Читать книгу "Я тебя найду"

Глава 6

Волнение не дает мне спать.

Так что я хожу взад-вперед по крошечной камере: шаг-другой – разворот, шаг-другой – разворот. После драки с Россом Самнером в крови бурлит адреналин. Я не смог уснуть прошлой ночью и не знаю, смогу ли теперь спать вообще.

– К тебе посетитель.

Это снова пришел Курчавый. Я удивлен.

– Мне что, не запретили свидания?

– Нет, пока не запретили.

Все тело болит, но это даже приятно. После того как охранники все же изволили подоспеть, нас с Россом сопроводили в лазарет. Причем я шел своими ногами, а вот Росса пришлось положить на носилки. Такие дела. Медсестра обработала мои царапины и укусы перекисью и отослала меня обратно в камеру. Россу Самнеру, увы и ах, не повезло: насколько я знаю, он до сих пор в лазарете. Злорадствовать, конечно, нехорошо, и вообще пора признать, что это чувство, перемешанное с ликованием, выдает во мне примитивного подонка, взращенного жесткими тюремными порядками, но…

Но нет, не могу не думать об увечьях Росса без дикого наслаждения.

Курчавый в абсолютной тишине ведет меня прежней дорогой к помещению для свиданий. Сегодня я иду туда чуть ли не гордо.

– Посетитель тот же? – спрашиваю я, чтобы просто взглянуть на его реакцию.

А реакции-то как раз и нет.

И вот я сажусь на ту же табуретку, и на этот раз Рейчел не скрывает ужаса:

– Боже правый, что с тобой приключилось?!

Я улыбаюсь и говорю ей то, что и не мечтал когда-нибудь сказать:

– Видела бы ты другого парня.

Несколько долгих секунд Рейчел осматривает мое лицо. Вчера она старательно скрывала эмоции, но теперь – конец притворству. Она указывает на меня подбородком:

– Откуда у тебя все эти шрамы?

– А ты как думаешь?

– И твой глаз…

– Почти ничего не видит. Но это ничего. У нас есть заботы поважнее.

Но она продолжает пялиться на меня.

– Ну же, Рейчел. Сосредоточься, пожалуйста. Не волнуйся о моем лице, хорошо?

Ее взгляд скользит вдоль моих шрамов еще пару мгновений; я сижу смирно, не мешая ей. Затем Рейчел задает ожидаемый вопрос:

– Так что мы будем делать?

– Я должен выбраться отсюда.

– А план у тебя есть?

Я качаю головой:

– Временами, чтобы не распрощаться с остатками нормальности и держать мозг в тонусе, я строил всякие планы. Ну, знаешь, способы побега. Бежать я, конечно, на самом деле не собирался, просто обдумывал.

– И?

– И мои исследовательские навыки в сочетании с врожденным хитроумием позволили мне, – я пожимаю плечами, – остаться с носом. Отсюда никак не сбежишь.

Рейчел кивает:

– В Бриггсе не случалось побегов с тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, а тот единственный, кто все же улизнул, в итоге попался через пару дней.

– Вижу, ты подготовилась.

– Старая привычка. Итак, что ты собираешься делать?

– Об этом пока не будем. Мне нужно, чтобы ты кое-что разузнала.

Я невольно улыбаюсь, когда Рейчел достает свой репортерский блокнот. Он мне знаком: формат четыре на восемь, сверху на спирали. Он был при ней годами, еще до работы в «Глобусе», и благодаря ему всегда казалось, что Рейчел играет в репортера – того и гляди напялит фетровую шляпу, с карточкой сбоку, где написано: «Пресса».

– Диктуй, – произносит Рейчел.

– Прежде всего нужно выяснить, кто был настоящей жертвой.

– Теперь-то мы знаем, что это не Мэттью.

– Твое «знаем» звучит слишком оптимистично, но да.

– Что ж, начну с Национального центра по делам пропавших без вести и эксплуатируемых детей.

– Но не останавливайся только на нем. Ищи любые веб-сайты, какие придут в голову, странички в соцсетях, старые газеты, что угодно. Давай начнем с того, что составим список белых мальчиков в возрасте от двух до, скажем, четырех лет, которые пропали в течение двух месяцев после убийства в моем доме. И желательно в радиусе двухсот миль от него. Потом возьми тех, кто был помладше, подальше, словом, сама понимаешь.

