Читать книгу "Игрушка мента"

8. Глеб

Утро началось с привычного ритуала: жужжание компа, остывший кофе и куча самых разных звонков. Когда я, наконец, дотянулся до папки с делом, снова зазвонил телефон. На экране – «Мама».

Я почувствовал, как сжалось всё нутро. Я знал, о чём будет разговор. Приближалась та самая дата.

– Глебушка, здравствуй, – голос мамы, как всегда, тихий и усталый. – Как ты?

– Нормально, мам. На работе.

Неловкая пауза. Она всегда их заполняет вздохом.

– Ты же помнишь у папы скоро юбилей.

Помнил. Как мог забыть? Эта цифра уже неделю горела на календаре в моём мозгу красным, предупреждающим цветом.

– Сынок, десять лет прошло Может, хватит? Миша стареет. Болеет. Может, пора поговорить?

«Пора». Слово, от которого во рту появляется вкус железа. Я смотрел в окно на серый двор, но видел другое. Ту самую, размокшую от дождя трассу. Свет фар. И её лицо. Катино. Мёртвое, белое, холодное.

А потом отца, в полковничьем мундире, который не смотрел мне в глаза, когда говорил: «Ничего нельзя сделать, Глеб. Его отец Ты же сам всё понимаешь».

Я понимал. Понимал, что система, которой он служил, оказалась сильнее его. Сильнее справедливости. Сильнее жизни моей девушки. И он смирился. Сложил полномочия. А я не смог.

Лютой, холодной обиды, которую я носил в себе все эти годы, хватило бы, чтобы отравить целый город. Она была моим крестом, заставляла меня быть жёстким, непреклонным, тем самым «железным майором», который не даёт спуску никому. Особенно мажорам.

– Мам, – голос сел, и я прочистил горло. – Передай, что я его поздравляю. Искренне. Желаю ему здоровья и долгих лет.

Я сказал это ровно, без выражения. Выучил эту фразу, как мантру, чтобы не сорваться.

– Глеб! – в голосе мамы послышались слёзы. – Он твой отец!

– Я всё ещё не забыл Катю, – отрезал я, и в трубке повисла гробовая тишина.

Это имя мы не произносили вслух уже много лет. Оно висело между нами призраком на каждом празднике, в каждом разговоре.

– Я я передам отцу твои поздравления, – наконец, выдохнула мама сдавшись.

Мы ещё минуту поговорили о пустяках, и я положил трубку.

«Передай, что я его поздравляю».

Это было всё, что я мог сделать. Потому что за этими словами стояла пропасть из десяти лет молчания, одного несмываемого пятна крови на асфальте и вопроса, на который у меня до сих пор не было ответа: как можно было ничего не сделать?

И меньше всего на свете я хотел сейчас видеть Ермолову, но она припёрлась. Даже постучалась в кабинет, прежде чем войти.

Я достал из ящика стола побрякушки, что она вчера стащила, и молча положил на стол. Мечтая только о том, чтобы она поскорее ушла, и я больше никогда в жизни о ней не слышал.

Евгения вошла в мой кабинет с тем же видом оскорблённой королевы, что и вчера, но в её глазах плелась новая, хитрая злоба. Я почувствовал это сразу, как дикое животное чувствует смену ветра. Она что-то задумала.

– Я пришла, чтобы извиниться, – заявила она, и её голос был приторным, но с ядовитой горчинкой. – Папа просил снять всё на телефон, если ты не против, гражданин начальник.

Снова не соблюдает субординацию? Тыкает? Издевается? Что ж, будем бить тем же оружием.

– Если ты не против, я тоже сделаю запись, – я взял в руки свой мобильник и, включив камеру, поставил его на своём столе.

– Зачем? – растерялась Ермолова.

– Буду пересматривать долгими, одинокими вечерами, – усмехнулся я. – Начинай!

Она проскрипела заученный текст, глядя на меня с ненавистью. Я видел, как её пальцы сжимают телефон.

Ни капли раскаяния, ни толики искренности. Нихуя она не осознала. Аркадий Николаевич приказал ей извиниться, только поэтому она здесь.

Теперь она ждала чего-то. Какой-то моей реакции. Одобрения с моей стороны.

