Текст книги "Simple Storys"
![](/books_files/covers/thumbs_240/simple-storys-21330.jpg)
Автор книги: Инго Шульце
Жанр: Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Я побежал к проводнице, спустившейся с подножки только что прибывшего поезда. Она разложила на скамейке свою черную книжицу и стала ее листать. Сначала я услышал стук каблучков японки, потом почувствовал ее руку на своем плече. Я переводил взгляд с пуговиц ее комбинезона на тоненькую книжечку-расписание; проводница же переворачивала туда и сюда страницы, качая головой. Маленькая грудь японки вздымалась и опускалась, ее животик тоже явственно вырисовывался под тонкой тканью. Если таксист уже включил счетчик, то я вел себя как дурак.
– Она может ехать со мной, – сказала наконец проводница, – в двадцать два семнадцать мы будем в Ошерслебене, она заплатит шестьдесят марок за такси и к половине двенадцатого доберется до Магдебурга. – Я перевел.
– And to Frankfurt?[7]7
А до Франкфурта? (англ.).
[Закрыть] – Проводница на мгновение прикрыла глаза, потом захлопнула черную книжечку, побежала назад к своему вагону и поставила ногу на нижнюю ступеньку лесенки.
– Ну? – Форменные брюки проводницы туго обтягивали ее короткие ноги. Я спросил японку, хочет ли она ехать. За шестьдесят марок здесь, возможно, удастся найти гостиничный номер. Она кивнула. Я поблагодарил проводницу, та схватилась за поручень у двери, подтянула левую ногу и, наклонившись всем корпусом вперед, поднялась по лесенке. Брюки, казалось, еще более увеличивали объем ее задницы.
Я спустился с японкой в подземный переход и спросил, откуда она родом.
– From Korea.[8]8
Из Кореи (англ.).
[Закрыть]
– Гослар, – вдруг осенило меня, когда мы проходили мимо расписания поездов, висевшего в зале ожидания. – The timetable of Goslar![9]9
Расписание поездов госларского направления! (англ.).
[Закрыть]
– Thank you very much,[10]10
Большое вам спасибо (англ.).
[Закрыть] – сказала она.
Удивительно, попытался я завязать разговор, что она пустилась в столь дальний путь одна. Она кивнула. Я рассказал ей, что я искусствовед и пишу диссертацию о необычных статуях Адама и Евы в хальберштадтском соборе, а потом спросил, приходилось ли ей что-нибудь слышать о Дрездене.
– Of course, Dresden.[11]11
О Дрездене, ну конечно (англ.).
[Закрыть] – Ее накрашенные губки так и остались приоткрытыми. Она посмотрела на меня и кивнула, а я придержал для нее дверь.
Когда я спросил таксиста: «Повезете эту даму в отель или меня в пансион Шнейдера?» – он только пренебрежительно вскинул подбородок и молча уселся за руль. Пансион Шнейдера находился, можно сказать, на отшибе, на другом конце города, а отель – в какой-нибудь паре сотен метров отсюда, ближе к центру. Я пошел вместе с японкой к другому такси. Водитель, совсем еще юнец, с шоколадным загаром, в коротеньких брючках, стоял, как прежде его коллега, скрестив руки на груди и прислонившись к дверце; он сказал, что номера в отеле маленькие и плохие, но меньше чем за сто марок их все равно не снимешь. А за сто марок можно уехать ой как далеко – к примеру, в Магдебург. Я перевел. Мой таксист рявкнул, что время у него не казенное. Японка сказала: «То Magdeburg».[12]12
В Магдебург (англ.).
[Закрыть] Тут молодой водитель мигом испарился из поля нашего зрения и распахнул дверцу изнутри. Японка еще раз обернулась, крикнула мне: «Thankyou very much»,[13]13
Большое спасибо (англ.).
[Закрыть] – и села в машину.
– В Магдебург! – взвизгнул мой шофер. Он даже выскочил из своей колымаги. – В Магдебург! – И брызгал слюной, как какой-нибудь провинциальный актеришка. – Такое разве что во сне приснится! – И опять сгустки его слюны разлетелись в разные стороны под световым конусом фонаря.
Я рывком распахнул заднюю дверцу, ненароком задел брюхо шофера и втиснулся на сиденье рядом со своими сумками, прижимая чемоданчик к коленям. Наши дверцы захлопнулись одновременно.