Рейчел записывает мои слова.

– Могу подключить пару-тройку источников из ФБР, которые у меня еще остались, – сообщает она. – Вдруг кто-то из них сумеет помочь.

– Которые у тебя еще остались?

На это она не отвечает.

– Что еще?

– Хильда Уинслоу, – вспоминаю я, и мы оба на миг умолкаем.

– А что она? – все же спрашивает Рейчел.

Мне в горло словно что-то попало, до того трудно говорить.

– Дэвид?

Я показываю жестом, что все в норме, а сам внутренне собираю себя по кусочку. Когда чувствую, что мой голос снова мне повинуется, я спрашиваю:

– Ты же помнишь ее показания?

– Конечно.

Хильда Уинслоу, пожилая вдова со стопроцентным зрением, свидетельствовала в суде, якобы я закопал что-то в пролеске между нашими домами. Проведя раскопки в указанном месте, полиция обнаружила орудие убийства с моими отпечатками пальцев на нем.

Я чувствую выжидающий взгляд Рейчел.

– Да я всю голову над этим сломал, – умудряюсь ответить я, стараясь самоустраниться от факта, что я говорю о себе, а не о ком-то другом. – Сначала думал: может, она увидела человека, похожего на меня. Так сказать, ошиблась при опознании. На часах было четыре утра, темнотища стояла, а указанное место находилось далеко от ее заднего окна.

– То же самое говорил Флорио на перекрестном допросе.

Том Флорио – это мой бывший адвокат.

– Говорил, – соглашаюсь я. – Но это не очень-то помогло.

– Миссис Уинслоу оказалась сильным свидетелем, – признается Рейчел.

Я киваю, вновь чувствуя, как поднимаются и начинают захлестывать меня эмоции.

– Такая маленькая, милая старушка, а ум – стальной капкан. Ей незачем было лгать, так что ее показания потопили меня с головой. Именно тогда даже у самых близких мне людей возникли большие сомнения в моей невиновности. – Я поднимаю на нее глаза. – Даже у тебя, Рейчел.

– И даже у тебя, Дэвид. – Она совершенно без дрожи встречает мой взгляд.

Из нас двоих в итоге отворачиваюсь я.

– Нам нужно ее найти.

– Но зачем? Если она ошиблась…

– Она не ошиблась, – убеждаю я.

– Не понимаю…

– Хильда Уинслоу солгала. Это единственное объяснение. Она лгала под присягой, и нам нужно узнать почему.

Рейчел молчит. Позади нее мелькает молоденькая женщина, держу пари, еще подросток, и садится на стул неподалеку. С моей стороны в помещение входит незнакомый мне крепыш, татуированный явно лезвием бритвы, и садится напротив девушки. Внезапно он начинает на нее орать на незнакомом мне языке, яростно жестикулируя. А девушка только опускает голову, не отвечая ему.

– Ладно, – произносит Рейчел. – Что еще?

– Подготовься.

– То есть?

– Разберись со всеми своими делами, какие остались. Каждый день навещай банкомат, а также отделения своего банка. Сними как можно больше наличных, только частями, не больше десяти тысяч в день, чтобы служащие не нашли это подозрительным. Начни прямо сегодня. Наличка нам пригодится, и как можно больше, знаешь, на всякий случай.

– На какой такой «всякий»?

– Я найду способ сбежать. – И я наклоняюсь к стеклу: мои глаза, налитые кровью, и выражение лица, такое… безучастное, наверняка выглядят жутко. – Послушай, – шепчу я, – знаю, сейчас я должен в деталях живописать, как собираюсь это провернуть, но – ты слушаешь? – если мне это удастся, ты станешь пособницей и соучастницей федерального заключенного, а это сразу уголовка. Хороший человек на моем месте сказал бы, что это его битва, а не твоя, однако, по правде говоря, это не так. Без тебя у меня нет шансов.

– Он мой племянник, – отвечает Рейчел, выпрямляясь.

Он. Она сказала «он». В настоящем времени, без всяких «он был». Она верит в это. Господи, помилуй нас, грешных, ведь мы действительно верим, что Мэттью все еще жив.

– Что еще, Дэвид?

Я умолкаю, пощипывая пальцами губу, пока мои глаза блуждают по помещению.

– Дэвид?

– Мэттью где-то там, – отвечаю я. – Жил без меня все это время.

