Читать книгу "Буря над Атлантикой"

Поезд вышел из Юстона в девять тридцать пять, через десять минут Брэддок постучался в купе бригадира Мэтьюсона. Подозреваю, что Мэтьюсон поступил на службу в королевскую артиллерию, когда орудия еще возили лошади. Ему, наверное, нравилось ездить верхом. Не думаю, чтобы он был слишком умен, но он умел найти подход к людям, как в свое время к какой-нибудь строптивой лошадке. У него была замечательная память на лица.

– Вроде бы я встречал вас когда-то? – поинтересовался он у Брэддока и был удивлен тем, с какой яростью его предположение было отклонено.

– Полагаю, вы ошибаетесь, сэр.

Но Мэтьюсон настаивал:

– Во время войны.

И, вглядываясь в напряженное лицо Брэддока, он узнал высокого, крепко сбитого юношу в пропитанной кровью гимнастерке, с автоматом, погнувшимся от прямого попадания пули.

– Нормандия. Осень 1944 года. Вы удерживали мост в одиночку.

Усталая, но на редкость обаятельная улыбка осветила жесткое, бесстрастное лицо Брэддока.

– Я вспомнил, сэр. Вы тот майор, чей отряд стоял лагерем в лесу. Вы дали нам еды – тем из нас, кто уцелел. И палатку. Ее хватило почти на всех.

Затем, сидя в купе Мэтьюсона, они распили бутылку шотландского виски, которую бригадир предусмотрительно прихватил с собой в дорогу. За разговорами о войне время летело незаметно. К полуночи бутылка опустела, и они наконец перешли к проблеме острова Лэрг. Мэтьюсон вытащил из папки и вручил Брэддоку план операции:

– Немного напряженный график, но это не моя вина. Десять десантных тральщиков сделают все за вас. Просмотрите план ночью. На любые ваши вопросы я отвечу утром. Меня будет встречать машина, и я отвезу вас в аэропорт Ренфру.

Брэддок, быстро пролистав план, немедленно выразил беспокойство по поводу графика:

– Я немного разбираюсь в тамошнем климате, у меня есть опыт…

– Знаю: вы скитались на плоту. Бригадир генерального штаба говорил мне. Но десантный тральщик – не плот, он может выдержать многое…

– Там открытое побережье. Если задует северо-восточный ветер…

– Вы, смотрю, знаете эти места?

Лицо Брэддока вновь превратилось в бесстрастную маску.

– Я внимательно изучил карту…

У Мэтьюсона промелькнула смутная мысль о том, где он сумел раздобыть карту, когда все магазины уже закрыты…

– Если погода будет против нас… – продолжал Брэддок.

– Вас сюда и вызвали затем, чтобы вы справились с этой чертовой погодой. С погодой и этим парнем Стэндингом.

Мэтьюсон сам знал, что график не выдерживает критики, и постарался перевести разговор с этой скользкой темы:

– Вы встречали прежде Саймона Стэндинга? Слышали о нем?

Брэддок покачал головой.

– Послушайтесь моего совета – не связывайтесь с ним. Он на прекрасном счету в министерстве, но, по-моему, это мерзкий зануда без тени чувства юмора. Самодовольная тварь, редкая сволочь, скажу я вам.

Мэтьюсон искренне рассмеялся, обнажив в улыбке ослепительно-белые зубы, наводящие на мысль о протезах, если учесть его возраст.

– Мне не стоило так говорить о вашем непосредственном командире? Но мы оба прошли войну, а этот педантичный придурок пороху и не нюхал. Небось наложил бы в штаны со страху. Я говорю о настоящей войне – кровь, вонь развороченных кишок, рев тысячи орудий, превращающий рассвет в сущий ад. А они только кнопки умеют нажимать, проклятые электронщики. – Мэтьюсон уставился в стакан: воспоминания минувшей войны навели его на грустные размышления о будущем. – Во всяком случае, я выхожу из игры. Через несколько месяцев выйду в отставку, удеру и поселюсь на ферме рядом с Мельбурном. Понимаешь, удеру в Австралию. Пусть себе играются со своими красными кнопками, сколько хотят. – Мэтьюсон почувствовал, что опьянел, и пробормотал: – Я, пожалуй, лягу спать.