– Два дня пути! – ревел он в лобовое стекло, да так, что в кабине все звенело, потом запустил мотор и злобно вцепился в шерстяную обмотку своей баранки. – Этот недоносок получит сотню, а я – пятнадцать марок!
Я было хотел извиниться, но даже не смог раскрыть рта, потому что его авторадио внезапно грохнуло на полную мощность. Маленький вентилятор подрагивал на приборной доске. Уже в следующее мгновение я сообразил: мы едем не к пансиону Шнейдера. Уж что-что, а здешние улицы я знал как свои пять пальцев.
Мы теперь мчались еще быстрее, шины шуршали по булыжнику мостовой. Потом машина рванула вправо, и я стукнулся головой о стекло. Никаких уличных фонарей больше не было. Я соскользнул пониже, раздвинул ноги, колени мои уперлись в спинку его сиденья. Сразу же после этого машина как бы осела – раз, и потом еще раз, – мы съехали на проселочную дорогу.
Мне пришло в голову, что японку надо было отправить в Гослар или в Брауншвейг, это вышло бы дешевле, чем в Магдебург, и там лучше обстоит дело с транспортом. Или пригласить ее в свой пансион и спросить там, не найдется ли у них приличной комнаты для японки. И вообще я веду себя как идиот. Лишил своего таксиста возможности получить плату, равную двухдневному заработку, не говоря уж о том, что не послал никакого опровержения в полицию, даже не попытался этого сделать, а просто за здорово живешь отдал им свои водительские права. Я мотаюсь по всей стране с нашими сумками для отпуска и продаю чудодейственную водичку, в то время как моя жена осваивает велосипед, чтобы ездить на нем за покупками, и приносит домой из библиотеки устаревшие учебники французского языка. На те деньги, которые ее родители присылали для Тино, мы оплачивали наш лотерейный абонемент. И при всем этом я готов в любой момент изменить своей жене с первой попавшейся японкой. Кто знает, что я еще способен натворить в ближайшие часы, дни или годы.
Я догадывался, что затеял водитель, но сопротивляться мне не хотелось. Он-таки был прав! Он имел тысячу оснований, чтобы вышвырнуть мой труп вместе с бутылочками в ближайшую канаву.
Внезапно мы остановились. В свете фар я прочитал надпись: «Пансион Шнейдер». Музыка смолкла, над моей головой зажглась лампочка.
– Двенадцать двадцать, – сказал шофер.
– Тринадцать, – сказал я.
Он поднес к свету длинный кошелек, из тех, какие бывают у кельнеров, с новенькими бумажками, а в правой руке держал мою сотню.
– Что, фонари сдохли? – спросил я. На улице была тьма, хоть глаз выколи. Он передал мне назад пачку десяток и отсчитал в руку семь монет по одной марке.
– Спасибо, – сказал я и засунул всё в нагрудный карман. Он наблюдал за мной в зеркальце. Я показал на цветное фото, которое свисало с вентиляционной решетки. – Это ваша жена – та, в бикини? – Рамочка была выпилена лобзиком.
– Послушайте, – сказал он, – вы же уже расплатились. Ну так вылезайте.
Я выволок из машины обе сумки. Коленом захлопнул дверцу и шаг за шагом преодолел расстояние от такси до подъезда, потом шагнул в сторону – из-за собственной тени я не видел кнопку звонка – и осторожно поставил сумки на землю. Свет фар скользнул по двери, задержался на пороге, вильнул в сторону и светлой полосой промелькнул вдоль улицы. В какой-то момент я еще раз услышал радио.
Я нащупал звонок и споткнулся о сумки. Что-то угрожающе звякнуло. Но я не упал. Я устоял на ногах, застыв почти без движения, и только слегка качнулся вперед. Рядом со мной что-то пошорхивало с короткими интервалами. Мышь, наверное, или птица. Пансион Шнейдера будто расплылся в темноте. Даже на фоне неба не вырисовывались контуры его крыши. Я сделал неосторожное движение, и бутылочки с образцами «UNIL-290» звонко стукнулись друг о друга. Стоило мне пошевелить пальцами в ботинке или немного приподнять пятку – да даже просто переместить вес тела с одной ноги на другую или слегка согнуть колено, – и я вновь слышал этот звон.