Слова увязают в неподвижном, неестественно упругом тюремном воздухе.

– Последние пять лет я был словно в аду, но я его отец, я с этим справлюсь. – Мой взгляд останавливается на ней. – А вот как их пережил мой сын?

– Не знаю, – отвечает Рейчел. – Но мы обязаны его найти.

* * *

Теду Уэстону нравилось, что на работе его прозвали Курчавым.

Так его не называли ни дома, ни где-либо еще, а только здесь, в тюрьме Бриггс. Это прозвище позволяло ему не чувствовать себя таким же подонком, как те, которых он охранял. Знавших и называвших его по имени заключенных он терпеть не мог. Заканчивая работу, Тед принимал душ в раздевалке для тюремных офицеров. Всегда. Он не брал свою форму домой. Душ он принимал с очень горячей водой, смывая следы этого заведения, прикосновения этих негодяев и их зловонное дыхание, которое пропитывало его одежду и волосы, вместе с их потом, частичками ДНК и всем тем злом, представлявшимся ему в виде живого, дышащего, разъедающего храм его тела паразита. Тед уничтожал этого паразита с помощью кипятка, хозяйственного мыла и жесткой щетки, затем аккуратно надевал гражданскую одежду и шел домой, к Эдне и двум дочерям, Джейд и Иззи. А вернувшись домой, Тед снова принимал душ и переодевался, просто на всякий случай, чтобы быть уверенным, что даже духа тюрьмы не будет в его доме.

Третьекласснице Джейд было восемь, а Иззи – шесть лет. У младшей был аутизм, расстройство аутистического спектра, в общем, какой-то диагноз, который эти так называемые специалисты приписали его дочурке, самой прелестной девочке из когда-либо созданных Богом. Тед любил своих малышек всем сердцем; иногда, сидя за кухонным столом, начинал их разглядывать, и любовь при этом бурлила в его крови так неистово, что он боялся просто-напросто лопнуть.

Но сейчас, в тюремном лазарете, стоя у постели особенно мерзкого выродка по имени Росс Самнер, Тед ругал себя за одну мысль о дочерях: как он вообще позволил такой чистой любви посетить его разум, когда рядом с ним это чудовище?

– Пятьдесят штук, – произнес Самнер.

Росс Самнер оставался в лазарете, избитый Дэвидом Берроузом. Вот и прекрасно. Кто бы мог подумать, что Берроуз на такое способен? Тед не то чтобы всякого заключенного мог назвать тертым, а не просто гнусным. Тем не менее смазливому личику Самнера досталось по полной. Нос сломан, глаза опухли и почти не открываются. Похоже, Самнер испытывал боль, чему Тед был только рад.

– Ты слышал меня, Теодор?

Разумеется, Самнер знал его настоящее имя. Теда это бесило.

– Я тебя слышал.

– И?

– И мой ответ – нет.

– Пятьдесят штук. Подумай серьезно.

– Нет.

Самнер попробовал привстать:

– Этот человек убил собственного ребенка.

– Зато я не убийца, в отличие от тебя, – покачал головой Тед Уэстон.

– Убийца? О, Тед, у тебя просто неверный взгляд на ситуацию. Ты стал бы не убийцей, а настоящим героем. Ангелом мести. С полусотней кусков в кармане.

– Да на кой он тебе сдался мертвым-то?

– А ты взгляни на меня. Ты только посмотри, что Берроуз сделал с моим лицом.

Тед Уэстон поглядел на Самнера, но все равно ему не поверил. Здесь явно готовилось дельце покрупнее, чем личная месть.

– Сто штук, – произнес Самнер.

Тед сглотнул. Сто тысяч долларов… А ведь водить Иззи по врачам стоило бешеных денег.

– Я не могу.

– Конечно можешь. Ты и так уже рассказал нам о подружке Берроуза и ее фотоснимке.

– Да я… Да я просто помог немного.

Меж кровоподтеков на лице Самнера проступила улыбка.

– Вот и тут, считай, поможешь. Да, в этот раз помощь требуется более обстоятельная, но не бойся, я уже все продумал. Все выйдет как нельзя лучше.

– Да уж, – усмехнулся Тед. – Сколько раз я такое слыхивал.

– А не хочешь послушать, как я вижу это дело? Естественно, чисто гипотетически. Ты просто слушай, ладно? Представь, что смотришь кино.

