солдаты! – прочитал он, пользуясь промежутком между двумя порывами. – Верховное командование, понимая, в каком вы состоянии, дает вам суточный отпуск. Тем не менее, учитывая сложность положения, в любую минуту может поступить приказ о сборе. Поэтому каждые два часа появляйтесь в казармах. Нечего и говорить, что времени на подружек или визит к семье у вас не будет, – добавил он со смешком. – Но хоть успеете им написать.
Двоих солдат Лаус послал забрать и разнести почту. Мне прислали четыре письма и посылку. Мы хотели осмотреть Харьков, но погода загнала нас в дом. Весь день мы отдыхали, готовясь к пути обратно. Поэтому, когда на следующий день нам сообщили, что мы привезем продовольствие и вооружение подразделению, находящемуся в районе боевых действий, где-то южнее Воронежа, новость эту мы восприняли без восторга.
– Да ладно, – сказал Гальс. – Какая разница, в каком снегу застрять, у Киева или у Воронежа.
– Точно, – осторожно произнес Оленсгейм. – Но Воронеж – это уже фронт.
– Да знаю я, – сказал Гальс. – Все равно когда-нибудь мы попадем на фронт.
Я же не знал, что и думать. Что творится на полях сражения? Меня разбирало и любопытство и страх.
Глава 2
Фронт
К югу от Воронежа. – Дон
Казалось, что зима никогда не закончится. Каждый день почти непрерывно шел снег. В конце февраля, а может, в начале марта – уж и не помню точно когда, – нас по железной дороге доставили в городок – основной центр поставок. Он был расположен километрах в пятидесяти от Харькова. В больших сараях находились склады продовольствия, палаток, лекарств и боеприпасов: все ячейки, любое свободное место было ими заполнено. Мастерские частично располагались в зданиях, частично – под открытым небом. Солдаты, пальцы которых от холода уже не могли держать гаечный ключ, дули на руки. За пределами города были сооружены траншеи и укрепления. В этой части страны партизанские атаки не были редкостью. Когда начиналось нападение, механики бросали инструменты и брались за автоматы, защищая оборудование и самих себя.
– Единственное, что здесь хорошо, так это кормежка, – сказал мне один солдат. – Работы уйма. Самим же приходится себя оборонять: мы патрулируем по очереди. А с партизанами шутки плохи. Они нам причинили массу неприятностей, много всего уничтожили. Несколько раз командир просил прислать ему роту пехоты на помощь, – но прислали ее лишь единожды. Была тут рота СС, но шесть дней спустя их направили в Шестую армию. А у нас и так уже сорок убитых.
Во второй половине дня мы прикрепили к четырехколесным тележкам, взятым у русских, полозья – получились сани. Было несколько настоящих санок – простых и даже повозок, в которые запрягали лошадей с украшениями. Их всех реквизировали у местных жителей. Помню, когда мы отправились в путь, процессия напомнила мне рождественскую, только везли-то мы пули и гранаты.
Мы направились на северо-запад к Воронежу. Все получили особые рационы, рассчитанные на холод, новые аптечки и двухдневный запас приготовленных заранее обедов. Мы ехали по дороге, то тут, то там засыпанной снегом, которая пересекала линию обороны, разрезавшую степь. Толстый солдат в капюшоне – единственный караульный в окрестности – приветственно помахал нам, когда мы проезжали мимо. Он казался таким уязвимым здесь: стоял, опираясь на трубу, ноги по колено в снегу.
После часа пути снега стало еще больше. Наши кожаные сапоги, несмотря на то что они прекрасно защищали от влаги, были все же не приспособлены для снежных метровых сугробов. Мы быстро уставали, садились на повозки или сани, подобно калекам. Когда же бежали рядом, я запускал пальцы в гриву лошадей, напоминавшую по длине овечью шерсть. Но лошади шли слишком быстро, от этого мы еще больше уставали, с нас ручьем лил пот, несмотря на холод. Время от времени кто-нибудь во главе колонны останавливался и смотрел, как идет конвой, пользуясь возможностью перевести дыхание под этим предлогом. Возобновляли путь они уже в тылу конвоя: я ни разу не видел, чтобы кто-то пошел впереди колонны.