И именно этот момент, к великому удивлению Мэтьюсона, Брэддок выбрал для того, чтобы засыпать его вопросами, имевшими крайне отдаленное отношение к операции. Во-первых, его интересовало, может ли личный состав гарнизона гулять по острову или люди не имеют права покидать расположение части. Когда Брэддок услышал в ответ, что в свободное время они вольны ходить куда им заблагорассудится, а многие становятся орнитологами-любителями, он спросил, не докладывали ли солдаты о каких-либо интересных находках.

– Я имею в виду следы… ну, древних поселений, пещер, чего-нибудь, связанного с человеческой деятельностью?

Мэтьюсон не мог понять, чего он добивается.

– Вы интересуетесь первобытными людьми или вас волнует, были ли Гренландия и Гебриды единым куском суши? Конечно, они были соединены. Наверное, по пути на запад, в Гренландию, викинги привели овец на Эйле-анн-нан-Шоай: «шоай», или «соай», – старинное название овец.

– Я читал об этом, но… думал, что докладывали о чем-нибудь новеньком.

Бригадир посмотрел на Брэддока, но лицо майора выражало бесхитростное обезоруживающее любопытство.

– Нет, разумеется, – промямлил майор, – наши парни – обычные любители.

– А как насчет штатских – биологов, например? Их пускают на остров?

Мэтьюсона раздражала подобная настойчивость, но он сдержался:

– Да, обычно там живет группа орнитологов, несколько ботаников, иногда бывают студенты. Они приезжают летом, добившись разрешения в Совете по охране природы: немного назойливы, но совершенно безобидны.

– А они не обнаружили чего-нибудь особенно интересного?

– Если и обнаружили, то нам об этом не доложили. Как бы то ни было, у вас не будет времени на научные изыскания. Текущая задача – эвакуировать наших ребят, и у вас не будет свободной минутки, поверьте мне. Поймете, когда ознакомитесь с планом операции.

Он пожелал Брэддоку спокойной ночи, невольно задавая себе вопрос, каково придется Стэндингу с таким заместителем.

В соседнем вагоне Брэддок, не раздеваясь, устроился поудобнее на полке и начал внимательно просматривать план операции. Страницы плясали в такт покачиванию вагона, мирно постукивали колеса. Брэддок читал не отрываясь.

В тысяче миль отсюда другой человек в таком же спальном вагоне внимательно изучал запись беседы с одним из немногих уцелевших после гибели крейсера «Дуарт-Касл». Впервые ему удалось собрать кое-какие сведения за пределами Канады. Эд Лейн собирался продолжить поиски в Лондоне, у него в руках был список из пяти человек, с которыми он бы не отказался побеседовать. Пока что он направлялся в Париж, чтобы оттуда немедленно отправиться в Лондон.

Ночной экспресс прибыл в Глазго в шесть тридцать утра. Штабная машина встречала бригадира Мэтьюсона на Центральном вокзале, и по дороге в аэропорт Ренфру бригадир и Брэддок обсудили детали плана. Давая показания в военном трибунале, бригадир утверждал, что предоставил Брэддоку самые широкие полномочия для выполнения приказа об эвакуации. На самом деле в ходе беседы выяснилось, что у Брэддока не только возник ряд вопросов, но, похоже, он считал весь план операции неудачным и в корне ошибочным. Сроки не устраивали его в первую очередь.

– Согласен, у вас не будет времени развернуться, – пояснил Мэтьюсон. – Но я не виноват. Правительство торопит с эвакуацией. Уверен, это толковый план, и ребята, которые его составляли, постарались. Раз они считают, что вы успеете эвакуироваться, то так оно и есть.

Брэддок, однако, и не думал сдаваться:

– Десантные суда выйдут из порта тогда-то, в такое-то время, секунда в секунду, прибудут на остров Лэрг ровно через двенадцать часов, погрузка займет не более шести часов, выйдут вечером и вернутся в порт на рассвете следующего дня! Все очень мило, аккуратно и убедительно, если вы день-деньской протираете штаны в штабе. Всем плевать на сложные климатические условия и тысячу мелочей, которые вполне могут помешать исполнителям этого великолепного плана. Насколько я знаю, оборудование на базе очень ценное, часть техники секретная. А что будет, если разразится шторм? Я должен рисковать судами, оборудованием, чтобы вписаться в график, в реальность которого я ни капли не верю?