– Теперь ты проси прощения, – выпалила она, и в её тоне послышалось торжество.

Я коротко, беззвучно рассмеялся. Внутренне. Снаружи лишь поднял бровь. Она действительно живёт в какой-то своей, выдуманной реальности, где все ей должны?

– Дело в том, мелкая паразитка, что мне не за что извиняться, – парировал я, кивнув на ее вчерашние «трофеи». – А теперь возьми эту хуйню, отнеси туда, где взяла, и убирайся из моего кабинета. Миссия выполнена. Но я тебя не прощаю.

Она не уходила. Она стояла, вся напрягшись, и её лицо исказила уродливая гримаса. Я буквально видел, как в её голове крутятся шестерёнки, ищущие, чем бы ещё меня уязвить, задеть, раздраконить.

И она нашла. Её губы растянулись в едкой, наглой ухмылке.

– Хорошо, я уйду. Но сначала покажи член? Мы с подружками поспорили, что у тебя маленький. Поэтому ты такой злой и любишь унижать девушек, пристёгивая их к батарее? Нравится доминировать, да? Типа такой весь крутой?

Она стояла, выпятив грудь, довольная собой, ожидая, что я опешу, разозлюсь, может, даже испытаю смущение.

Интересно, она сама это придумала или кто-то такой же тупой и недалёкий надоумил?

Внезапное, резкое возбуждение ударило в пах неконтролируемой, требовательной волной. Это была не просто физиология. Это был ядовитый коктейль из гнева, презрения и порочного, запретного влечения, которое я давил в себе с момента её появления.

Эта дура, эта испорченная кукла, думала, что бьёт в больное? Она не понимала, что играет с детонатором?

Игра. Да, именно игра. Тёмная, опасная, та, в которой правила меняются в обе стороны.

Вместо того чтобы на пинках вышвырнуть девчонку из кабинета, неожиданно для себя я подкинулся на её идиотскую затею. Сам не знаю, что на меня нашло.

– Ладно, Женечка, – мой голос прозвучал низко и хрипло, но абсолютно ровно. Внутри всё пылало, но не снаружи. – Покажу. Поближе подойди.

Ермолова явно не ожидала такого. Я видел по её глазам, как в них мелькнула доля неуверенности и даже страх. Но её глупое бравадное любопытство, её желание выиграть этот жалкий спор с подружками оказались сильнее.

– У тебя настолько маленький, что ты боишься, что я отсюда не увижу? – криво ухмыльнулась она, но уверенности в ней не прибавилось. Она меня боялась, чёрт возьми.

Тем не менее Евгения сделала шаг. Ещё один. Теперь она была в пределах досягаемости.

Меня заводила эта возня. Я смотрел на кукольное лицо девчонки, её фигурку, ладно обтянутую одеждой, чувствовал запах её нежных духов, и меня вело.

Наглость и глупость этой дуры ничуть не портили её красоту. Были бы у Ермоловой мозги, этой ситуации бы просто не случилось бы.

Да и я недалеко ушёл. Безрассудство, наверное, заразно. Всё, чего мне хотелось сейчас – загнуть белобрысую сучку на столе и выбить из неё дурь своим членом. Пока реально прощения просить не начнёт.

И пощады...

9. Глеб

Мои пальцы нашли пряжку ремня, расстегнули её. Ширинка с характерным шелестом разъехалась. Взгляд прикован к девчонке.

Она стояла совсем рядом, уставившись округлившимися глазами мне в пах, будто всё ещё не верила, что я на самом деле делаю это. Кажется, она даже дышать перестала.

Прежде чем зарвавшаяся мажорка успела моргнуть, я высвободил свой член. Тяжёлый, твёрдый, пульсирующий от нездорового возбуждения.

Я не дал Евгении опомниться. Схватил за острое плечико и рывком поставил на колени перед своим креслом.

Она ахнула, отшатнувшись, но моя реакция была молниеносной. Перехватив её за затылок, зафиксировал голову. Девчонка инстинктивно упёрлась руками мне в бёдра, но я был сильнее.

Теперь я действовал с демонстративной, оскорбительной медлительностью.

– Да ты совсем...

– Только пикни! – пригрозил я Евгении, и она совершенно растерялась.

Я провёл горячей, напряжённой головкой по её щеке, чувствуя, как содрогается все её тело.