Со стороны Теда не прозвучало ни отказа, ни требования закрыть рот. Он не вышел вон, даже не покачал головой, а просто продолжил стоять столбом.

– Давай представим, что сотрудник исправительного учреждения – вроде тебя, Тед, – пронес для меня холодное оружие. Заточку, как ее здесь называют. Сам знаешь, в тюрьме такую можно достать без труда. Теперь вообрази, теоретически, как я сжимаю заточку, чтобы все мои отпечаточки остались на ней. А потом – снова очень теоретически – сотрудник учреждения наденет перчатки. К примеру, вон те, медицинские. – Росс ухмыльнулся, превозмогая боль. – Всю вину я возьму на себя. Призна́юсь в содеянном без раздумий и тени сомнений – в конце концов, что мне терять? Напротив, все это дельце поможет мне обрести свободу.

– И как же оно поможет? – нахмурился Тед Уэстон.

– Я готовлю апелляцию на основании моей невменяемости. Убийство же Берроуза подтвердит, что я совсем съехал с катушек. Понял теперь? Орудие убийства с моими отпечатками, плюс чистосердечное признание, плюс недавняя ссора, нет, драка чуть ли не насмерть, которую могут подтвердить десятки свидетелей… То есть у меня был еще и мотив. – Он поднял ладони. – Дело закрыто.

Тед Уэстон невольно поежился. Сто тысяч – это ведь больше оклада за целый год. Или даже за два, поскольку нал не облагается налогом. Подумать только, что они с Эдной могли бы сделать с такими деньгами! Хочется жить, не утопая в счетах. А сто тысяч – да это не то что спасательный круг, это чертов спасательный катер! Вдобавок он (и не один) знал, что Самнер его не обманет. Тед и его коллега Боб уже получили от Самнера по две тысячи на счет, чтобы те не обратили внимания на драку в кафетерии, – и они не подходили близко, пока совсем не запахло жареным.

Нет, отвернуться за пару тысяч – это одна история. К ней же Тед отнес ежемесячные полсотни долларов за отчеты о том, чем занят Берроуз (а Тед сливал эту информацию годами). Но сто тысяч… Боже, эта сумма не давала ему покоя. И ведь все, что нужно, – это зарезать никчемного детоубийцу, которому вообще корчиться бы на электрическом стуле; да и если Самнер хочет его смерти, он в конечном счете добьется своего. Ну и что плохого в том, если это сделает именно Тед? Что в этом такого?

А ведь Самнер был прав: Теда никто не накажет. Даже если что-то пойдет не так, Тед был здесь на хорошем счету и мог рассчитывать на поддержку коллег.

Дело-то яйца выеденного не стоит.

– Ну, Теодор?

– Я не могу, – покачал головой Тед.

– Если ты рассчитываешь на более щедрое предложение…

– Да нет. Просто я не из того теста.

– О, так ты думаешь, что выше этого? – рассмеялся Самнер.

– Хочу без стыда смотреть в глаза родным, – ответил Тед. – И Богу.

– Твоему Богу? – вновь рассмеялся Самнер. – Это же суеверие, нонсенс. Ты о том Боге, который допустил, чтобы тысячи детей умирали от голода каждый день, пока я живу, насилую и убиваю? Теодор, ты когда-нибудь об этом думал? О том, что твой Бог смотрел, как я мучаю людей, и ему недостало сил, чтобы прекратить это? А может, ему вообще нравятся страдания и смерти?

Тед решил не отвечать, а уставился в пол, покраснев до корней волос.

– У тебя нет выбора, Теодор.

– С чего это ты взял? – поднял глаза Тед.

– С того, что я требую действовать. Я могу сообщить твоему начальству, не говоря уже о местных копах, прессе и твоей семье, что ты уже брал у нас деньги. Поверь, мне не хочется так поступать. Ты же хороший парень, Тед. Но, похоже, ты не хочешь видеть, насколько мы отчаялись. Нам нужна смерть Берроуза.

– Ты все время говоришь «мы». Что еще за «мы»?

Самнер взглянул ему прямо в глаза:

– Этого тебе лучше не знать. Но он должен умереть. Причем именно этим вечером.