– Черт побери, проявите инициативу! Ради этого вас сюда и назначили. – И тут Мэтьюсон, очевидно, не в первый раз процитировал известного полководца, под началом которого ему довелось служить в войну: – Я не вникаю в мелочи, это моя манера. Пусть специалисты занимаются деталями. В данном случае такой специалист – вы, Брэддок. Понятно?

Тем временем они добрались до аэропорта. Мэтьюсон уехал, а Брэддок сразу после завтрака в десять утра вылетел в Сторновей. Там его ждал военный вертолет. Он приземлился в Нортоне, на западном побережье острова Хэррис, около часу дня. Прибывшего встречал адъютант, капитан Фергюсон, который сообщил Брэддоку, что полковник Стэндинг ожидает его в штабе. Не сохранилось записи беседы, которая происходила во время этой первой встречи. Она продолжалась чуть более десяти минут, и, когда оба офицера появились в столовой на ланч, отношения между ними уже можно было назвать напряженными.

Общее впечатление от приезда Брэддока, степень его личного влияния на операцию наиболее четко удалось передать лейтенанту Филду, офицеру-инструктору, в его показаниях в ходе расследования. Эти показания, данные еще в ходе предварительного расследования, могли бы оказать существенное влияние на последовавший военный трибунал, если бы его не свернули так внезапно. Особый вес его суждениям о происшедшем придавало то обстоятельство, что лейтенант Филд был значительно старше остальных офицеров, имел хороший послужной список и, разумеется, жизненный опыт и знание людей. Два первых абзаца его показаний, как наиболее важные для дальнейшего понимания катастрофы, я привожу полностью:

«13 октября майор Брэддок прибыл в расположение ракетной воинской части в Нортоне. Думаю, что его назначение оказалось неожиданностью для большинства офицеров, за исключением полковника Стэндинга, которого предупредили утром телефонограммой. Я бы сказал, даже шоком, потому что офицеры уже свыклись с мыслью о зимовке на Гебридах в полной изоляции от всего мира. Майор Брэддок мгновенно разрушил эти планы и привычный ход вещей. Он был чрезвычайно сильной личностью, обладал удивительной жизненной силой и духовной энергией. Что бы ни было обнаружено, я хочу с полной ответственностью заявить, что считаю его именно тем человеком, который был необходим, чтобы успешно справиться с поставленной задачей.

Я знаю, какие черты характера требуются, чтобы руководить операцией, успех которой полностью зависит от слепого случая; но на основе моих личных наблюдений и из того, что я слышал от капитана Фергюсона, приятеля моей дочери, часто бывавшего у нас на ферме, у меня зародились определенные опасения. Еще до приезда майора Брэддока у солдат и офицеров возникло смутное ощущение угрозы, давления, исходящего со стороны какого-то врага, непонятная взвинченность, какая бывает перед боем. Прибытие Брэддока послужило сигналом к началу битвы. Он дал почувствовать, что мирная жизнь осталась позади. Большинство молодых не хотело идти у него на поводу и отдавать все свои силы эвакуации, да и некоторые старшие офицеры тоже негодовали. Потом, разумеется, они сделали все возможное в экстремальных обстоятельствах, которых до начала этих событий никто не мог себе вообразить и в страшном сне».

Перед тем как уехать из Лондона, Мэтьюсон успел связаться с управлением водного транспорта и отдать приказ, чтобы оба тральщика заправили горючим, отменили все увольнительные и чтобы суда стояли на рейде, готовые выйти по первому требованию. В результате положение дел на момент появления Брэддока было удовлетворительным. Один тральщик уже совершил первый рейс и был на обратном пути к острову Лэрг, второй входил в гавань Левенборо, отставая от графика всего на два часа. Стояла холодная, ясная погода, дул северный ветер, на небе не было ни облачка.