Гальс, настоящий друг, держался за лошадь с другой стороны. Хотя он был покрупнее меня и сильнее, видно было, что и его силы на пределе. Лицо Гальса почти полностью скрывал поднятый воротник и шапка, надвинутая как можно глубже. Из покрасневшего носа текло, как и у остальных.
Мы почти не говорили. Я научился молчанию, как настоящий немец. Но даже и без слов знал, что Гальс – настоящий друг, что он испытывает ко мне те же добрые чувства, как и я к нему. Время от времени мы ободряюще улыбались друг другу, словно говорили: «Не сдавайся! Прорвемся!»
В каком-то овраге мы остановились. Чувствуя, что больше не выдержу, я присел на край повозки. Ноги словно одеревенели, на лице моем было написано отчаяние.
Гальс бросился в сугроб.
– Ай, бедные мои ноги.
По всей длине конвоя солдаты сидели или лежали в снегу.
– Мы что, здесь заночуем? – спросил молодой солдат, сидевший рядом со мною. Мы окинули друг друга встревоженным взглядом.
– Плевать мне, что делают другие, – сказал Гальс, открывая котелок. – Я и с места не сдвинусь.
– Ты просто вспотел, вот и болтаешь. Погоди, когда остынешь: тебе придется шевелиться, если не хочешь замерзнуть насмерть.
– Черт, – сказал Гальс, не поднимая головы. – Нога болит.
Я достал котелок. Заранее приготовленные обеды, которые нам дали раньше, уже давно остыли и замерзли в металлической посуде; теперь содержимое напоминало какую– то требуху.
Все солдаты сделали то же самое открытие.
– Проклятье! – сказал Гальс. – Но разве можно выкинуть?
– А вы что думаете? – задал кто-то вопрос фельдфебелю, который разглядывал содержимое своего котелка.
– Эти мерзавцы, наверное, подсунули нам гнилье какое-то.
– Или недельную порцию объедков. Невероятно. В этом городе хватило бы еды, чтобы накормить дивизию.
– Есть невозможно… Застревает в зубах!
– Придется часть оставить.
– Нет, не придется, – прорычал, обращаясь к нам, фельдфебель. – Дорога дальняя, а еды и так не слишком много. Выбросите мясо, если не нравится, и ешьте все остальное.
Гальс, никогда не отличавшийся привередливостью, засунул в пасть нечто, напоминающее котлетку. Две секунды спустя он сплюнул в снег.
– Тьфу! Какая гадость! Эти гады, наверно, сварили большевика.
Несмотря на отчаянное положение, мы расхохотались. Гальс, который уже давно предвкушал обед, видя, что произошло с пищей, впал в бешенство. Учитывая его габариты, подобные сцены всегда производили впечатление. Выкрикивая проклятия, он со всех сил пнул котелок; тот пролетел над сугробом и упал. Последовало молчание, кто-то рассмеялся.
– Теперь тебе полегчало? – спросил молодой солдат, стоявший рядом со мной.
Гальс повернулся, но ничего не сказал. Затем он пошел, чтобы поднять котелок. Я начал поглощать смесь, заправленную гнилым мясом. Гальс совсем упал духом. Он собрал содержимое котелка, разбросанное по снегу. Несколькими минутами позже, проклиная судьбу, мы вдвоем поглощали мой паек.
Фельдфебели назначали караульных. Перед нами встал вопрос: где провести ночь? Уже и так закоченевшие, мы не знали, куда пристроить спальные мешки. Одни вырыли ямки в снегу; другие устроили себе нечто вроде шалаша, используя солому, предназначенную для лошадей; третьи грелись от лошадей, которых заставили лечь. Мы не впервые проводили ночь под открытым небом, но всегда была хоть какая-то защита от холода. Мысль о том, что придется спать среди поля, наводила на нас ужас. То здесь, то там обсуждали положение. Предлагали идти, пока не попадется на пути какая-нибудь деревня или хотя бы дом. Говорили, что, если мы останемся на месте, до утра половина из нас не доживет.