Глава 5 – Перелетные птицы
Лидия рассказывает о д-ре Барбаре Холичек, которая утверждала, что сбила на дороге барсука. Долгая беседа о животных. Место происшествия. Загадочный – без барсука – конец.
Сегодня понедельник – собственно, выходной. Но в пол-одиннадцатого я должна провести по музею седьмую экскурсию. Хуже школьников ничего не бывает. Я устала. Ханни, моя начальница, заходит ко мне, оставляя дверь открытой.
– Фрау доктор Холичек сбила на дороге барсука, – говорит она. Появляется маленькая женщина лет тридцати с небольшим, с длинными волосами, в темно-синей юбке и сером джемпере, остается стоять в проеме дверной рамы и постукивает по ней пальцем.
– Холичек, – представляется она, не поднимая глаз. – Это я сбила барсука.
– Лидия Шумахер, – Ханни кивает на меня, – наш препаратор.
– Здравствуйте, – говорю я и встаю со стула. Рука у нее холодная. – Зверька вы привезли с собой?
Фрау Холичек трясет головой, достает из пакетика розовый одноразовый платок и, отвернувшись, сморкается.
– Нет, не привезла.
– Взрослый зверь?
– Да, – она кивает. – Он так сильно пах, лесом. А его передние лапки были такими… – Она прижимает ладони тыльными сторонами к щекам, и ее пальцы шевелятся, будто пытаются отстранить что-то.
– Это точно барсук? – спрашиваю я. Ханни, которая уже почти уселась на мой письменный стол и согнутым указательным пальцем поглаживает по голове чучело славки, закатывает глаза.
– Он еще дергался, – говорит д-р Холичек.
– В конце концов, нужен нам барсук или нет? – нетерпеливо кричит Ханни.
– Ну, в общем-то да, – отвечаю я. – Барсук, конечно, нам нужен.
– Так вот перед поворотом на Борну лежит один такой. Фрау д-р Холичек торопится. Может, ты бы взглянула на него и прихватила с собой, если с ним все о'кей?
– А как же экскурсия?
– По-моему, выбирать тут особенно не из чего, – говорит Ханни и опять бросает на меня свой красноречивый взгляд, продолжая поглаживать славку. Фрау д-р Холичек еще раз сморкается и пытается улыбнуться. Бормочет: «Выходит, он погиб не совсем зазря», – и отбрасывает назад волосы.
В машине, темно-синем «гольфе» с тремя дверцами, я сразу ударяюсь коленом о бардачок. Фрау Холичек наклоняется вперед, нащупывает под сиденьем рычаг и случайно дотрагивается до моей пятки.
– Подвиньтесь, – командует она. С зеркальца заднего вида свисает красное ароматическое деревце. Она с некоторым усилием поворачивает ключ зажигания.
– Ханни рассказала мне о последнем музейном барсуке. Как это у вас додумались вытащить вилку холодильной камеры из сети! Кто так делает? Это ж надо быть полным дураком!
– Возможно, кому-то понадобилась розетка, чтобы включить пылесос, – говорю я.
– И как потом выглядел барсук? Как вы его вообще достали?
– Я снова включила камеру, – объясняю я, – проветрила комнату и в следующий раз открыла камеру только через неделю. Думала, будет хуже.
– С меня бы и этого хватило!
Мы сворачиваем на шоссе, по-прежнему перемывая косточки тем безмозглым типам, которые работают в фирмах по уборке помещений и в охранных агентствах.
Ее машина кажется совсем новой. Никакой грязи, нигде ни пылинки. Я спрашиваю, какой она доктор.
– Я работаю в «Дёзене». Я как раз туда ехала – и тут он… Я не знаю, что значит «Дёзен».
– Психиатрическая больница, – поясняет она. – В общем, я врач-невролог. А вы нездешняя?
Я ей рассказываю, что живу в Альтенбурге всего два года. После смерти д-ра Герне освободилось место музейного препаратора, а я хотела найти какую-нибудь постоянную работу – все равно где.
– Люди делятся на городских и деревенских, но, видно, имеются еще и такие, что предпочитают жить в маленьких городках, – изрекает она.
– Может, я городская, – говорю я, – а может, и деревенская.
У светофора перед фабрикой игральных карт д-р Холичек притормаживает. Потом мы мчимся вверх по Лейпцигскому автобану.
– Вы всегда этим занимались? Я тоже когда-то хотела иметь дело с животными.
