Читать книгу "Я тебя найду"

Росс Самнер тем временем изящным жестом расправляет бумажную салфетку и укладывает себе на колени. Откусывает крошечный кусочек омлета, морщится:

– Еда просто ужасная. Безвкусная, как картон.

И я не выдерживаю:

– В отличие от человечьей требухи, к примеру?

Самнер какое-то время смотрит на меня, я тоже пялюсь на него. В тюрьме нельзя показывать страх. Ни перед кем. Даже на мгновение. Отчасти поэтому я не мог не сострить в ответ, ведь желание побыть в тишине не означает, что нужно терпеть чужие выходки. Иначе тебя начнут задирать все чаще и чаще.

Секунду-другую Росс Самнер поддерживает наш зрительный контакт, а затем разражается смехом, запрокинув голову, и вся столовая оборачивается на нас.

– Вот это было уморительно! – восклицает он, отдышавшись. – Нет, правда, Дэвид, об этом я и говорил. Потому я к тебе и подсел. Ради такой реакции, ради интеллектуальных острот! Спасибо. Спасибо тебе, Дэвид.

Я не отвечаю.

Все так же посмеиваясь, Росс встает и предлагает:

– Я возьму тост. Захватить тебе чего-нибудь?

– Не надо.

Я на миг закрываю глаза и потираю виски: приступ мигрени раздавил меня, как товарный поезд. Это следствие того, первого, избиения, симптом сотрясения мозга и трещины в черепе. Так называемая кластерная головная боль, по словам тюремного врача. Я все еще массирую виски, тупо ослабив бдительность, как вдруг чья-то рука обвивается вокруг шеи. И, прежде чем я успеваю что-то сделать, она резко тянет назад, сдавливая горло, словно вот-вот вырвет его наружу. С глазами, вылезшими из орбит, я бессильно царапаю чужое предплечье.

Росс Самнер сжимает горло крепче, сдавливает сильнее. Мои ноги подгибаются, и я бьюсь коленями о стол, отчего дребезжит посуда. Когда я начинаю заваливаться назад, Самнер ослабляет стальную хватку и позволяет мне приложиться затылком об пол.

Звезды вспыхивают…

Моргнув, я смотрю на Росса Самнера снизу вверх, а тот высоко подпрыгивает. Его детская ухмылка ничуть не напоминает маниакальный оскал. Я пытаюсь откатиться в сторону, поднять руки, чтобы защититься, – но поздно. Росс обрушивается на меня всем своим весом, вминаясь коленями в грудную клетку.

Как же много звезд…

Я хочу позвать на помощь, как-то вырваться, но Самнер седлает меня, и кажется, что он вот-вот начнет наносить удары; в моей голове мечутся мысли, как его остановить. Но он не хочет драться. Вместо этого он с широко открытым ртом наклоняется к моей груди.

Его зубы разрывают кожу, несмотря на слой тюремной робы.

И я вою. Росс вонзает зубы глубже в мясистую область прямо под соском. Боль кошмарная. Нас в мгновение ока обступают другие заключенные и встают в сцепку – во многих тюрьмах таким образом мешают охранникам приблизиться и разнять драчунов. Но я в глубине души осознаю, что охрана и так не станет вмешиваться. Во всяком случае, пока я или Росс не потеряем сознание. Так безопаснее для самих же охранников, которые не любят рисковать собственной шкурой.

А значит, нужно справляться самому.

Все еще лежа на спине и истекая кровью от укуса, я собираюсь с чудом найденными силами, вздеваю ладони, обращенные друг к другу, и еле-еле, как могу, хлопаю ими по ушам Росса Самнера. Промахиваюсь, однако Самнер все-таки разжимает зубы, на что я и надеялся; так, я резко перекатываюсь, стараясь сбросить его с себя. И Самнер поддается. Едва его ноги касаются земли, он набрасываются на мою спину, снова душит меня рукой.

Все сильнее и сильнее.

Мне не хватает воздуха.

Я раскачиваюсь из стороны в сторону, но Росс держится. Я брыкаюсь, верчусь – хватка не ослабевает. В моей голове нарастает давление, а легкие требуют воздуха. Вот и звезды вернулись, кружатся калейдоскопом, но сейчас их так мало – вместо них в основном чернота. Я борюсь за каждый вздох, хотя бы за один глоток воздуха, но проигрываю.

Не могу дышать.