– До деревни не меньше трех дней пути, – сказал фельдфебель. – Надо постараться устроиться получше и спать в таких условиях.
– Если бы можно было развести костер! – воскликнул один солдат. Он стучал зубами и говорил чуть не плача. В ужасе от открывающихся перспектив, мы сделали все, что было в наших силах: переложили груз на санях так, чтобы между ящиками со взрывчаткой хватило места для нас обоих. Несмотря на то что в таких условиях спать совсем небезопасно, мы предпочли смерть от взрыва гибели от окоченения.
В таких условиях мы провели две недели. Для многих эти две недели оказались фатальными. На третий день двое подхватили воспаление легких. В последующие дни появились обмороженные. Вначале поражаются открытые части лица, а затем и остальное тело, даже если оно укутано. Спасались, покрывая лица толстым слоем желтого крема, отчего внешний вид становился смешным и жалким. Двое солдат, обезумевших от отчаяния, сбежали из роты и затерялись в безбрежных заснеженных просторах. Еще один, совсем юный, звал маму и часами плакал. Мы и утешали и проклинали его за то, что несчастный не давал нам спать. К утру, после того как он на некоторое время затих, нас разбудил звук выстрела. Мы нашли его чуть поодаль: он пытался положить конец кошмару, но не рассчитал и промучился до полудня.
Мои ноги, подвергавшиеся ужасным пыткам – непрерывной ходьбе и непрекращающемуся морозу, вначале ужасно болели, но вскоре я почти перестал их чувствовать. Позже, когда нас осматривал врач, я обнаружил, что на ноге три пальца стали пепельно-серого цвета. Ногти пристали к двойной паре вонючих носков, которые я снял для осмотра. В результате болезненного укола мои пальцы были спасены от ампутации. Мне до сих пор не верится, что кто-то из нас остался в живых после этого ада. Особенно меня удивляло, что я до сих пор жив – ведь я никогда не отличался особым здоровьем.
Теперь наконец-то я узнаю, что значит воевать на фронте – мне предстоит столкнуться с тем, что намного превосходит худшее из уже испытанного.
Бункеры и ангары временного аэродрома люфтваффе послужили нам местом отдыха, без которого просто нельзя было обойтись. Войска люфтваффе оставили бoльшую часть поля: им пришлось уйти на запад. Но некоторые боевые самолеты еще оставались там, наполовину разобранные, обледеневшие. Бoльшую часть оборудования штаб вывез на салазках, ведомых тракторами.
В этих более-менее удобных условиях нам дали несколько дней отдыха. Однако, как только мы немного пришли в себя, власти перебросили нас в самую гущу событий. Для бойцов, воюющих в этом секторе, наша рота стала неожиданным подкреплением. Нас разделили на отряды и поручили разные задания. Три четверти роты поставили на подготовку позиций для 77-миллиметровых орудий и даже для малокалиберных пулеметов. Это означало, что надо разгрести огромные массы снега и взяться затем за землю, которая была тверже камня, которую разбивали кирками и взрывчаткой.
Гальсу, Ленсену и мне удалось попасть в один отряд – тот, которому поручили доставку припасов и вооружения пехотному подразделению, находившемуся в десяти километрах отсюда. Нам дали пару салазок, каждая из которых была запряжена тройкой степных пони. Расстояние было невелико, оснащены мы были гораздо лучше, чем во время последней трагической экспедиции, и думали, что туда и обратно доберемся за день.
Нас было восемь человек, включая сержанта. Я находился на вторых санях, на которых везли гранаты и магазины для крупнокалиберных пулеметов. Усевшись на салазках, я мог вдоволь насладиться видом пустынных окрестностей. Изредка из белой от снега земли появлялись чахлые деревца. Казалось, они участвуют в неравной борьбе с безбрежной белизной; она их одолевала, медленно, но верно. Больше в этих краях, где, должно быть, обитали только волки, не было видно ничего – лишь бледное серо-желтое небо. Казалось, мы достигли края земли.