– И что же? – спрашиваю я.
– У моих родителей была «шкода» с красивой обивкой на сиденьях, из бежевого меха, синтетического, разумеется. Наша походная аптечка упала туда, а солнце пекло сквозь стекла как бешеное. Пластмасса размягчилась, и, когда мы сели в машину, матери пришлось отдирать аптечку от заднего сиденья. Когда я хочу нагнать на себя ужас, мне достаточно просто вспомнить об этом – о деформированной серой коробке с прилипшими к ней клочьями меха. Мне тогда было четырнадцать, и я никак не могла успокоиться. Мать думала, я просто выпендриваюсь, добиваясь, чтобы мне позволили сесть впереди, рядом с отцом. Но после того случая уже и речи не могло быть о том, чтобы я связала свою жизнь с животными. – Рассказывая, она смотрит на меня, а не на дорогу.
– Я что-то не понимаю, – говорю я.
– Если ты до такой степени брезглив… А кроме того, я боюсь собак. Вот птицы мне нравятся, crimson rosettа,[14]14
Вид попугаев с бордово-синим оперением
[Закрыть] например, или kookaburra,[15]15
Вид зимородка.
[Закрыть] или wren.[16]16
Крапивник (англ.).
[Закрыть] Вы таких знаете?
– Все австралийские, – говорю я.
Она кивает.
– А у вас самой домашние животные есть?
– Нет, – говорю я и рассказываю ей, что моей матери вечно всучивают бездомных котов, которые все самое позднее года через два погибают. – Либо от крысиного яда, либо из-за болезни почек, либо попадают под машину. Потом мать целую неделю ежедневно звонит мне и клянется, что уж теперь будет держаться твердо и никаких котят не возьмет. Однако услышав от нее в очередной раз, что, мол, кошек ведь никто не спрашивает, хотят ли они рождаться на свет, я понимаю: все разговоры на эту тему бессмысленны.
– А знаете, наш сосед нашел чайку со сломанным крылом и отнес ее к ветеринару, – говорит д-р Холичек. – Тот сразу, безо всяких вопросов, сделал ампутацию. Но на что годится птица с одним крылом? Зоопарк на острове не берет покалеченных животных. И вот теперь эта чайка прыгает у него по двору, разрыхляет землю и жрет что ни попадя – как свинья. Когда она оттопыривает крыло – а с другой стороны у нее ничего нет, – я каждый раз думаю, что сейчас она опрокинется на бок. Ну и хороша она жрать! А вот гигантские ящерицы не только жрут все подряд, но способны переваривать даже копыта. После них остается только известь, ничего больше, чистая известь. С ума сойти, верно? У вас дома нет гигантских ящериц?
– Нет, – говорю я.
– Зверей не следовало бы держать взаперти, – говорит она. – Если даже дельфины начинают кусаться… и все из-за стресса. Животные, как люди, а значит, с ними и обращаться надо, как с людьми. Они точно так же, как люди, могут тебя разочаровать. И между собой они ведут себя, как люди – эгоистично и беспощадно. Вы читали о храмовых павианах? О том, что у них происходит? Их самки рожают детенышей недоношенными, потому что вожак стаи все равно закусает до смерти всякого новорожденного, который родился не от него. Вожак хочет распространять собственные гены. И только. Все в жизни основывается на эгоизме.
– Вас это удивляет? – спрашиваю я.
– Так, во всяком случае, было написано в «Шпигеле», – говорит она. Ее рука, лежащая на рычаге передач, дрожит. Мы ждем у светофора около строительной площадки перед поворотом на Требен. Ветрено. Освещение за окном такое, какое обычно бывает во второй половине дня. Д-р Холичек чихает. – Извините, – бормочет она и чихает снова. На лобовом стекле остается пара крохотных капелек. Или, может, они снаружи – следы от удара камнем или от насекомых. Она ощупью ищет на заднем сиденье носовой платок. Машина перед нами трогается. А ей нужен носовой платок.
– Что это за птичка была на вашем столе?
– Славка, – говорю я и смотрю на часы. Школьники, наверное, как раз сейчас вваливаются в музей.