– Сегодня вечером? – Тед не поверил своим ушам. – Да даже если я…

– Хочешь, чтобы я угрожал еще? Изволь. Придется напомнить тебе, что у нас в руках все деньги мира. И связи за пределами тюрьмы. И вся информация о тебе, о твоей семье…

Тут рука Теда метнулась к горлу заключенного, пальцы сомкнулись на нем, но Росс Самнер даже не вздрогнул. Он не вздрогнул и когда пальцы Теда сомкнулись на его шее. Но Тед почти сразу отпустил его. Слабак, конечно.

– Мы в силах усложнить тебе жизнь, Теодор. Ты и не представляешь насколько.

Вконец растерявшийся Тед чувствовал, будто отдал себя воле случая.

– Но зачем нам все эти неприятности, правда же? Мы ведь друзья, а друзей не запугивают почем зря. Мы заодно, Теодор. Помни, что настоящая дружба сводится не к ветру в кармане, а к взаимной выгоде. Увы, тут я сплоховал, так что, прошу, прими мои извинения. И надбавку в десять тысяч. – Самнер облизал губы. – Сто десять тысяч долларов, Теодор. Подумай, какие это деньги.

Тед едва держался на ногах. «Почем зря?» Такие парни, как Росс Самнер, никого не запугивают просто так.

А значит, у Теда нет выбора, как и говорил Росс. Его вот-вот вытолкнут за черту, а как он знал, в подобных случаях назад дороги нет.

– Повтори-ка, какой у тебя план, – ответил Тед.

Глава 7

Вернувшись в свой номер в мотеле, Рейчел уставилась на снимок мальчика, который мог оказаться Мэттью. В ее руке был телефон, а раз так, почему бы не позвонить сестренке Шерил и не перевернуть ее жизнь с ног на голову?

Как странно, что Дэвид не попросил еще раз дать ему взглянуть на снимок, – а ведь она этого ожидала. Пока перед глазами не вставало это фото, душу обуревали сомнения. Глядя прямо на мальчика, она подспудно чувствовала: это должен быть Мэттью, но без этого фото, без материального, живого образа, оставаясь один на один со своим воображением, она осознавала, до чего все это нелепо; и до чего глупо верить, что убитый пять лет назад малыш на самом деле жив, – верить только потому, что существует это фото! Полный абсурд!

Нет, Шерил звонить нельзя, лучше ей ничего не знать.

Но ведь Рейчел имела право позвонить ей просто так, верно?

Рейчел остановилась в мотеле Бриггса, штат Мэн, однозначно знаменитом своими стенами, сделанными, как она полагала, из бумаги или вообще из какой-то марли. Ее соседи прямо в эту минуту жадно и безудержно брали от жизни все, – и их было слышно так, словно они совокуплялись в кровати Рейчел. «О, Кевин! – кричала постоялица. – Ну же, Кевин! Да, Кевин! Я за тобой на небо, Кевин!» Рейчел всей душой надеялась, что последнее шло из сердца, а не из желания казаться миленькой или забавной.

«Ох уж этот дневной секс, – с горечью подумала Рейчел. – Вот бы и мне…»

Интересно, когда она в последний раз вот так развлекалась?

Нет, не стоило об этом думать. Только не после панической атаки, вызванной, вероятнее всего, встречей с Дэвидом и отказом от успокоительного. Лекарства все равно не помогали так, как должны были. Она принимала ксанакс, психотропный препарат, надеясь заглушить боль и не думать, что она ответственна за чью-то смерть. Но хотя лекарство и помогло отогнать гнетущие мысли, ослабило их, само чувство вины сохранилось.

Рейчел поморгала немного и задумалась над тем, как же ей теперь поступить.

Правильнее всего будет позвонить сестре и все ей рассказать. Сама Рейчел хотела бы именно этого, окажись она на месте Шерил. Она покрепче взялась за свой мобильник. Увы, связь здесь, на окраине штата Мэн, была ненадежной. Местный городок жил только за счет тюрьмы, с нею же были так или иначе связаны все постояльцы отеля, будь то посетители, поставщики, оптовики, курьеры и так далее.

Зарядки телефона хватало для звонка. Палец Рейчел нажал на «Контакты» и промотал их до «Шерил» – но завис над кнопкой вызова.

Так нельзя.

Она ведь обещала себе скрывать дело от Шерил, беречь ее чувства, пока все не станет ясно наверняка. Ведь если отбросить эмоции, то на руках у Рейчел не было ничего, кроме фото мальчика, похожего на ее покойного племянника. Точка. Абзац.