Впрочем, как верно отметил лейтенант Филд, хорошая погода не могла длиться вечно, а люди не могли без конца работать на пределе своих возможностей. Напряжение уже начало сказываться, в Левенборо оказался плохой причал, на острове Лэрг болты, удерживающие бараки и оборудование, насквозь проржавели, и через два дня совершенно вымотанные люди, вяло двигаясь в полусне, погружали одну партию оборудования, чтобы сразу приступить к демонтажу следующей. Пока Брэддок трудился не покладая рук, чтобы максимально ускорить отгрузку, Эд Лейн прибыл в Лондон и начал разыскивать родственников Альберта Джорджа Пайпера, некогда главного старшины корабельной полиции на крейсере «Дуарт-Касл».

Первым в списке стоял Пайпер, вторым шло имя моего брата.

Глава 2
Мой брат Ян

15 октября

Через два дня, 15 октября, около десяти утра у меня зазвонил телефон и мягкий мужской голос произнес:

– Мистер Росс? Меня зовут Эд Лейн. Вы, случайно, не родственник сержанта Яна Аласдира Росса, объявленного пропавшим без вести в 1944 году, когда торпедировали крейсер «Дуарт-Касл»?

– Это был мой брат.

– Это был?.. – В голосе чувствовался сильный американский акцент. – Ого, вот здорово. Не ожидал напасть на след так быстро – вы только пятый Росс, которому я позвонил. Побудьте дома еще час, о’кей? – И он повесил трубку, оставив меня недоумевать, какого черта ему от меня нужно.

Я рисовал суперобложку книги для Алека Робинсона, но после этого телефонного звонка уже не смог вернуться к работе. Я пошел в маленькую кухоньку, сварил кофе и потом долго стоял с чашечкой у окна, задумчиво глядя на бесконечную череду крыш, заводских труб и телевизионных антенн, за которыми виднелся вдали мост Тауэр. Я думал о брате, о том, как я его любил и ненавидел одновременно, о том, что никто за все долгие годы, прошедшие без него, так и не смог заполнить пустоту, образовавшуюся после его смерти. Хотя тогда, получив известие о его гибели, я почти обрадовался. Мне казалось, что для него было наилучшим выходом пасть на поле боя или вот так в открытом море, во время гибели крейсера.

Я отвернулся от немытого окна, взглянул на макет суперобложки, лежащий на столе среди беспорядочно разбросанных красок и кистей, и принялся ходить взад-вперед по студии, задавая себе вопрос, почему Лейну взбрело в голову ворошить прошлое и вытаскивать на свет события более чем двадцатилетней давности. Какого черта ему понадобилось копаться в том грязном деле? Я до сих пор помню потрясение, которое испытал, когда ко мне прямо на фабрику заявилась военная полиция. Я не сразу догадался, что брат дезертировал. Засыпая меня вопросами, они установили, что наш отец умер, а больная мать живет одна в Арднамурхане. «Там-то мы его и застукаем». После этой фразы я разрыдался и заорал, что мой брат был прав, что бы он ни натворил, и почему они напали на него, рядового, а не офицера. Тогда лопоухий сержант полиции с перебитым носом – даже сейчас я мог бы нарисовать его портрет по памяти – завопил в ответ каким-то скрипучим, на редкость противным голосом:

– Офицер валялся без сознания после неслабого удара в челюсть, когда его расстреляли в упор из автомата! Целую очередь принял на себя! И еще двадцать человек погибли ни за что ни про что! Он ни в чем не виноват, детка? Да это было хладнокровное убийство, у-бий-ство, понимаешь?!