Мои глаза понемногу закрываются. Аплодисменты заключенных сливаются в один неразборчивый шум. Росс Самнер наклоняется ко мне:

– Какое аппетитное у тебя ухо.

Он хочет укусить меня снова, но мне все равно. Как бы я ни пытался бороться, я делаю это безвольно, думая только о воздухе. Всего глоток… Остальное не важно. Губы Самнера совсем рядом с ухом, пока я бьюсь, словно гибнущая рыбешка на крючке.

Куда, черт возьми, подевалась охрана?

Они уже должны были вмешаться! Ни им, ни кому другому не нужна смерть заключенного. Но потом я вспоминаю, что Росс Самнер – богатенький мальчик, а его семья привыкла раздавать взятки, и мне вновь становится ясно, что меня будет некому спасти.

Если я потеряю сознание – а это вот-вот случится, – мне конец.

И когда я умру, что же будет с Мэттью?

За несколько секунд до отключки я опускаю голову и позволяю себе обмякнуть, чувствуя жжение в глазах из-за лопнувших капилляров. Притвориться вопреки всем инстинктам – это непросто. Но я выдержу. Мне остается только одно: бить врага его же оружием.

И я распахиваю рот, вгрызаюсь в руку Росса Самнера.

Со всей дури.

В жизни не слышал ничего приятнее, чем его крики, полные боли. Его захват немедленно ослабевает – так Росс пытается отвести руку. Я жадно втягиваю воздух сквозь опухшие губы, но кусать не прекращаю. И Росс снова кричит. Чем сильнее я стискиваю челюсти, словно бульдог, тем больше он трясет рукой. Я даже чувствую лицом волосы, растущие на его предплечье.

И мне плевать, что его кровь хлещет мне в рот.

Кое-как Росс встает. Я и так уже на коленях. Он бьет меня, скорее всего, по голове, однако я ничего не чувствую. Всеми силами он пытается высвободить руку, только я ему не даю. И теперь толпа заключенных болеет за меня. Наконец я бью Росса в пах локтем, и тот падает, согнувшись пополам, как складной стул. Сила тяжести высвобождает его руку, но кусок плоти остается у меня в зубах.

Я выплевываю это мясо.

Я прыгаю на Росса, сажусь ему на грудь и начинаю наносить удары. Его нос расплющивается под моим кулаком, хрящи дробятся под костяшками. Затем я тяну Росса на себя, ухватившись за воротник, вновь, уже не торопясь, сжимаю пальцы в кулак и с силой направляю ему в лицо. Удар. Еще удар. Еще и еще удар. Голова Самнера болтается, как на пружинке. Мир кружится перед моими распахнутыми глазами, и я уже отклоняюсь, чтобы снова ударить Самнера, но тут кто-то ухитряется сцапать меня за руку. Еще кто-то хватает меня сзади.

И вот уже охранники коленями вдавливают меня в пол, а я и не сопротивляюсь. Я лежу, не сводя глаз с кровавого ошметка человека возле меня. И целое мгновение на моем лице – улыбка.

Глава 5

Самолет тюремного надзирателя Филиппа Маккензи штатно приземлился в международном аэропорту Логан. Сам Филипп вырос в соседнем городе Ревире, в нескольких милях от посадочного терминала. Во времена его детства над его домом частенько пролетал самый шумный реактивный лайнер, заходя на посадку в аэропорту. Маленькому мальчику, каким был Филипп, те звуки казались оглушительными, сотрясающими землю. Оба старших брата Филиппа почему-то мирно спали под этот шум в той же детской, пока крошка Филипп цеплялся за бортики своей трясущейся верхней койки, боясь свалиться. Бывали ночи, когда ему казалось, будто самолеты пролетают над домом так низко, что вот-вот сорвут его крышу.

В те времена пляж Ревир-Бич был пристанищем для рабочего класса за пределами Бостона. Да и теперь мало что изменилось. Отец Филиппа был маляром, мать – домохозяйкой, присматривавшей за шестью отпрысками рода Маккензи, – замужним женщинам тогда не полагалось работать, а незамужние могли рассчитывать на место учительницы, медсестры или секретарши. Трое братьев жили в одной спальне, три сестренки – в другой, тогда как ванная была одна на всех.

Такси Филиппа остановилось перед знакомым ему четырехквартирным домом на Дехон-стрит. Кирпичное здание давно обветшало, зеленая краска на входной двери выцвела и осыпалась. Большое крыльцо, то самое, на котором Филипп просиживал все детство с приятелями и в первую очередь – с Ленни Берроузом, было отлито из щербатого ныне бетона. Целых тридцать лет огромному семейству Берроуз принадлежали все четыре квартиры. Семья Ленни занимала правую на первом этаже.