Через некоторое время мы вышли на тропинку. У края густого леса, откуда-то из-за деревьев, появился солдат и остановил первые сани. Перебросившись парой слов с сержантом, он отступил, пропуская нас. Мы въехали в лес, где увидали пулемет в действии. Его обслуживали двое солдат. Еще дальше виднелся целый муравейник: солдаты, бесчисленные палатки, орудия, легкие танки, мортиры, поставленные на полозья. Забитую лошадь подвесили на дерево, солдаты в шинелях, запачканных кровью, превращали ее в бифштекс. Нас спрашивали, не привезли ли мы почту, и разражались ругательствами, когда узнали, что писем с нами нет.
Офицер проверил документы. Рота, которую мы обслуживали, находилась восточнее. С проводником-адъютантом мы продолжили путь через леса, в которых скрывалось три, а то и четыре тысячи человек, а затем пересекли целый ряд небольших полупустых холмов; я и сейчас как будто вижу их перед собой. Белый снег пересекали три телефонных провода, слегка засыпанные.
– Вот мы и на месте, – сказал адъютант. Он ехал верхом. – За опушкой попадете под обстрел противника, так что не жалейте лошадей. Следуйте по проводу. Рота, которую вы ищете, находится в километре отсюда.
Он отдал честь, как полагается, и ускакал. Мы взглянули друг на друга.
– Ну вот, снова начинается, – сказал сержант, несомненно, ветеран тылового обслуживания.
Он повел нас вперед, но неожиданно остановился.
– Попытаемся прорваться, придется действительно ехать как можно быстрее. Гоните лошадей. Если русские нас заметят, будут стрелять, но обычно до начала стрельбы проходит какое-то время. Если станет совсем жарко, санки с боеприпасами придется оставить: окажетесь от них на расстоянии меньше тридцати метров, мамочку придется забыть навсегда.
Я вспомнил про нападение на конвой близ Харькова.
– Вперед, – прокричал кто-то, чтобы показать, что ничего не боится.
Сержант забрался на первые сани. Вскоре мы достигли вершины холма. Лошади, задыхавшиеся от подъема, остановились, прежде чем начать спуск.
– Гоните их! – проревел сержант. – Здесь оставаться нельзя!
– Хлыстом! – закричал Гальс парню, держащему поводья.
Наши сани начали спускаться первыми. Как сейчас вижу трех лошадок, прыгающих по снегу от одного ухаба к другому. Белое облако можно было увидеть издалека. Мы трое сгрудились позади возницы, в центре саней, на темно-зеленых ящиках с надписью белыми буквами, от одной мысли о которой становилось дурно. Мы так боялись, что и думать забыли о морозе.
Через застилавшую глаза белую пургу я пытался разглядеть горизонт, хотя ехали мы очень быстро. Мне показалось, что вдали перед нами виднеются избы. Вокруг на удивление симметричные окопы нарушили безупречную белизну склона. Несмотря на высокую скорость, я заметил, как необычно выглядели границы этих ям: вырванная взрывами земля приобрела ярко-желтый оттенок. Они напоминали огромные, причудливые цветы с темно-коричневыми середками и желтыми лепестками, на краю приобретавшими бледный, почти белый цвет. Окопы, которые уже давно там были вырыты и уже успели покрыться снегом, представляли собой разновидности этого удивительного узора.
Без происшествий мы спустились с горы. Показались несколько почти разрушенных изб и большие пушки, утонувшие в снегу.
У избы со слетевшей на землю крышей мы остановились. Ближайшая к нам стена представляла собой решетку, через которую было видно, как внутри трудятся саперы. Кажется, они разбирали дом. Вышли несколько человек с бревнами в руках. Появился пухлый сержант, который нес в руках что– то белое.
– Разгружайте прямо здесь, – сказал он. – Саперы восстанавливают сарай. Через час закончат.
От грохота выстрела мы бросились на землю. Справа показались желтые всполохи, а затем целый гейзер из камней и грязи, бивший в воздух футов на тридцать.
Сержант спокойно повернулся в сторону разрыва.
– Чертова грязь, – сказал он.
Сержант проглядел наши бумаги.