– Славка? – Д-р Холичек слишком разогналась и теперь вынуждена притормозить. – Та самая птица, которая опорожняет кишечник на лету? Она ведь скрывает в себе чудесный механизм поддержания оптимального состояния. За раз поглощает столько пищи, что по весу это составляет восемьдесят процентов всего ее организма, и тут же снова от нее избавляется. Славка – да, думаю, это именно она. – Мы едем первыми в длинной колонне автомобилей, которая выстроилась за пустым фургоном для перевозки скота. – Но что я по-настоящему хотела бы знать, это как функционирует «интегральная система ориентации». Как птицы могут снова находить тот самый куст, который попался им в прошлый раз? Береговые ласточки, например, пролетают в год по четыре тысячи километров. А золотому зуйку нужно всего сорок восемь часов, чтобы добраться от Аляски до Гавайев – фактически один уик-энд!
Далее д-р Холичек плавно переходит к проблемам потепления земли, повышения уровня моря, запустения мест птичьих стоянок, убывания корма и смещения времен года.
– Мягкие осени передвинули стрелки на биологических часах птиц. Птицы теперь отправляются на свои «зимние квартиры» дней на десять-четырнадцать позже, чем раньше. А это значит: когда они прилетят, на их стоянках все уже будет съедено. Правда, некоторым пернатым, – продолжает она и снова тянется за носовым платком, – хватает нескольких поколений, чтобы приобрести наследственное знание о новых стоянках и маршрутах перелета. Некоторые уже сейчас зимуют в Южной Англии – вместо того чтобы лететь в Португалию или Испанию. У большинства черных дроздов, например, вся путаница, связанная с перелетами, уже ликвидирована.
Д-р Холичек – единственная в нашей колонне, кто при желании мог бы обогнать перегородивший дорогу «Long vehicle».[17]17
Длинный фургон (англ.).
[Закрыть]
– Но хуже всего, – говорит она, – когда соловьи или иволги прилетают на свое прошлогоднее гнездовье, а там лучшие места уже давно заняты самыми обычными птицами, которые агрессивнее перелетных и в отличие от них не истощены.
Фургон, который едет впереди нас, останавливается сразу за Сербицем. Д-р Холичек начинает рассуждать о попытках скрещивания оседлых и перелетных птиц. Я открываю окно. Водители, которые следуют за нами, один за другим выключают моторы. Встречный поток машин безостановочно проносится мимо. Солнце, только что проглянувшее из-за туч, слепит глаза.
Когда мы снова трогаемся, у нас в хвосте оказывается машина с синей мигалкой. Полицейские делают знак, чтобы мы не задерживались.
– Опять авария, – говорю я. Но, проезжая мимо оцепленного места, мы видим только «скорую помощь» – пострадавшей машины нет. Д-р Холичек говорит:
– Между прочим, семьдесят процентов гнездящихся у нас птиц уже занесены в Красную книгу.
Не давая сигнала о повороте и не притормаживая, она сворачивает налево, на проселочную дорогу, и останавливается. Теперь рассказ ее переключился на бабочек, миграцию которых можно наблюдать лишь раз в тридцать лет. Я перебиваю ее и спрашиваю, как насчет барсука. Д-р Холичек сморкается, отщелкивает ремень безопасности, вынимает ключ, вылезает и, не сказав ни слова, куда-то бежит. Я следую за ней по пятам в направлении полицейской машины, в кармане моей юбки – сложенный полиэтиленовый пакет. На ходу натягиваю резиновые перчатки.
Д-р Холичек при каждом порыве ветра отворачивается и наклоняет голову набок, как будто ее дернули за волосы. Она быстро переходит дорогу, пробираясь между двумя поравнявшимися с ней машинами, и, очутившись на другой стороне, бежит дальше. Я замешкалась и теперь пытаюсь по крайней мере не упустить ее из виду.
Полицейский идет ей навстречу, раскинув руки. Они останавливаются, чуть не столкнувшись лбами, видимо, д-р Холичек все еще надеется его обойти. Оба говорят одновременно.
Мимо медленно проезжает автофургон. Я с грехом пополам соединяю в слова синие буквы, разбросанные по белому фону: «Торговое объединение ПЛЮС»; и потом, ниже: «С нами будешь классно жить, но и денежки копить». Выхлопная труба обдает меня удушливым газом.
Д-р Холичек стоит скрестив руки. Полицейский смотрит на ее грудь. Они продолжают о чем-то спорить, и внезапно оба бросают взгляд в мою сторону.