– Так достаточно видно? – мои слова были тихими, но каждый слог был пропитан ледяным глумлением. Я смотрел на неё сверху вниз, наблюдая, как на её щеках загорается стыдливый румянец, как глаза становятся стеклянными от унижения. – Смотри внимательно!

Она не выдержала моего взгляда и закрыла глаза. Её дыхание сделалось частым, прерывистым. В кабинете стало тихо, как в морге. Было слышно лишь жужжание компа и бешеный стук моего сердца.

Я не двигался, давая ей прочувствовать каждую секунду этого унижения. Позволяя осознать всю глубину ямы, в которую она прыгнула со своей дурацкой провокацией.

Мой взгляд прилип к её губам. Только что они дерзко требовали, а теперь были беззвучно приоткрыты от шока. Полные, мягкие, с идеальной, будто выточенной ложбинкой вверху.

Боже, до чего же они были соблазнительными! Багровый румянец стыда окончательно залил щёки девчонки, отчего губы казались ещё алее, ещё слаще.

У меня яйца поджались от непреодолимого желания толкнуться между этими влажными, пухлыми створками.

Всё это было омерзительно, неестественно и грязно, но в то же время восхитительно прекрасно.

Евгения стояла, парализованная. Все её тело вибрировало мелкой дрожью.

Достаточно. Она раздавлена.

Я звонко шлёпнул её по лбу членом и застегнул брюки. Звук застёгивающейся молнии прозвучал как финальный аккорд.

– Свободна, – сказал я безразличным тоном, будто выгонял назойливую муху, и Евгения резко распахнула глаза. – Увижу тебя ещё раз и я это видео в сеть солью. Какие вы там теги ставите? «Мажорка сосёт у мусора»? «Ментовской произвол»? Впрочем, плевать. Увидишь меня случайно на улице, беги в другую сторону. Ты всё уяснила, Ермолова?

Это словно разбило ледяной панцирь, сковавший её. Она вздрогнула, вскочила на ноги и заметалась по кабинету, как ужаленная, собирая свои побрякушки.

Я ждал, что она что-нибудь злобно ляпнет на прощание, снова начнёт угрожать, но она просто выскочила из кабинета, так и не найдя слов. Дверь захлопнулась, оставив после себя лишь томный запах её духов и витающее в воздухе электричество пережитого унижения.

Я остался сидеть на месте, прислушиваясь к бешено колотящемуся сердцу. Ермолова проиграла, но эта победа не принесла удовлетворения. Она оставила после себя лишь горький привкус и тяжёлое, сводящее с ума возбуждение, которое теперь приходилось глушить в одиночестве.

Мы оба перешли черту, из-за которой нет возврата. Надеюсь, что я больше никогда не увижу эту несчастную.

Весь остаток дня был испорчен. Вернее, отравлен. Я пытался заниматься бумагами: сводками, рапортами, заявлениями. Буквы расплывались перед глазами, складываясь не в слова, а в лицо Ермоловой.

До темноты меня грызла какая-то странная, несвойственная мне тягость. Не раскаяние, нет, чёрт возьми, я никогда не каюсь в своих поступках. Грязная пена от той игры, в которую я позволил себе ввязаться. Мысль о Ермоловой, о её губах, о её шоке, всё ещё неприятно жгла изнутри. Я пытался загнать это чувство в самый дальний угол сознания, как всегда делал с тем, что мешало работе.

Поздний вечер, почти ночь. Я поставил тачку на парковке и побрёл к своему подъезду, чувствуя смертельную усталость. На улице было по-летнему душно, у подъезда горела одна-единственная лампочка, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Я достал сигареты, когда в этих тенях что-то шевельнулось.

Я замер на полпути, инстинкты, отточенные годами на улице, взвыли тревогой. Из мрака медленно вышли четверо. Не уличные гопники. Парни в хороших, дорогих спортивных костюмах, с тупыми, самоуверенными лицами. Руки засунуты в карманы, позы – расслабленно-агрессивные. Они уже выстроили полукруг, отрезая мне путь к отступлению.

– Ну что, мусорок, – сипло проговорил один из мордоворотов, делая шаг вперёд. – Поговорить надо. За девушку мою.