– А, – произнес он, похлопывая рукой в перчатке по ящикам. – Это не для нас. Наши поставки опаздывают уже на три дня, мы живем на неприкасаемых запасах. Если так и дальше будет… Вы, шоферы, не упустите случая поразвлечься! Солдаты на фронте умирают от мороза. А уж когда внутри пусто, не слишком-то повоюешь. – Он похлопал себя по пузу.
Судя по его талии, не похоже было, что он долго постился. Наверное, успел завести себе личный склад с продуктами. На фронте же явно, несмотря на наши усилия, не хватало продовольствия.
– Пойдете вон туда. – Сержант указал на тропинку. – Подразделение удерживает часть побережья Дона. Лучше двигаться ползком, если, конечно, вам жизнь дорога.
Мы отправились по снегу. Дорогу указывали наполовину утопшие в снегу грузовики. За возвышением специально набросанным сугробом были прикрыты крупнокалиберные пушки и тяжелые гаубицы. Мы их прошли, и они полностью исчезли с наших глаз: великолепная маскировка.
Подошли к траншее, в которой рыли копытами землю тощие лошади. Им бросили связки сена – такого сухого, что оно напоминало пыль. Бедные твари тыкались ноздрями в сено, но аппетита оно у них явно не вызывало. Несколько замерзших лошадиных трупов лежало на земле среди тех лошадей, которые еще стояли. Солдаты в длинных шинелях наблюдали за лошадьми. Пройдя через окопы, мы услышали, как где-то рядом стрекочет пулемет.
– Вот теперь прибыли на место, – заметил наш возница со странной улыбкой.
Траншеи, окопы, убежища повсюду. Нас остановил патруль.
– Девятый пехотный полк, энская рота, – сказал лейтенант. – Это что, нам?
– Нет, господин лейтенант. Мы ищем другое подразделение.
– А, – сказал офицер. – Придется оставить сани здесь. Нужное вам подразделение находится там, на берегу реки, на небольшом островке. Придется идти по окопам: мы в районе досягаемости огня русских, а они не всегда спят.
– Спасибо, господин лейтенант. – Голос сержанта дрогнул.
Лейтенант подозвал к себе одного из солдат, стоявшего рядом:
– Покажи им, куда идти, и возвращайся.
Солдат отдал честь и пошел с нами. Как и остальные, я взял тяжелый ящик; пришлось нести его на спине. Снова раздалась пулеметная очередь, но теперь уже громче.
– Ну вот, опять. Это серьезно или нет?
Стрельба прекратилась и затем началась снова.
– Это наши, – ответил проводник. – Но погодите. Так сразу не скажешь, просто ли они тревожат противника или начинают ледовый бросок.
Мы слушали его, не проронив ни слова. В этой напряженной обстановке он был на удивление спокоен. Куда нам, новичкам: несколько шрамов, полученных на шоссе имени Третьего Интернационала, казались пустяком по сравнению с тем, что может случиться здесь. Стрельба то прекращалась, то начиналась вновь, иногда совсем близко. А потом загремели пушки, откуда-то сзади.
Гальс предложил положить ящики на винтовки. Получилось нечто вроде носилок. Мы только воплотили его план в жизнь, как один за другим раздалось несколько взрывов.
– А это русские, – усмехнулся ветеран, шедший впереди.
Воздух сотрясался. Разрывы взрывали землю ярдах в трехстах – четырехстах от нас, слева.
– Это их артиллерия… Может, пошли в атаку.
Неожиданно в тридцати метрах слева раздался визг снаряда, напоминавший кошачий, затем еще и еще… Мы быстро опустили ношу и засели в укрытие, в испуге озирая окрестности. В воздухе на мгновение воцарилась тишина.
– Не бойтесь, ребята, – сказал наш провожатый, тоже засевший в укрытие. – Вон за тем сугробом у нас батарея 170-миллиметровых орудий, так что есть чем ответить русским.
Снова послышался странный звук. Хоть ветеран и объяснил нам, в чем дело, внутри у меня все похолодело.
– Наденьте каски, – сказал фельдфебель. – Если русские узнают, что рядом батарея, они будут стрелять по ней.
– И в путь, – прибавил провожатый. – На сорок километров вокруг нет спокойного места. Здесь мы не в большей безопасности, чем где-либо еще.