И как бы Дэвид ни подпрыгивал, пока что они довольствовались лишь дыркой от бублика.

Она включила стоявший в номере телевизор. Вывеска мотеля гордо сообщала, что в каждом номере есть цветной телевизор (настолько гордо, что буквы вывески были разноцветными: рыжая «Ц», зеленая «В», синяя «Е» и так далее), хотя, по мнению Рейчел, лучше бы здесь оставили черно-белое ТВ – вот это была бы достопримечательность! Она полистала пакеты программ и наткнулась в основном на дневные ток-шоу и унылые новости по кабельному, а рекламная подборка – «Вложись в золото! Возьми еще ипотеку! Реструктуризируй задолженность! Инвестируй в крипту!» – напоминала чуть более легальную «пирамиду Понци».

Экономика США стояла на плечах мошенников крепче, чем хотелось бы думать.

Праздник жизни в соседнем номере приближался к кульминации, судя по неоднократным и очень довольным заявлениям Кевина о том, что он вот-вот кончит. Спустя пару секунд прогремели воображаемые тарелки, возвещая его победу, и все стихло. Рейчел едва удержалась от аплодисментов.

Когда Дэвид спросил про ее карьеру, она не стала отвечать, чтобы зря не вдаваться в подробности профессионального провала, а также последовавших за ним унижений и увольнения. Ни к чему ему знать, что только сюжет о воскресшем мальчике, по правде говоря, сможет все поправить. И вообще, здесь нечего обсуждать. Чем отвлекаться на разрушенную карьеру, лучше остаться и помочь. Так она убеждала себя – и сама в это верила.

Ее телефон по-прежнему лежал на кровати.

Ладно, гори все синим пламенем!

Рейчел схватила трубку и, не давая себе времени передумать, нашла телефон сестры – самый первый в «Избранных». Поднеся телефон к уху, она ждала гудка. Пока гудка нет, еще можно повесить трубку. Но вот он прозвучал, и Рейчел прикрыла глаза.

Второй гудок. Тут же Рейчел ответил искаженный помехами голос, принадлежавший совсем не Шерил:

– Слушаю.

– Привет, Рональд, – ответила Рейчел новому мужу сестры и, вопреки определителю номера в чужом телефоне, уточнила: – Это Рейчел.

– Рейчел, доброго дня! Как поживаешь?

– Хорошо. Разве это не телефон Шерил?

– Все верно, – подтвердил Рональд.

Его всегда звали не Роном, Ронни или Ронстером, а только Рональдом, и большего о его манерах знать не требовалось.

– Твоя сестра только вышла из душа, так что я взял на себя смелость ответить вместо нее.

Тишина.

– Можешь подождать ее, если хочешь, – продолжил Рональд. – Она скоро подойдет.

– Хорошо.

Она услышала, как Рональд положил куда-то телефон. Ее голова немного трещала от похмелья, но Рейчел надеялась, что не выдаст себя. В трубке послышался невнятный шум и наконец голос Шерил:

– Привет, Рейч.

Шерил наверняка считала неприязнь сестры к Рональду необоснованной и чрезмерной. Хотя, может, в этом она была права. А вот в том, что ей, видите ли, понадобилось завести с ним роман в самое неподходящее время, – не права абсолютно.

– Привет, – выдавила из себя Рейчел, живо представив, как нахмурилась при этом Шерил.

– Ты в порядке?

– В полном.

– Ты пила?

Рейчел промолчала.

– Зачем звонишь?

А ведь она репетировала весь этот разговор с той минуты, как вернулась в мотель. Но сейчас язык словно прилип к небу.

– Просто узнать, как дела. Как себя чувствуешь? – выдавила из себя Рейчел.

– Неплохо, – ответила Шерил. – Утренняя тошнота уже не беспокоит. В четверг мы едем на УЗИ.

– Как здорово! Они там смогут определить пол?

– Да, но не волнуйся: мы обойдемся без гендерной вечеринки.

«Слава тебе господи», – подумала Рейчел, а вслух произнесла:

– Отличные новости!

– Да, Рейч, отличные, классные и все такое. Может, прекратишь тянуть кота за хвост и скажешь, что у тебя случилось?