– За которую? – уточнил я, потому что в душе не ебал, чей он хахаль.

– Женя Ермолова, – сообщил он и сплюнул на асфальт.

Теперь всё понятно. Принцесса прислала своих верных псов. Того самого болвана, которым угрожала мне возле магазина.

Эта дура оставит меня когда-нибудь в покое?

10. Глеб

Драться с этими уёбками у меня не было абсолютно никакого интереса, как и разговаривать. С этими макаками, накачанными стероидами, базарить, только время тратить. Их туповато-агрессивные рожи, их позы, кричащие о дешёвой показухе – всё это вызывало лишь одну мысль: «Господи, какая же это скука».

Как же мне было плевать на них. Просто, блять, похуй.

Медленно, не торопясь, я вынул сигарету изо рта и сунул ее обратно в пачку.

– Съебались нахуй отсюда, – сказал я негромко, но достаточно внятно.

Потом демонстративно достал табельное. Холодная, знакомая тяжесть в руке успокаивала. Я вставил магазин с характерным сухим щелчком и дослал патрон в патронник. Резкий, металлический звук отчётливо прозвучал в ночной тишине.

Я ни на кого не направлял ствол. Просто держал в руке, чтобы все видели. Холодный металл блеснул под убогой лампочкой.

Их самодовольные рожи поплыли. Атмосфера крутости испарилась мгновенно. Тот самый «крутой боксёр», явившийся карать меня за свою тёлку, неуверенно переступил с ноги на ногу, его накачанные плечи вдруг ссутулились. Он напоминал пса, который собирался лаять, но внезапно увидел в руке хозяина хлыст.

– Считаю до трёх, и чтобы я вас больше тут не видел. Раз...

Всё было так предсказуемо, что мне не понадобилось даже «два». Они не разбежались. Они испарились. Мгновенно, беззвучно, растворившись в темноте, из которой вышли. Только асфальт, где один из них плевал, теперь казался ещё грязнее.

Я сунул ствол обратно в кобуру, снова достал сигарету и наконец-то прикурил. Затяжка обожгла лёгкие горьким успокоением. Но внутри, под этим спокойствием, клокотала ярость.

Не на этих бармалеев. На Евгению. Она впутала меня в какой-то дурацкий сериал, дешёвую мыльную оперу с мордобоем и угрозами. И, похоже, у неё не было никакого намерения его заканчивать.

Я не удивлюсь, если она выкинет что-то ещё, чтобы тявкнуть на меня, как Моська на слона.

Господи, я полночи я не мог уснуть. Эта чёртова сука с её наглыми губами и глазами, полными ненависти и любопытства, будто заноза, впилась в мозг. Я ворочался, пытаясь выкинуть из головы её образ, запах её духов, смешанный с запахом моего возбуждения в кабинете.

Бесполезно. Она просто засела во мне.

Если её заступничкам я мог пригрозить пушкой, то чем мне отвадить призрак самой Евгении?

Только я провалился в тяжёлый, беспокойный сон, как зазвонил телефон. Резкий, неумолимый звук, вырывающий из самой глубины забытья. Я с рыком схватил мобильник.

– Глеб Михайлович, вызов. Покушение на убийство, – доложил дежурный.

Адрес заставил меня на мгновение замереть. Район был слишком знакомым.

Я оделся в темноте, на ощупь. Автоматизм, доведённый до совершенства. В голове пустота, лишь холодная служебная собранность. Навязчивый образ Ермоловой пулей вылетел из головы, словно неприятный сон.

Машина быстро домчала меня по спящему городу. Я прибыл по адресу. Роскошный особняк, больше похожий на дворец, освещённый теперь мигалками машин.

Мимо меня, завывая сиреной, пронеслась скорая.

Я вошёл внутрь, предъявив удостоверение. В холле, отделанном дорогим мрамором и золотом, царил привычный для таких мест хаос: суетящиеся криминалисты в белых комбинезонах, оперативники, сбившиеся в кучки, гул приглушённых голосов. На автомате я просканировал помещение, анализируя обстановку, и тут мой взгляд, скользнув по комнате, намертво зацепился за диван в гостиной.

Я выхватил взглядом её.

Женю.

Сидела, сгорбившись, на бархатном диване, вся в крови. Абсолютно вся.