Мы в ускоренном темпе направились вперед. Воздух в третий раз затрясся от разрывов, вокруг раздавалась артиллерийская стрельба. Немецкая батарея палила без остановки. Мы прошли мимо трех солдат, разматывавших телефонный кабель по тропинке, пересекавшей наш маршрут. Теперь мы уже слегка успокоились.
– Возможно, началась атака, – сказал ветеран. – Оставляю вас. Мне надо возвращаться в роту.
– Куда же нам идти? – спросил перепуганный до смерти сержант.
– Идите по тропинке вон до того орудия. Там вам скажут, куда идти. Но сначала перекусите. Время обедать.
Он пошел обратно. Несколько шагов двигался в полный рост, а потом согнулся в три погибели. Вот, значит, как передвигаются на поле боя! Несколько дней спустя я настолько к этому привык, что казалось, иначе и ходить невозможно.
Мы открыли котелки и прямо на снегу приступили к еде. Впрочем, я был не слишком голоден. Взрывы, от которых под обледеневшей каской гудела голова, отбивали аппетит.
Гальс, не вполне еще овладевший собой, вращал глазами, как загнанный зверь. Он взглянул на меня, покачивая головой:
– Не надо было нам есть…
Оглушительный свист снаряда, пролетевшего прямо над нами, прервал нашу беседу. Мы втянули головы в плечи и закрыли глаза. Гальс только собрался продолжить, когда раздался новый свист и громоподобный разрыв потряс землю; за ним прозвучал еще один взрыв. Казалось, под нами поднимается земля. Посыпался град камней и льда.
Мы сжались в комочки, не осмеливаясь пошевелиться. Винтовки и котелки полетели в сторону.
– Они меня убьют! – закричал какой-то юнец, схвативший во время всеобщего замешательства меня за руку. – Они точно меня убьют!
Разорвался еще один снаряд. А затем раздался оглушительный залп немецких орудий.
– Пошли, здесь оставаться нельзя! – проревел сержант, надвинув каску поглубже на голову.
Словно роботы, мы подняли ящики. Окоп был достаточно велик, чтобы четверо смогли пройти плечом к плечу, но мы шли поодиночке, держась одной стены. Я шел за Гальсом, а тот прямо за сержантом, который не переставая нас подгонял.
– Поторопитесь! Русские обнаружили нашу батарею! Ее они не видят, а наша траншея у них прямо на их линии огня. Надо скорее свернуть в другой окоп.
Почти каждую минуту мы бросались на землю. Тяжеленные ящики выскальзывали из заледеневших пальцев, как бы мы ни пытались их удержать. Странно, что они еще не взорвались.
– Быстрее! – орал сержант, не обращая ни на что внимания. – Туда.
– Скажи, сержант, – произнес Гальс. – Там на санях осталось в два раза больше ящиков. Нам что, их тоже сюда переть?
– Да, конечно… Впрочем, откуда мне знать?.. Быстрей, ради всего святого!
Пока русские перезаряжали орудия, наша батарея произвела два выстрела. Следующий залп русских просвистел в пятидесяти метрах позади нас, а два следующих на неизвестном расстоянии, но мы все же слегка замедлили темп. Неожиданно раздался оглушительный свист, затем такой грохот, что сотряслись и земля и воздух. Один край траншеи обрушился. Все произошло так быстро, что у меня даже не хватило времени укрыться. Помню, я лишь увидел всполох и множество осколков, разлетевшихся вокруг окопов. Мы снова упали на землю: подняться ни у кого не хватало смелости.
– Быстрей! Встать! Надо пробираться в другую траншею! – прокричал сержант, лицо которого исказил страх. – Если здесь упадет граната, мы все взлетим на воздух!
Раздалось еще два взрыва. Наши пушки палили не переставая. Схватив ящики, мы вскарабкались по завалу через труп какого-то бедняги, который взлетел на воздух. Пробегая, я успел бросить на него взгляд. Отвратительное зрелище. Его каска слетела с лица, а забрало наполовину врезалось ему в подбородок, а может, это была шея. Тяжелое зимнее обмундирование болталось, как мешок, на том, что больше уже не было человеком. Ему оторвало ногу, а может быть, она лежала под ним. Поблизости лежал еще один труп. Граната русских приземлилась прямо на каких-то бедняг, которые надеялись, укрывшись здесь, переждать грозу.