Их на минуту заслоняет от меня еще один автофургон с прицепом.
Когда обзор вновь открывается, полицейский уже один, покусывает нижнюю губу. И смотрит, как я стягиваю с рук перчатки. Потом лениво бредет назад, к машине с синей мигалкой, больше не оборачиваясь.
Д-р Холичек опять убегает от меня, но сейчас ветер дует ей в спину. Она почему-то обхватила себя за локти. Я зову ее. Она не реагирует и скрывается за ближайшим автобусом.
Возвращается прихрамывая. Ее правое колено разбито. Стоя передо мной, она проводит руками по лицу, откидывает назад волосы.
– Он утверждает, будто тут ничего нет. Я настаивала, чтобы он меня пропустил. Он говорит, они обыскали весь кювет и откос, и если бы барсук лежал здесь, они бы его нашли. Но барсук был действительно мертв, вы понимаете, он дергался, а потом умер.
Я спрашиваю, что с ее коленом.
– Он был мертв, – повторяет она. – Полицейские никого не пускают, никого. А если найдут что, то позвонят в музей. Непременно позвонят. Если же нет, нам придется вечером еще раз приехать сюда или после полудня, когда все здесь закончится, когда они это – уберут.
– Уберут что? – спрашиваю я.
– Они не дают никаких объяснений, абсолютно никаких.
– Давайте-ка теперь я поведу машину, – говорю я и подставляю левую руку, чтобы д-р Холичек могла за нее держаться. Кто-то дважды сигналит. Мы не смотрим в ту сторону.
– Спорим, они позвонят еще раньше, чем мы доберемся до музея? – Желтый брелок с ключом от машины воспроизводит надпись на дорожном щите: «Следующие 15 км – коалы». Я открываю для д-ра Холичек боковую дверцу. – Они позвонят в ближайшие несколько минут, я вам гарантирую, и Ханни не будет знать, куда мы подевались, небось подумает: завернули в хорошее местечко и развлекаемся, вместо того чтобы искать барсука. Вот увидите, у вас еще будут с ней неприятности. Но я ей все объясню. Это никуда не годится, чтобы так отшивали людей. И отшивают-то всегда одни и те же! – Д-р Холичек чихает и вытирает нос тыльной стороной ладони. – Только потому, что этот полицейский такой тупица, у вас, может, будут неприятности. Им только дай повод – они рады показать свою власть.
Я чуть опускаю спинку и включаю мотор. Д-р Холичек хватается за рычаг под своим сиденьем и надолго застывает в такой позе. Ее колено кровоточит.
– Браслетка от часов, – говорит она, – за что-то зацепилась. Вы не поможете?
Она не двигается. Так и сидит, нагнувшись вперед, держа руку под сиденьем. Я не глядя нащупываю ее запястье, нечаянно задевая и икру. Я понятия не имею, как освободить ее руку. Ищу застежку браслета. Д-р Холичек, видно, полностью положилась на меня. Я пытаюсь повернуть ее кисть. Колготки на ней в таком виде, что их можно спокойно выкидывать. Я наклоняюсь ниже, моя голова чуть ли не ложится на ее бедро. При этом я снизу от приборной доски смотрю в окно. Машины не попадают в поле моего зрения. Я вижу только брезентовые навесы грузовиков и над ними – затянутое тучами небо.
Внезапно ее рука оказывается свободной. Я выпрямляюсь. Давешняя «скорая помощь» медленно проезжает мимо нас уже с выключенной мигалкой.
На обратном пути я все время слежу за тем, чтобы не приближаться ни к краю дороги, ни к разделительной полосе. Мои руки держат руль в точности так, как нас учили в автошколе: «без десяти минут два», то есть справа и слева они лежат примерно на половине высоты верхнего полукружия.
Перед первым перекрестком со светофором я останавливаюсь, потому что фрау Холичек на мои вопросы не отвечает. Я не знаю, куда ехать дальше. Наконец она неуверенно называет свою улицу и номер дома.
– Это на канале? – спрашиваю я.
Мне удается припарковаться перед ее подъездом. – Приехали! – говорю я и выключаю мотор. Я нарочито долго вожусь в кабине, возвращаю спинку в прежнее положение, поправляю зеркальце заднего вида, вытаскиваю ключ. И спрашиваю, не плохо ли ей. Я вижу в зеркальце двух парнишек со школьными портфелями, слышу их шаги по асфальту. Они обходят нашу машину, один справа, другой слева. И бегут опять рядом, на ходу оборачиваясь на нас. Я еще какое-то время сижу рядом с фрау Холичек. Потом говорю, что мне пора. Вылезаю, жду еще минутку и наконец захлопываю дверцу.