Тёмные, почти чёрные в этом свете, липкие пятна запекались на её когда-то белом шелковом халате, размазались по её рукам, бледным как мрамор, запачкали её щёки и шею. Её пальцы, длинные и ухоженные, теперь перемазанные ужасающим алым, беспомощно лежали на коленях. И на её тонких, хрупких, почти детских запястьях поблёскивали стальные, бездушные наручники. Контраст был шокирующим – изнеженная роскошь и грубое железо, красота и кровь.

Девчонка не плакала. Не истерила. Она сидела неподвижно, словно неживая, и смотрела прямо перед собой в никуда, стеклянным, пустым взглядом, в котором не осталось ни капли её привычной наглости, ни злобы, ни даже страха. Только шок. Глубокий, всепоглощающий, животный ужас, который выжигает изнутри все остальные эмоции.

И в этот миг во мне что-то переломилось. Вся моя ярость, всё раздражение, вся та грязная, порочная игра, что была между нами, всё это разом испарилось. Осталось лишь одно – леденящее душу осознание того, что эта девочка, эта испорченная, невыносимая дура, попала в настоящую, взрослую мясорубку. И её жизнь, какой бы фальшивой она ни была, только что закончилась.

Мне что-то говорил подошедший оперативник, кто-то звал меня, привлекая внимание к деталям на месте преступления, но я словно оглох. Все звуки слились в отдалённый гул. Всё моё внимание, всё моё существо было приковано к этой застывшей, окровавленной фигуре на диване.

Я подошёл ближе, и наши взгляды встретились. В её пустых глазах ничего не отразилось. Она была как манекен, как кукла, которую кто-то жестоко измазал в краске.

И тихо, так, чтобы слышала только она, я прошептал:

– Что ты наделала, дура

Но вопрос повис в воздухе. Потому что я и сам не был уверен, обращался ли я к ней. Или к самому себе.

11. Глеб

Мой шок длился недолго. Секунды. Потом сработал профессиональный щелчок, и я переключился. Мозг, отбросив всё личное, начал анализировать, сортировать, вычислять.

– Опросить всех, кто был в доме! От садовника до шофера! – мой голос прозвучалрезко, властно, возвращая оперативников к делу. – Изъять все записи с камер наблюдения. Мне нужна вся хроника за сегодняшний вечер! Немедленно!

Команды сыпались одна за другой, восстанавливая привычный порядок действий в хаосе. Ко мне подбежал молодой опер с рапортом в руках.

– Товарищ майор, по предварительным данным – он заколебался, бросив взгляд на неподвижную фигуру Жени. – Произошла ссора между Евгенией Ермоловой и её отцом, Аркадием Николаевичем. В ходе ссоры она нанесла ему удар ножом в область сердца. Горничная, нашла их обоих на кухне. Потерпевшего на полу, а подозреваемую вот такой, с ножом в руках, в состоянии шока.

Я выслушал, кивнул. Всё было слишком очевидно. Ссора. Вспышка гнева. Удар. Всё сходилось.

Обычная бытовуха.

Но...

Я снова посмотрел на девчонку. На её хрупкую, перепачканную кровью фигурку, застывшую в позе полной кататонии. Да, она была взбалмошной, истеричной, способной на дерзость и наглость. Но поднять руку на отца? Вот так вот ножом? В сердце?

Что-то не сходилось. Не в фактах. В сути. В её натуре.

Её бунт был показным, детским – украсть, нахамить, позлить. Не убить. Это был не её метод. Не её уровень.

Я медленно подошёл к дивану и присел на корточки перед Женей, оказавшись на уровне её опустошённого лица. От неё пахло всё теми же дорогими духами, только теперь запах был медным, тошнотворным из-за крови.

– Евгения, – произнёс я тихо, но твёрдо, пытаясь пробиться через её ступор. – Ты меня слышишь?

Никакой реакции. Только ровное, поверхностное дыхание.

– Отвези подозреваемую в медчасть на освидетельствование, – дал я задание оперу. – Пусть прокапают, если надо. Потом ко мне. Я сам её допрошу.

– Сделаю, – отсалютовал капитан, хватая Женю за предплечье, рывком поднимая её с дивана.