Я отчетливо помню первых мертвецов, с которыми мне пришлось столкнуться на войне. Тысячи и тысячи других, которых я увидел потом, стерлись из моей памяти; меня до сих пор мучит кошмар: ужасные увечья, фигуры одних людей, которые, кажется, мирно спят, или трупы других, с широко открытыми глазами, в которых застыл непередаваемый ужас. Я думал, что натерпелся столько страху, испытал такое, что вернусь домой как настоящий военный и буду рассказывать о своих героических подвигах. Я рассказываю сейчас о том, что испытал по дороге от Минска в Харьков и на Дон, теми словами, которые показались мне наиболее подходящими. Но эти слова надо было оставить для того, что я увидел после; правда, их уже будет трудно подобрать. Например, нельзя употреблять прилагательное «ужасный», описывая разорванных на куски попутчиков, втертых в землю; но такая ошибка простительна.
Возможно, мне следует на этом закончить повествование. Тот, кто сам не испытывал того, с чем мне пришлось столкнуться, может сочувствовать происходящему, подобно тому, как мы переживаем события вместе с героем романа или пьесы. Но полностью понять мои чувства они не смогут: ведь никогда нельзя понять то, что невозможно объяснить словами. Все эти оговорки, возможно, неинтересны тому миру, к которому я сейчас принадлежу. Но я позволю своей памяти выразить мысль как можно четче. Оставшуюся часть повести я посвящаю своим друзьям, Мариусу и Жан-Мари Кайзер. Лишь они одни могут меня понять: они пережили в общем-то те же события в том же краю. Я попытаюсь описать словами глубочайшее человеческое безумие, которое даже и вообразить себе не мог; я не мог и представить, что такое возможно, если бы сам через это не прошел.
Мы дошли до траншеи, которая казалась нашему сержанту безопасным укрытием, и в буквальном смысле закопались в нее в то мгновение, когда мощнейший взрыв снес почву с ее края.
Два солдата в белых маскхалатах стояли в окопе. Один, у пушки, обозревал поле боя через полевой бинокль. Другой, в глубине окопа, возился с радиоаппаратурой.
– Энское подразделение? – спросил сержант, переводя дух. – У нас для них поставки.
– Тут рядом, – сказал солдат с биноклем, – но пробраться туда вам не удастся. Взлетите на воздух. Кладите свою взрывчатку – только не здесь – и идите в бункер. – Он улыбнулся.
Мы не заставили его дважды повторять приглашение и направились в напоминавшую гробницу сооружение из досок и земли, почти неосвещенное. Внутри уже находилось четверо солдат. Одному из них как-то удавалось спать. Остальные писали при мерцающем свете свечи.
Высота бункера не позволяла нам выпрямиться, всем сидящим в бункере пришлось подвинуться, чтобы мы могли войти.
– Выдержит? – спросил Гальс, указывая ободранным пальцем на крышу этого сооружения.
– Ну… если рядом упадет граната, может и обрушиться, – иронически улыбаясь, ответил один из солдат.
– А если приземлится прямо на нас, товарищам даже не придется нас хоронить, – добавил другой.
И как они шутят? Наверное, привыкли. Солдат, который спал, проснулся и зевнул.
– Я думал, нам женщин прислали.
– Да нет, каких-то ребятишек. Сержант, откуда у вас этот выводок?
Все засмеялись.
Земля снова содрогнулась, будто не позволяя нам слишком расслабляться. Отсюда звуки взрывов не казались такими сильными.
– Это новобранцы, из поезда с провизией. Они через всю Россию прошли, чтобы вам было чем набить брюхо.
– Подумаешь, – сказал парень, который только что проснулся. – Мы тут три месяца потеем, а вы пока только развлекались. На Украине, конечно, красивые девушки, это я знаю, но не следовало вам там торчать столько времени. Мы тут с голоду помираем.