Перед нашим музеем бушует седьмой класс. Учитель и Ханни беседуют у кассы.
– Вы знакомы? – спрашивает Ханни, переводя взгляд с него на меня и обратно.
– Бертрам, – представляется он. Мы быстро протягиваем друг другу руки. Ребята натаскали грязи – листья прилипли к полу даже в выставочном зале. Перед витриной с «крысиным королем»[18]18
«Крысиными королями» (от фр. выражения «rouet de rats», «колесо из крыс», неправильно истолкованного как «roi de rats», «король крыс») называют группы из нескольких, живых или мертвых, крыс, хвосты которых по непонятной причине завязались в один общий узел. Такие находки известны с древних времен; одна из них действительно хранится в альтенбургском Мавританеуме (музее природы).
[Закрыть] лежит надкусанное яблоко. Поднимаясь по лестнице, я слышу, как в моем кабинете звонит телефон. Когда я добираюсь до него, он уже молчит. Я выдергиваю штекер и сажусь к препараторскому столу перед чучелом славки.
Ханни подходит и останавливается у меня за спиной. Она – единственная из музейщиков, кто никогда не стучит, прежде чем войти. Она снимает у меня с плеч жакет и начинает массировать мне шею. Ждет, наверно, особой благодарности за то, что опять провела мою экскурсию.
– Голова все еще болит? – спрашивает Ханни. Ее большие пальцы сильнее надавливают на основание моего позвоночника, потом скользят вверх и разбегаются в стороны, по плечам. На ее правом указательном пальце я замечаю воспалившийся ноготь.
– Неужели ты не можешь сходить к маникюрше? – спрашиваю я. Смешно, что такая женщина, как Ханни, постоянно калечит себе ногти. Она глубоко вздыхает, чтобы показать, как я ее достала и как ей неприятно, что придется-таки выставить меня вон – не в этом году, так в следующем, или через два года. Она не только моя начальница, но еще и работает здесь дольше меня и к тому же имеет ребенка – дочку.
– Ну и где же барсук? – спрашивает она. Я слышу стук ее каблучков по кафельному полу.
– Я не знала, что вы знакомы, – говорю я.
– Я хотела сделать тебе приятное. Она что, на тебя взъелась? – Пальцы Ханни шевелятся в кармане халата. Косточки на руке, по которым она определяет, сколько дней в том или ином месяце, ясно вырисовываются под тканью. Гомон школьников затихает вдали. – Здесь все друг с другом знакомы. Так уж повелось. Между прочим, тебе сегодня без конца названивает твой Патрик. – Она делает пару шагов к двери. – У тебя что, хронический недосып?
– Ты никогда не скучаешь по прежним временам? – спрашиваю я.
– А это тут при чем? Над тобой-то пока не каплет! – совершенно спокойно говорит она. И тут же взрывается гневным криком, когда я пытаюсь ей возразить: – Боже мой, Лидия! От тебя вообще ничего не требуется, кроме разве что парочки чучел. Самое худшее, что с тобой может случиться, это что придется провести школьную экскурсию, или вырубят электричество, или кто-нибудь выдернет из сети вилку холодильника. Тебе не надо даже заботиться о ребенке, даже от этого ты свободна! – Ханни, повернувшись ко мне спиной, поспешно сует в рот сигарету и выпускает колечко дыма в потолок. – Так что с барсуком?
Я нащупываю в кармане жакета ключ от машины. – Вот, забыла отдать, – говорю я и поднимаю желтый брелок с ключом вверх, как будто могу этим что-то доказать.
Ханни не смотрит на меня, даже ни разу не оборачивается. Просто выходит из комнаты и спускается по лестнице вниз. При каждом шаге ее рука постукивает по деревянным перилам. Ханни бурчит что-то неодобрительное в мой адрес. Я не могу разобрать, что именно она говорит, хотя она оставила дверь открытой. Я надеваю жакет, кладу ключ от машины на стол рядом с чучелом славки, придвигаюсь поближе и вновь принимаюсь за прерванную работу.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?