Рейчел снова подняла фото на уровень глаз, вгляделась в лица Ирэн, Багза Банни и того мальчика. Она вспоминала покрытое шрамами лицо Дэвида. Вспоминала, как он по-птичьи склонил голову набок и коснулся оргстекла там, где она прижимала снимок. Вспоминала ту неприкрытую, нестерпимую боль в его отрешенных глазах.

А вот Шерил начала жизнь заново. Она и так настрадалась, сначала потеряв свое дитя, а позже – узнав, что в этом повинен ее собственный муж. Как несправедливо будет лишить ее опоры, не имея веских доказательств.

– Эй, – сказала Шерил. – Земля вызывает Рейчел!

Та сглотнула и отозвалась:

– Не по телефону.

– Что?

– Нам нужно встретиться, и как можно скорее.

– Рейч, ты меня пугаешь…

– Прости.

– Ладно, тогда приезжай прямо сейчас.

– Не могу.

– Почему нет? – спросила Шерил.

– Просто я не дома.

– А где?

– Округ Бриггс штата Мэн.

Тишина показалась удушающей. Рейчел ждала, зажмурившись и сжав в пальцах трубку. Голос Шерил, когда та наконец заговорила, звучал тихо и измученно:

– Во что ты со мной играешь, черт побери?!

– Я возвращаюсь уже завтра. Встретимся у меня в восемь вечера. Рональда с собой не бери.

* * *

В Бриггсе почти нет разницы между днем и ночью.

В десять вечера нам говорят: «Гасим свет!» – но на самом деле его просто приглушают. Здесь забываешь, что такое темнота, – хотя, может, это и хорошо? Нас запирают по камерам, где можно заниматься чем угодно и никого не беспокоить. У меня, например, есть лампа, позволяющая мне читать до поздней ночи. Но если вам кажется, что в тюрьме я много всего читаю и много пишу, то – нет. Мне трудно сосредоточиться на тексте, отчасти из-за зрения, пострадавшего в первой драке, а через час таких занятий на меня всегда сваливается мигрень. Возможно, причина здесь не в плохом зрении, а в чем-то другом… Кто знает.

Но этой ночью я откинулся на тонкую подушку, заложив руки за голову, и пустился во все тяжкие: впервые за все годы отсидки воскресил в памяти образ Мэттью. Я не мешаю мыслям литься, не разграничиваю их, но позволяю им свободно течь в потоке сознания. Я практически купаюсь в них. А заодно я думаю об отце, что наверняка умирает в той же спальне, что и моя мать; я думаю о матери, умершей, когда мне было восемь лет, – и да, я до сих пор переживаю эту потерю. Вот уже много лет не могу вызвать в памяти ее образ, не вижу лица – все больше полагаюсь на фотографии, что некогда стояли на фортепиано, нежели на обрывки воспоминаний. Я вспоминаю тетю Софи, такую замечательную, добрую и щедрую Софи, что растила меня после смерти мамы; Софи – ангел, я люблю ее бесконечно, но она все еще заперта в том доме и, вне всяких сомнений, заботится о моем отце, пока он еще дышит.

Тут я наклоняю голову набок, услышав некий звук возле моей камеры.

По ночам в блоке частенько шумят, и это ужасно. Это звуки, от которых кровь стынет в жилах, нескончаемые, неизбежные. Ни у кого здесь нет крепкого сна. Многим снятся кошмары, многие кричат. А есть те, кто вообще не ложатся, лишь болтают без умолку сквозь прутья решетки. Они давно перевели свои внутренние часы, чтобы ночами бодрствовать, словно вампиры, а днем отсыпаться. Да и что в этом странного? Что день, что ночь – здесь все одно.

И, разумеется, кто-то из соседей привык, обуреваемый похотью, не прячась мастурбировать.

Но наклонить голову меня заставил совсем иной звук, доносившийся не из чужих камер и не от поста охраны, даже не из крыла общего режима. Этот звук издавала дверь моей камеры.

– Привет.

Меня на миг ослепляет луч фонаря, что, конечно, совсем не круто. Я закрываюсь от луча ладонью и прищуриваюсь.

– Привет.

– Не шевелись, Берроуз.

– Это ты, Курчавый?

– Не рыпайся, говорю.

Уж не знаю, что происходит, но лучше сделать так, как он велит. Заключенных в Бриггсе запирают не на обычные замки: здесь камеры оборудованы электромеханической системой, автоматически блокирующей дверь при захлопывании. Система управляется специальными рычагами в караулке. Хотя такую дверь можно открыть и специальным резервным ключом.