Я снова уставился на макет суперобложки, где карандашом уже наметил название – «И НАСТУПИЛ МИР». Я прочел книгу, мне она понравилась, но теперь я взглянул на нее по-другому, припоминая главы о войне, разделяя то чувство незащищенности в мире без будущего, которое пытался передать автор. Уличный шум вернул меня к действительности, в суматошную атмосферу Ист-Энда. Моя студия размещалась в мансарде, прямо над лавкой мясника, – это все, что я мог себе позволить. Кровать, стол, мольберт занимали большую часть комнаты. Возле стены стояли картины, которые я написал на острове Милос. Свободного места явно не оставалось, по комнате можно было пробираться лишь с трудом. В углу приткнулся шкаф, где хранилась одежда и походное снаряжение, которое я приобрел на деньги, вырученные от продажи двух картин: «Остров Милос на заре, вид с каика…» и «Затонувшая греческая галера». Только две работы мне удалось продать. Снаряжение я купил еще в те времена, когда собирался писать остров Лэрг, пока мне не отказали в разрешении туда поехать.

Я вернулся к окну и задумался, вспоминая всю мою жизнь, беззаботные дни в Арднамурхане и юного Яна, наши игры среди прибрежных скал неподалеку от фермы. Он всегда одерживал верх и блистал в лучах славы, выступая в роли благородного Защитника Лэрга, мне же, неизменно уступавшему, доставалась роль агрессора – викинга, пирата, любого злодея, чей образ на этот раз оживал в кипучей фантазии брата. По вечерам, сидя рядом с камином, где пылал торф, мы, затаив дыхание, слушали рассказы деда, его гортанную речь. Тут были и сказки о камне любви, и истории о том, как они лазали на отвесные скалы за гусиным пухом, и рассказы о путешествиях в лодках на остров Флэдди за бакланами, и старинные легенды о штормах, бурях и затонувших кораблях.

Господи, как давно это было, но Яна я помню как сейчас: высокий, красивый, со смуглым лицом и развевающимися на ветру черными волосами. Диковатый, иногда подверженный приступам непонятной меланхолии, но невероятно вспыльчивый, готовый загореться от любого неосторожного слова. Конечно, он хотел превратить свою жизнь в череду приключений. Я растворил окно и высунулся наружу, чтобы поймать последние осенние лучи солнца, раздумывая, а что же сделал я со своей жизнью, застряв в конце концов на этой грязной улочке в убогой конуре, занимаясь нудной, неинтересной работой ради пропитания. Я должен был писать Лэрг, дабы восстановить утраченный мир любимого деда, – только это послужило бы оправданием прожитой жизни. Одиннадцать лет в море, годы учебы, а теперь я влачу жалкое существование, имея за душой пару фунтов.

Внизу, у подъезда, остановилось такси, из него вышел мужчина. Я смог разглядеть только его широкополую шляпу и блестящий плащ, пока он расплачивался с шофером. Мне пришло в голову, что хорошо бы в таком ракурсе написать вид лондонской улицы, но я тут же осадил себя – такую картину никто не купит. Тем временем мужчина исчез из поля зрения, и спустя несколько минут я услышал его тяжелые шаги на скрипучей деревянной лестнице. Я открыл дверь и впустил его: при ближайшем рассмотрении он оказался приземистым толстяком с маленькими поросячьими глазками на круглом лице. Одет он был как типичный бизнесмен, но сразу видно – не англичанин. Проницательные глазки тотчас же оглядели тесную студию, обшарив взглядом стены, словно надеясь что-то выведать.

– Догадываюсь, что вы художник, мистер Росс, не так ли?

– Да, резвлюсь на досуге.

Но он и не подумал улыбнуться в ответ. Его глаза смотрели холодно и отстраненно.

– У вас есть портрет вашего брата?

– Вы за тем и явились? – поинтересовался я.

Он снял шляпу, уселся на кровать, все еще пыхтя после подъема по крутой лестнице, ведущей в мансарду.

– Это долгая история.

Потемневшими от табака пальцами он пошарил в карманах плаща в поисках сигарет:

– Курите?

Я кивнул.

– Дело касается «Дуарт-Касл». Как я сказал по телефону, меня зовут Лейн, Эд Лейн из Ванкувера. Я здесь по делам – нефть, газ; наша компания устанавливает газопроводы. Говорю об этом, чтобы дать вам понять, что я имею некоторый вес в деловом мире, но сюда пришел по личному вопросу. Я расследую одну историю, имеющую отношение к семье моей жены. Завещание, знаете ли, целая куча денег… – Он перевел дух и начал рыться в кармане светлого плаща. – У меня есть фотографии. – Однако вместо того, чтобы дать мне фотографии, он затянулся и задумчиво уставился в пол. – Художник… – задумчиво протянул он, потом судорожно вздохнул, как будто на что-то решился. – Вы пишете портреты?