Кузина Ленни, Сельма, рано овдовевшая, жила вместе с дочерью Деборой на втором этаже в квартире справа. Левая квартира на первом этаже была за тетушкой Сэди и дядюшкой Хайми, а последнее жилище над ними то и дело меняло хозяев из числа прочих родственников, всех этих тетушек, дядюшек, двоюродных братьев и еще бог знает кого. В прежние дни такое соседство не было редким для Ревира, ведь семьи иммигрантов стекались из-за Атлантического океана в течение трех десятилетий. Так, Филипп был ирландцем, а Ленни – евреем. Успевшие обжиться родственники с готовностью принимали все новых и новых. Без исключений. Новичкам помогали искать работу, выделяли им места на диванах или на полу, где они проводили недели, месяцы и даже годы. Уединиться было негде, но это считалось нормальным. Сами дома казались живыми, не способными утихнуть даже на секунду. Друзья и родственники сновали по коридорам и лестничным клеткам, как кровь течет по венам. И двери никогда не запирались, но не потому, что жить здесь было безопасно, – вовсе нет, – а потому, что нигде не было принято стучать или захлопывать дверь перед носом. Слова «приватность» вообще не существовало. Всем было дело до всех. Все победы становились общими, как и поражения. Весь район жил как целый организм.

Как одна семья.

Но пришел так называемый прогресс, и тот мир сгинул. Многие из Берроузов и Маккензи переехали в пригороды побогаче, вроде Бруклина и Ньютона, в большие дома в стиле квазиклассицизма с их кустарниками и заборами, модными ванными, отделанными мрамором, и бассейнами, и отбросили саму мысль о ничтожной ячейке общества как кошмарную и непостижимую. Прочие члены семейств перебрались в закрытые поселения, туда, где теплее (Флорида, Аризона), чтобы хвастать бронзовым загаром и золотыми цепями. Старые дома заняли семьи новых иммигрантов из Камбоджи, Вьетнама и прочих уголков мира, и эти семьи также усердно вкалывали и пополнялись, запустив новый цикл.

Расплатившись с таксистом, Филипп ступил на потрескавшийся тротуар. Здесь по-прежнему чувствовался, хоть и слабо, запах соленой Атлантики, раскинувшейся в двух кварталах от улицы. Ревир-Бич никогда не слыл популярным местом отдыха. Все эти проржавевшие американские горки и запущенная площадка для мини-гольфа, ветхие автоматы для скибола и разнообразных аркад на набережной еще при юном Филиппе дышали на ладан. Но для него и Ленни, а также для их друзей это было лучшее место, чтобы без толку болтаться за углом «Пиццерии Сэла», курить, пить самый дешевый лагер «Олд Милуоки» и играть в кости. Ребята из их компании – Карл, Рики, Хэшши, Митч – выучились на докторов и юристов и разбрелись по свету. А Ленни с Филиппом стали ревирскими копами. Сейчас Филипп подумал о том, не прогуляться ли до Ширли-авеню, к дому, в котором он и Рут вырастили пятерых детишек, однако в конечном счете оставил эту мысль. Приятно было отдаться воспоминаниям, но отвлекаться все равно не стоило.

Память всегда причиняет боль, разве не так? Особенно добрая.

Бетонные ступеньки крыльца показались чертовски высокими, хотя ребенком, а позже подростком Филипп мог перепрыгивать сразу через две – прыг-скок с разбегу! Теперь же у Филиппа скрипели колени. Из четырех квартир теперь лишь одну занимал член семьи Берроуз – и это был Ленни, его самый давний друг и бывший напарник из полицейского департамента Ревира. Ленни вернулся в свою старую квартиру в правом крыле первого этажа, которая была домом для его семьи целых семьдесят лет назад. С ним здесь жила его сестра Софи, которая почему-то отказывалась уехать и бросить без присмотра старое семейное гнездышко.