– И чтоб с ней обращались – я запнулся, подбирая слово, – аккуратно.

Опер кивнул и увёл Ермолову. Она не сопротивлялась, позволяя вести себя, как сомнамбула. Её стеклянный взгляд был прикован к какому-то внутреннему кошмару.

Я проводил её взглядом до дверей, а потом вернулся к работе.

Один из криминалистов показал мне пакет с вещдоком. Обычный кухонный нож. На рукоятке более чем чёткие отпечатки.

– А жена потерпевшего? Где она?

– В своих апартаментах, на втором этаже. В истерике, по словам врача. Приняла успокоительное.

Я оставил хаос первого этажа и поднялся по широкой мраморной лестнице на второй. Мне указали на нужную дверь, и я громко забарабанил в неё безо всяких церемоний.

Мне открыла заплаканная, бледная женщина в шелковом халате – горничная, судя по всему. За её спиной в полумраке комнаты, на кровати, лежала хозяйка дома.

Я вошёл, не дожидаясь приглашения.

– Майор Дёмин Глеб Михайловийч. Следственный комитет, – представился я, показывая удостоверение. – Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Женщина медленно повернула ко мне голову. В тусклом свете ночника её лицо казалось совершенно безжизненным из-за бледности.

– Светлана Андреевна Ермолова, – представилась она, усаживаясь повыше на постели.

Ей было лет тридцать, не больше. Мачеха, стало быть. Идеально ухоженная, с пышной грудью и пухлыми губами – как и большинство жен, богачей. В руке она сжимала платок, изредка поднося его к сухим глазам.

Я нашёл стул, приставил его к кровати и присел.

– Расскажите, что вам известно о случившемся.

– Ох, майор Это ужас просто кошмар – голос Светланы был слабым, дрожащим. Она сделала паузу, будто собираясь с силами. – Я же говорила Аркадию Говорила, что нужно быть с Женькой помягче Но он он был так строг вчера.

– Так что именно произошло вчера? – уточнил я.

– Ссора Ужасная ссора, – она закрыла глаза, изображая муку. – Женька пришла, требовала денег. Кричала, что он унизил её, заставив извиняться в магазине, в котором она что-то стащила, потом перед каким-то полицейским тоже Орала, что Аркадий испортил ей жизнь. Он был возмущён её наглостью. Они кричали друг на друга И тогда она она сказала – Светлана снова поднесла платок к глазам, вытирая воображаемые слёзы.

– Что именно она сказала? – поторопил я женщину.

– Она сказала: «Я тебя убью! Убью, старый ублюдок, если ты сейчас же не разблокируешь мои карты!». Я слышала это из-за двери Я так испугалась Но подумала, что это просто слова, горячка – она покачала головой, и ее идеально уложенные волосы даже не шелохнулись. – А она она и вправду это сделала

Она разразилась слишком громкими, почти театральными рыданиями. Ермолов был ещё жив, по крайней мере, о его кончине мне не сообщали. Но Светлана рыдала так, будто падчерица оставила её вдовой.

– Где вы были в момент покушения?

– Я спала. Прибежала горничная, разбудила меня своими криками. Потом я вызвала полицию. Вот в принципе и всё.

– Кто ещё был в доме?

– Больше никого. Охрана дежурит только на улице. Бедный Аркаша И Женечка что с ней стало Она, наверное, с ума сошла от злости.

«С ума сошла». Удобная версия. Очень удобная. Разъярённая, невменяемая дочь убивает деспотичного отца. Всё сходится. Слишком уж сходится.

– Благодарю вас, Светлана Андреевна, – сказал я нейтрально. – Постарайтесь успокоиться. Если вспомните ещё какие-то детали, сразу сообщите.

Осмотр места преступления затянулся, так что в отдел я приехал уже засветло. Гаденькое чувство вины засело в моей душе. Меня не покидала мысль, что и я приложил руку к этому преступлению. Как будто это я вложил в руки Евгении нож, посмеявшись над ней в своём кабинете. Что если это и стало последней каплей? Толчком к непоправимому?

Пока всё было против Жени. Если Ермолова откачают, ситуация прояснится. А если нет?

Я ещё не допросил её саму. Возможно мне удаться добиться у Жени неё чистосердечного признания, и скостить ей срок?