– Нет.

Он насупился:

– Хотите сказать, что не рисуете людей? Их лица?

– Я не пишу портреты, вот и все.

Тогда Лейн посмотрел на стол, покрутил головой, и тут взгляд его наткнулся на макет суперобложки. Кроме названия, я уже успел изобразить ряд человеческих лиц, искаженных страхом.

– Так вот же! Это то, что надо!

Его крохотные глазки подозрительно уставились на меня, словно я намеренно ввел его в заблуждение.

– Вы ведь помните брата? Не забыли, как он выглядел?

– Конечно нет. Но я не понимаю…

– Вы могли бы нарисовать его портрет?

– Разумеется.

Думаю, Лейн почувствовал, что его назойливость начинает меня раздражать, и попытался дружески улыбнуться.

– Естественно, я хочу, чтобы вы поняли суть проблемы.

– Вы говорили о каких-то фотографиях.

Лейн кивнул:

– Позже, позже. Пока вот вырезки.

Он вытащил несколько листков, скрепленных скрепками, и протянул один мне:

– Полагаю, вы их видели в свое время.

Первая вырезка, датированная 24 февраля 1944 года, оказалась из «Дейли телеграф» и была посвящена гибели крейсера «Дуарт-Касл». В ней сообщалось о прибытии в Донегал, Северная Ирландия, двух шлюпок со спасшимися членами экипажа и приводился их список, состоявший из тридцати пяти фамилий. К этой заметке была прикреплена другая, от 2 марта, с официальной сводкой о том, что «Дуарт-Касл» был торпедирован, и с именами тех, кто пропал без вести, вероятно, погиб. Ян Аласдир Росс. Я вновь ощутил то острое чувство потери, которое испытал в момент гибели брата, когда понял, что остался один на свете.

– Я прочел об этом в «Скотсмен».

– Немудрено. Все газеты писали о «Дуарт-Касл». – Лейн порылся в пачке вырезок. – Это все, что вы прочли о «Дуарт-Касл»?

– Насколько припоминаю, сводки не отличались особым разнообразием – много кораблей тонуло, да и других новостей хватало.

– Тогда вы не видели этой статьи из «Сторновей пейпэр» от 14 марта?

– Сторновей расположен на Гебридах, мне вряд ли мог попасть в руки номер тамошней газеты.

– Неудивительно: Сторновей далеко к северу, а история, о которой здесь говорится, не получила широкой огласки. Ни одна из крупных газет ее не перепечатала. Прочтите, и я расскажу вам, почему меня так интересует ваш брат.

Статья была озаглавлена «Тяжелое испытание – ужасная история спасшегося на плоту»:

«Во вторник вечером Колин Мактэвиш, семидесятидвухлетний ловец омаров из поселка Тобсон на острове Большой Бернер, вышел в море на лодке, чтобы проверить ловушки, и неподалеку от поселка Карли наткнулся на спасательный плот, затерявшийся среди скал Геодха-Кул. На плоту он обнаружил тела двоих мужчин, на первый взгляд безжизненные. Плот принадлежал крейсеру „Дуарт-Касл“, затонувшему 18 февраля в пятистах милях от Гебрид в Северной Атлантике. Таким образом, они дрейфовали на плоту двадцать два дня. Колин Мактэвиш забрал оба тела к себе в лодку и отвез их в Тобсон. Там обнаружили, что, несмотря на все перенесенные лишения, один из найденных жив. Его имя – Джордж Генри Брэддок, младший лейтенант королевской артиллерии, двадцати лет. Он не смог поведать ужасную историю своих злоключений, так как Господь милосердно лишил его памяти. Брэддок был перевезен в госпиталь в Сторновей, где его начали лечить от истощения и полной амнезии.