Филипп подумал о сыне Ленни, отбывающем пожизненное заключение в Бриггсе. Вся эта история была поистине душераздирающей. Дэвид болен, это ясно. Филипп приходился ему крестным отцом, но эту информацию пришлось скрыть, чтобы выполнить уговор и доставить Дэвида именно в Бриггс. Он был единственным ребенком четы Берроуз (вроде бы из-за «проблем со здоровьем» Мэдди, жены Ленни, хотя в те дни о таком обычно помалкивали), но Адам, старший сын Филиппа, был для Дэвида почти что братом и лучшим другом, прямо как Филипп для Ленни. И Адам точно так же пропадал в четырехквартирном доме Берроузов, который еще в его детстве, не говоря уже о детстве Филиппа, выглядел причудливым и необычным, полным красок, тепла и узоров. Берроузы не умолкали ни на мгновение, точно радио, включенное на полную громкость; они фонтанировали эмоциями; они спорили (и, признаться, очень часто) со всей своей страстью.

Но потом Мэдди, мать Дэвида, умерла, и все изменилось.

Их дом стоял безмолвным, лишенным радости и жизни, как привидение. Филипп с минуту не мог заставить себя пошевелиться, стоя на крыльце и глядя на дверь. Когда же он решился постучать, эта выцветшая зеленая дверь открылась сама, и он замер. И до этого-то растерянный, теперь он чувствовал себя вконец запутавшимся. Приезд в старый район вызывал приятную ностальгию, но стоило Филиппу вновь увидеть лицо Софи, прекрасное и по сей день, несмотря на возраст, как ему стало не по себе. Софи тоже подкатывало к семидесяти, однако он видел перед собой все ту же хриплую девочку-подростка, распахнувшую перед ним эту самую дверь перед выпускным вечером. Целую жизнь назад они были парой. И даже влюбленной парой, как он предполагал. Но все это было по-детски, несерьезно. И закрутились события – кто их упомнит? Армия, полицейская академия? В общем, не важно. Дело было пятьдесят лет назад. Софи вышла за Фрэнка, военного из Лоуэлла, а тот возьми да умри в ходе тренировки на авиабазе Рамштайн. Так Софи и стала вдовой, не прожив еще и четверти века. Она переехала к Ленни после смерти его жены, чтобы помочь ему с воспитанием Дэвида, а замуж больше так и не вышла. Филипп же прожил со своей Рут сорок с лишним лет, но бывали ночи, когда в его голове бродили мысли о Софи, и мыслей этих было больше, чем он хотел бы признать.

Судьбоносный момент был упущен. Он выбрал другую дорогу, оставив позади огромное «что, если…». Он упустил свое счастье.

Но разве это преступление?

А теперь он глядел на Софи и вновь странствовал в своих мыслях по неназванной альтернативной вселенной, где он, Филипп, так и не позволил ей уйти.

Софи уперла руки в боки:

– Филипп, у меня что-то застряло в зубах?

Он покачал головой.

– Тогда почему ты пялишься?

– Да просто так, – ответил он и сразу же добавил: – Прекрасно выглядишь, Софи.

Она только закатила глаза:

– Заходи, комплиментщик. Не то сведешь меня с ума своим обаянием.

Филипп шагнул в дом. Внутри мало что изменилось. Повсюду, казалось, были призраки прежних лет.

– Он отдыхает, – сказала Софи, шествуя по коридору; Филипп следовал за ней. – Скоро должен проснуться. Хочешь кофе?

– Хочу.

Они устроились на обновленной кухне. Здесь у Софи стояла новенькая кофемашина, одна из тех, которую теперь можно видеть в каждом доме. Софи протянула ему большущую кружку, не спрашивая, сколько кофе он привык пить. Ведь она и так знала сколько.

– Ну и зачем ты приехал, Филипп?

– А что, – показалась его улыбка над краем кружки, – мужчина не может просто так навестить старого друга и его красавицу-сестру?

– Помнишь, я сказала, что твое обаяние сводит меня с ума?

– Помню.

– Так вот я пошутила.

– Да, я так и понял. – Он поставил кружку. – Мне нужно поговорить с ним, Софи.

– Это насчет Дэвида?

– Верно.

– Он болен, ты же понимаешь. Я про Ленни.

– Да, понимаю.

– Почти полностью парализован. И говорить уже не может. Я даже не уверена, узнаёт ли он меня.

– Сочувствую тебе, Софи.

– Ты хочешь сообщить ему что-то нехорошее?

Филипп задумался:

– Да сам не знаю…

– Тогда не уверена, что тебе стоит с ним разговаривать.

– Возможно, что и не стоит.

– Но когда это мешало вам двоим, – добавила Софи.

– Вот именно.

Она повернула голову к окну.

– Ленни не хотел бы, чтобы ты его щадил. Ну что ж, иди. Дорогу ты помнишь.