Именно такой сейчас держит Курчавый.

Я ни разу прежде не видел, чтобы он им пользовался.

– Что происходит? – спрашиваю я.

– Я отведу тебя в лазарет.

– Не нужно, – говорю. – Я хорошо себя чувствую.

– Это не тебе решать, – отвечает Курчавый почти что шепотом.

– Ну и кто это решил?

– Росс Самнер подал официальную жалобу.

– И?

– И теперь доктор должен зафиксировать все твои травмы в протоколе.

– Прямо сейчас?

– А ты что, сильно занят? – Он говорит с привычным для него сарказмом, но в голосе слышится напряжение.

– Но ведь час уже поздний.

– Ничего, лечь еще успеешь. Поднимай свою задницу.

Я встаю, не зная, что еще делать.

– Ты не мог бы не светить мне в лицо?

– Шагай давай.

– Почему ты шепчешь?

– Из-за вас с Самнером все крыло и так на ушах. Думаешь, хорошо будет, если все снова пойдет наперекосяк?

Лично я думаю, что он прав, однако в его словах нет уверенности. И все же, какой у меня выбор? Надо идти. Я, конечно, недоволен, но ничего необычного от меня и не требуется. Схожу, повидаю врача, а заодно, может, Самнером полюбуюсь, пока тот отлеживается на больничной койке.

Покинув родной блок, мы шагаем по коридору; издали доносятся крики, резиновыми мячиками отскакивая от бетонных стен. Свет кругом приглушен. В полу видны отражения черных ботинок Курчавого и моих тюремных брезентовых шлепанцев.

Вдруг Курчавый притормаживает. Я тоже.

– Шагай, Берроуз.

– Что?

– Просто иди вперед.

А сам замирает в полушаге от меня. В коридоре, кроме нас, никого. Я оглядываюсь, смотрю на Курчавого: его лицо серее пепла, глаза блестят, а нижняя губа дрожит. Он будто вот-вот разревется.

– Курчавый, все хорошо?

Он не отвечает. Мы проходим блокпост – без охраны. Очень странно. Курчавый отпирает ворота, приложив к ним какой-то брелок. Когда мы оказываемся на Т-образном перекрестке, он берет меня за локоть и ведет в правый коридор.

– Лазарет не там, – замечаю я.

– Сначала ты должен заполнить пару анкет.

Мы идем дальше по коридору, туда, где призрачные звуки тюрьмы растворяются окончательно. Стоит такая тишина, что в ней слышно надсадное дыхание Курчавого. Эта часть тюрьмы мне не знакома, я не бывал тут раньше. Здесь нет решеток и двери стеклянные, как в душевых – или в кабинете Филиппа. Должно быть, Курчавый привел меня в административный блок, где мне помогут заполнить документы. Вот только за диффузными стеклами не горит свет. Мы будто бы совсем одни. И лишь теперь я замечаю то, на что до этого не обратил внимания.

На руках у Курчавого – перчатки. Из черного латекса. Охранникам такие не положены, так почему он их надел? Почему сейчас? Я не из тех, кто считает, что нужно слушать интуицию, следовать инстинктам, ведь они частенько заводят нас куда-то не туда. Но если зов интуиции, инстинкты, поздний час, отговорки, перчатки, маршрут, отношение Курчавого ко мне и его поведение – все это суммировать, то становится ясно, что дело-то дрянь.

Причем еще пару дней назад мне было бы все равно. Но теперь все иначе.

– Вперед, – произносит Курчавый. – Тебе в последнюю дверь слева.

Мое сердце барабанит в груди, когда я смотрю вперед, на последнюю дверь слева. Она тоже сделана из диффузного стекла, не пропускающего свет. Нехорошо.

Я замираю, как и Курчавый позади меня. Странный всхлип заставляет меня медленно обернуться – и я вижу, что слезы текут по его лицу.

– Что с тобой? – спрашиваю я.

Блестит сталь. В мой живот устремляется острое лезвие.

Я не успеваю даже подумать, как наклоняюсь в сторону и бью по нему предплечьем. На мое счастье, лезвие отклоняется ровно настолько, чтобы пройти не более чем в дюйме от моего правого бока. Курчавый с силой тянет лезвие на себя, вскрывая мне предплечье, – льется кровь, однако боли я не чувствую, по крайней мере пока.