Мы все, однако, понимаем, как мучительно было плавание в открытом океане, на плоту, где от порывов ледяного ветра и штормовых волн они могли укрыться лишь остатками паруса, и что перенес Брэддок, вынужденный наблюдать агонию собрата по несчастью. Погибший – Андре Леру, канадец французского происхождения из Монреаля. Его похоронили на старинном кладбище на берегу залива в местечке Боста. Находка Колина Мактэвиша пополнила список спасшихся с „Дуарт-Касл“, теперь их уже тридцать шесть, и, несомненно, эта история послужит последним аккордом в трагедии корабля, на котором новобранцы из Канады направлялись на борьбу с фашизмом».

– Я не знал об этом, но не понимаю, какое отношение мой брат или я имеем к Брэддоку и несчастному Леру…

– Ваш брат был на этом плоту, когда корабль затонул.

– Да, но он мертв – какая теперь разница?

Лейн не ответил, просто протянул мне одну фотографию из конверта. На ней был изображен мужчина в светлом костюме, идущий по улице, высокий, черноволосый, с черными усами. Бросался в глаза шрам на лбу. Фотографию явно снимали на слишком ярком солнце. Лейн дал мне следующий снимок. Тот же мужчина, выходящий из машины.

– А вот здесь использовали трансфокатор.

На этот раз снимок был темнее, но на нем изображался тот же мужчина крупным планом.

– Вы не узнали его?

Лейн не сводил с меня глаз.

– Где вы это фотографировали?

– В Фамагусте, на Кипре.

– Я там никогда не был.

– Так вы не узнали его?

– Разумеется, нет. Кто он?

Лейн тяжело вздохнул, забрал у меня снимки и сам принялся их разглядывать, не скрывая недовольства.

– Понимаю, они не слишком четкие, я предпочел бы, чтобы качество было получше. Но… – Он покачал головой и запихал вырезки и фотографии обратно в конверт. – Здесь изображен Брэддок. Майор Брэддок. – Лейн внимательно посмотрел на меня. – Вы уверены, что его лицо не задевает какую-то тайную струнку вашей памяти?

Я пожал плечами, тогда он заявил:

– Этот человек не напоминает вам вашего брата? Подумайте!

– Моего брата?! – Я недоуменно уставился на него, невольно вызывая в памяти облик юного брата, его смуглое, красивое лицо. – Черт возьми, как он может быть моим братом?

Лицо, испещренное морщинами, шрам на лбу.

– Никакого сходства! Чего вы добиваетесь?

– Представьте, как бы он выглядел сейчас.

Его маленькие холодные глазки упрямо уставились на меня.

– Он мертв, – порядком разозлившись, отрезал я, мучительно пытаясь сообразить, какую грязь, какую пакость этот чертов коротышка пытается раскопать. – Оставьте прошлое в покое, все давно забыто!

– О’кей, мистер Росс, вы вольны думать, что вам угодно. Сделайте одну вещь для меня, будьте любезны. Нарисуйте портрет вашего брата таким, каким бы он был теперь, когда ему за сорок.

– Какого черта?! Ни за что! – Я отнюдь не собирался помогать кому бы то ни было ворошить давно минувшие дела.

– Я объясню вам зачем. – В его голосе неожиданно зазвенел металл. – Видите ли, я не верю, что человек, с которым я встречался в Фамагусте, Брэддок. – Лейн буквально пожирал меня глазами. – А если это не Брэддок, то кто? Вот что я хочу знать и твердо намерен выяснить.

Он покопался в нагрудном кармане и вытащил записную книжку.

– У меня есть список из пяти имен. – Лейн быстро перелистывал книжку, раскрыв ее на колене. – Пять человек, чьи личности полностью удалось установить, не считая Брэддока и Леру, двоих уцелевших, следы которых обнаружили на Внешних Гебридах. Можно с уверенностью сказать, что на плоту было семь человек, когда «Дуарт-Касл» пошел ко дну. Несомненно, их было больше, но имена семерых подтверждаются абсолютно достоверными свидетельствами. Ваш брат – один из тех семерых.

Я не мог понять, к чему он клонит. Был Ян или не был тогда на плоту, не все ли равно? В сущности, это ничего не меняет, ведь он мертв.

– Кто сказал вам? Брэддок, полагаю.