Я вступил в разговор на своем отвратительном немецком:
– Ничего себе, девушки! Не видели мы никаких девушек! И вообще ничего, кроме снега.
– Эльзасец? – спросил кто-то по-французски.
– Нет, француз, – пошутил Гальс.
Все засмеялись. Гальса оттеснили на задний план.
– Спасибо, – сказал тот, кто задал вопрос по-французски, протягивая мне руку. У него было хорошее произношение.
– Моя мать немка, – ответил я.
– Ах, вот как! Ваша мать немка? Прекрасно!
Земля в очередной раз содрогнулась. С потолка на наши каски что-то посыпалось.
– Тут у вас не больно здорово, – заявил сержант, который все еще не мог прийти в себя от страха. Ему плевать было, немка моя мать или китаянка.
– А, это русские так развлекаются, – сказал другой. – Три дня назад мы им так задали, что они мигом успокоились.
– Правда?
– Конечно. Подонки, заставили нас вернуться за Дон, наверное, месяц назад. Мы отступили километров на тридцать, а то и больше. Теперь линия фронта на западном берегу. Они уже раза четыре пытались перейти реку по льду. Последний раз пять дней назад. Вот тогда действительно было несладко. Вели атаки два дня, особенно по ночам. Ну и досталось же нам! Видишь, я и сейчас не могу отоспаться. В последнее время не слишком много спали. Мы должны контратаковать, но пока еще не собрались с силами. Взгляни в бинокль. На льду по-прежнему русские. Эти свиньи даже не подбирают раненых. Некоторые небось еще стонут.
– Но мы обязаны доставить груз энскому подразделению, – объяснил сержант.
– Найдете их дальше, прямо на берегу реки. Им не позавидуешь. Наверное, они снова взяли остров. Оставили его, когда пришлось драться врукопашную, но утром снова взяли обратно. Там никому не поздоровится, это уж точно. Я лично предпочитаю оставаться здесь.
Наша батарея молчала уже несколько минут, но гранаты русских, хоть и не так часто, летели постоянно. Сгорбившись, вошел солдат с биноклем; он дул на пальцы.
– Твоя очередь, – сказал он напарнику, – я так дрожу, что боюсь, зубы выпадут.
Тот, к кому он обращался, встал, что-то буркнув, и пробрался к выходу.
– Наши пушки больше не стреляют. Их что, уничтожили? – спросил сержант вновь пришедшего.
– Ну ты и скажешь, – ответил солдат. Он по-прежнему растирал пальцы. – Без них нам бы пришлось несладко. Несколько дней назад, когда их не было, пришлось отступать. Надеюсь, наши товарищи из 107-й роты живы.
– Я тоже надеюсь, – согласился наш сержант, понимая, что сморозил глупость. – Но почему они не стреляют?
– Боеприпасов и так не хватает. Приходится стрелять помаленьку, только когда мы знаем, что точно не промахнемся. Пехота и артиллерия вынуждены беречь патроны и снаряды. Но русские не должны об этом догадаться, так что время от времени мы показываем, на что способны… Слыхал?
– Слыхал.
– Они больше не стреляют, – произнес кто-то из нашего отряда.
– Да. Все затихло. Не упустите момент, – сказал один батареец.
– Ну, ребятишки, пошли, – сказал наш сержант, который слегка пришел в себя.
Перед этими ветеранами боев на Доне мы действительно казались детьми. Несколько ударов крупнокалиберных пушек мы восприняли как конец света. Мы совсем не были похожи на гордых солдат, какими были в Польше, когда маршировали с высоко поднятой головой по деревням с ружьями наперевес. Сколько раз в прошлом я считал себя неуязвимым в наплечниках, касках, великолепной форме; как мне нравился звук строевого марша – и нравится до сих пор, несмотря ни на что. Но здесь, на берегах Днепра, мы напоминали жалких тварей, дрожащих под кучей лохмотьев. Мы отощали и покрылись грязью. Огромная Россия поглотила нас; передвигаясь по ней в грузовиках, мы были не благородными воинами, а какими-то прислужниками армии. Как и остальные, погибали от холода, но о нашей участи никто и не думал.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?