Филипп поставил кружку и встал. Он хотел сказать ей что-то еще, но не нашел слов. Софи не стала смотреть, как он покидает кухню. Затем Филипп повернул вправо и направился к дальней спальне. В коридоре до сих пор стояли напольные часы, купленные Мэдди на распродаже в «Эверетт» лет сто, наверное, назад. Когда друзья вывозили покупку из магазина в старом пикапе Филиппа, тот чуть не надорвался: часы весили более двухсот фунтов. Разборка и перевозка заняли целую вечность: пока обернешь все эти тросы, цепи, маятник, главную пружину, гири, стержни плотными одеялами и пузырчатой пленкой; пока оклеишь картоном и скотчем скошенную стеклянную дверцу; а там еще и какая-то деталь от фасада отвалилась… Но Мэдди обожала эти часы, а для нее Ленни сделал бы что угодно, да и Филипп, если разобрать все «за» и «против», зарекомендовал себя, вне всяких сомнений, как лучший друг в мире. Хотя не то чтобы он с кем-то конкурировал.

У порога спальни Филипп замер, глубоко вздохнул и натянул на лицо улыбку. Эту улыбку он всеми силами старался сохранить, войдя и понадеявшись, что в глазах его нет ни шока, ни грусти. Он помедлил мгновение, просто взирая от двери на то, что осталось от его лучшего друга. Филипп помнил Ленни как полного сил, мускулистого человека, походившего на боксера в легком весе. Его друг помешался на своем здоровье еще до того, как это стало модным, и поэтому был очень осторожен в еде. Вдобавок Ленни отжимался по сто раз каждое утро. Вот именно. Каждое утро, без перерывов. Его предплечья, нет, стальные канаты были увиты толстыми и узловатыми венами. А теперь руки Ленни походили на мертвенно-бледный тростник. Затуманенными глазами больной смотрел в никуда, отрешенно, словно солдат, переживший ужасы войны во Вьетнаме. Довершали картину бесцветные, как пергамент, губы и кожа.

– Ленни, – произнес Филипп.

Реакции не последовало. Тогда Филипп заставил себя шагнуть к кровати.

– Как думаешь, что за чертовщину творят «Бостон селтикс»? А? Были же нормальные баскетболисты.

И снова тишина.

– Да и «Пэтсы» чудят. Хотя они-то как раз уделывали всех довольно долго, так что нам грех жаловаться… Но все же! – Филипп с улыбкой подошел еще ближе. – Эй, а помнишь, мы встретили Ястремски после той игры с «Балтимор ориолс»? Да как такое забудешь? Он был парень что надо. Но, как ты тогда и предвидел, появление свободных агентств потихоньку убивало сильные клубы…

Ленни молчал.

– Ты сядь возле него, за руку подержи. Он будет иногда сжимать твою, – посоветовала Софи, выглянув из-за двери, и тут же ушла.

Филипп подсел, но не стал брать друга за руку. Они ведь не сопляки какие-то, чувства не к лицу настоящим мужчинам. Возможно, Дэвид и Адам что-то в этом понимали, но не их отцы. Филипп никогда не говорил Ленни, что любит его по-братски, и Ленни тоже не видел в этом нужды. Они оба не видели. И что бы там ни говорил Дэвид, Ленни никогда не называл Филиппа своим должником. Их дружба прекрасно обходилась без этого.

– Ленни, нам с тобой нужно поговорить.

И Филипп погрузился в рассказ о визите Дэвида в его офис. Он передал все до последнего сказанного слова, какое мог вспомнить. Ленни, конечно же, не отвечал, и его глаза сохраняли прежнее выражение. Вот только лицо будто бы помрачнело, но Филипп списал это на проделки собственного воображения. Он будто бы разговаривал со спинкой кровати. И в какой-то момент, когда история уже подходила к концу, он действительно коснулся ладонью руки своего старого друга. Рука тоже не походила на человеческую, скорее на что-то неодушевленное и хрупкое, будто лапка мертвого птенца.

– Я не знаю, что делать, – произнес Филипп в финале своего рассказа. – Потому и пришел к тебе. Мы оба видели, как разная шваль убеждает всех в собственной невиновности либо пытается всеми способами оправдать свои преступления. Черт, да мы с тобой только и делали, что слушали их нытье. Но тут дело иное. Я правда в это верю. Твой сын не стал бы оправдывать себя без причины. Дэвид верит в то, что говорит, хотя он точно ошибается. Я сам хотел бы, чтобы его слова были правдой, – Господь мне свидетель! – но Мэттью мертв. Как я думаю, Дэвид просто не осознавал, что делает. Мы с тобой уже обсуждали это: он ничего не помнит, а я, черт бы меня побрал, не знаю, стоит ли его винить. Мы с тобой не большие любители защищать невменяемых, но мы оба ведь знаем, что Дэвид хороший парень и всегда им был.