– Нет, не Брэддок. Он утверждает, будто ничего не помнит. То, что называется ретроградная амнезия, частичная потеря памяти. Очень удобно, не так ли? Нет, имя вашего брата мне назвал человек, с которым я встречался в Лионе по дороге домой со Среднего Востока, – Том Уэбстер, английский предприниматель, текстильщик. Он тогда добрался до берега в одной из шлюпок. – Лейн захлопнул записную книжку. – Я уже видел семерых из спасшихся, не считая Брэддока. Все они канадцы. Я беседовал с ними перед тем, как отправиться в Европу. Только один из них помнит, что видел плот. Он назвал мне два имени. Уэбстер указал еще три, и он был абсолютно уверен, потому что во время трагедии его смыло за борт, он некоторое время держался за плот, а потом доплыл до шлюпки. – Лейн потушил окурок. – Эти трое, которых назвал Уэбстер, – старшина корабельной полиции, второй помощник капитана и ваш брат. Я проверил личности первых двоих: ни один из них не имел оснований скрывать прошлое и пытаться изменить имя. Кроме вашего брата. Вы знали, что его конвоировали из Канады, чтобы предать суду за ряд достаточно серьезных преступлений?

– Да, но я видел его имя в списке погибших, и прошло больше двадцати лет…

– Его сочли погибшим… – Лейн намеренно подчеркнул слово «сочли»: он говорил ровным, жестким, уверенным тоном. – Ведь его тела так и не нашли, среди погибших его не опознали. И вот теперь-то я подхожу к истинной цели моего визита. «Дуарт-Касл» перевозил войска. В тот раз большинство на корабле составляли новобранцы. Сто тридцать шесть молодых ребят, только что произведенных в офицеры, и один из них – Брэддок.

И Лейн поведал мне нехитрую историю Брэддока.

Мне хотелось вышвырнуть этого человека вон… Его чудовищные фантастические предположения… Но он продолжал рассказывать своим канадским монотонным говорком с резким акцентом, а я слушал и не мог прервать его, ибо он заронил зерно сомнения в мою душу, и я, к сожалению, не лишен любопытства, этого воистину вселенского порока, источника всяческого зла.

Брэддок родился в Лондоне. Его отец был англичанином, мать – канадкой. Когда ему было два года, в 1927 году, семья переехала в Ванкувер. В 1938 году они вернулись в Англию: отец получил назначение в лондонское представительство фирмы, в которой работал. Когда через год разразилась война, Джордж Брэддок, тогда четырнадцатилетний мальчик, единственный ребенок в семье, был срочно отправлен в Канаду. Последующие четыре года он провел у тетки, миссис Эвелин Гейдж, на ранчо в северной части Британской Колумбии, в довольно-таки уединенном месте на старой тропе Карибу.

– Эви тогда только что похоронила мужа и жила в полном одиночестве среди совершенно чуждых ей мелких фермеров и ковбоев. У нее не было детей… ну, вы догадываетесь, старая история. Она стала относиться к Джорджу Брэддоку как к родному сыну, в особенности после того, как он лишился родителей. Они погибли во время бомбежки – прямое попадание в их дом. А теперь перейдем к делу. Когда юноша пошел в армию, она составила завещание, по которому оставила все ему «из любви и нежности к мальчику, который ей, как родной сын» – вот ее собственные слова. Она умерла через год в возрасте семидесяти двух лет, а завещание действительно и поныне. Старуха так и не изменила ни слова.

– И вы пытаетесь опротестовать завещание?

Куча денег, подумал я; для этого кругленького толстосума с поросячьими глазками смысл жизни, конечно, заключался в деньгах.

– А почему бы и нет? Эви – тетка моей жены, хотя и не родная, а только ранчо стоит по меньшей мере сто тысяч долларов. Понимаете, этот мальчишка даже ни разу не удосужился ей написать за все время. Адвокатам потребовалось полгода, чтобы напасть на след этого парня, ведь сначала его считали убитым…

Понемногу смысл его слов дошел до меня: раз Брэддок не писал, то они решили…

– Вам и в голову не приходило, что Брэддока, возможно, совсем не интересует ранчо в Канаде?