Он взглянул на Ленни. Все без толку. Только то, что грудь Ленни вздымалась и опускалась, напоминало Филиппу, что он говорит не с мертвецом.

– А дело-то вот в чем. – Тут Филипп наклонился чуть ближе и почему-то понизил голос: – Дэвид хочет, чтобы я помог ему сбежать. Он, верно, спятил. Ты это знаешь так же, как и я. И помочь ему не в моей власти. А помоги я ему даже – далеко бы он ушел? За ним повсюду будет охота. Скорее всего, его расстреляют, а этого никто из нас не хочет. До сих пор жалею, что он опустил руки и не пытался добиться, скажем, пересмотра дела. Это его единственный шанс, ты же знаешь.

Тут из трубы радиатора донесся стук, заставив Филиппа с улыбкой покачать головой. Вот ведь чертова труба. Сколько она уже стучит – сорок лет, пятьдесят? Ему вспомнилось, как они с Ленни попытались выкачать воду из радиаторов, но что там стучит, так и осталось непонятно. Может, воздух в переборке, может, что-то еще. Они спускались, чинили трубы, затем несколько недель все было в норме, а потом – бэм! бэм! – стук возвращался.

– Мы уже немолоды, Ленни. Да что там, мы слишком старые для всего этого дерьма. Я через год увольняюсь. Мне обещают двойную пенсию. Я потеряю все, если напортачу. Ты ведь понимаешь, о чем я? Мне нельзя так рисковать. Да и Рут этого не заслуживает. Она спит и видит, как мы переезжаем в какое-нибудь огороженное поселение в Южной Каролине. Туда, где круглый год солнечно. Но ты же знаешь, я и оттуда буду присматривать за Дэвидом, несмотря ни на что. Как и обещал. Он ведь твой сын, я это помню. Поэтому хочу, чтобы ты знал: я его не оставлю…

Филипп замолчал, тяжело дыша. Вдруг ему подумалось: должно быть, в эту самую минуту он видит Ленни в последний раз. Эта мысль, пришедшая ниоткуда, стала неожиданной, как удар исподтишка. Филипп чувствовал подступающие к глазам слезы, но силился сдержать их, сильно моргая и отворачиваясь. Затем он встал и коснулся плеча друга, не ощутив ни плоти, ни мускулов, а будто бы потрогал обглоданную кость.

– Ленни, я лучше пойду. Ты держись, ладно? До скорой встречи.

Он направился к двери. Софи ждала его на пороге.

– Филипп, ты в порядке?

Он только кивнул – голос мог бы его подвести.

Софи встретилась с ним взглядом, и для него это уже было чересчур. Тогда она взглянула на прикованного к постели брата и вдруг жестом попросила Филиппа сделать то же самое. Он медленно проследил за ее рукой. Ленни не двигался. Его лицо по-прежнему напоминало гипсовую посмертную маску, глаза смотрели безжизненно, а рот оставался распахнут в каком-то ужасном немом крике. Но Филипп сразу понял, на что показывала Софи.

На одну-единственную слезинку, блестевшую на пепельно-бледной щеке.

– Я должен идти, – снова обернулся он к Софи.

Та повела его обратно по коридору, мимо напольных часов и фортепиано. Софи распахнула дверь, и Филипп вышел на крыльцо. Как хорошо было на свежем воздухе, под слепящим солнцем. На мгновение Филипп прикрыл глаза и слабо улыбнулся:

– Был рад повидать тебя, Софи.

Но ее улыбка оставалась натянутой.

– Что такое? – спросил он.

– Ленни всегда говорил: ты был сильнее любого, кого он знал.

– Был сильнее, – повторил он. – Когда-то.

– А сейчас?

– А сейчас я просто старик.

Софи покачала головой:

– Ты еще совсем не стар, Филипп. Ты просто напуган.

– Наверное, это одно и то же. – Он отвернулся.

Спускаясь по бетонным ступенькам, он не оглядывался, но чувствовал на себе взор Софи – тяжелый и неумолимый даже после всех этих лет.