Текст книги "Ной. Всемирный потоп"
![](/books_files/covers/thumbs_240/noy-vsemirnyy-potop-79141.jpg)
Автор книги: Иосиф Кантор
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 7
Иафет
В утро, когда поглазеть на строительство ковчега собралось особенно много людей, Ной решил обратиться к ним с речами, пусть даже то было и в ущерб работе. Можно после приналечь, чтобы сделать столько, сколько собирался, но нельзя упускать такого случая.
Когда-то Ной имел обыкновение говорить то, что хотелось сказать, на рыночной площади, где в слушателях никогда не было недостатка. Но потом по приказу старосты, а то и самого правителя, стражники начинали теснить Ноя, стоило ему остановиться и призвать своим обычным призывом: «Слушайте, добрые люди». Иногда они теснили не очень рьяно и довольствовались тем, что Ной умолкал, но бывало и так, что награждаемый тычками и тумаками, Ной был вынужден отходить на сотню локтей от площади. В такие моменты он молил Бога только об одном – чтобы не оказалось поблизости никого из сыновей. Увидев, как грубо стражники обращаются с их отцом, сыновья бы неминуемо бросились бы на защиту, то есть затеяли бы драку, исход которой был предрешен заранее. В лучшем случае дело закончилось бы свирепым избиением, о худшем же исходе не хотелось и думать. Правитель свиреп, и слуги его не отличаются добросердечием, тем более что по установленным законам со стражников не взыскивают за смерть преступников и всех тех, кого можно назвать смутьянами. Стать смутьяном просто, очень просто, достаточно одного косого взгляда или неосторожно оброненного слова. Или лицо чье-то может не понравиться стражнику, и он с криком «Да живет наш правитель Явал вечно!» направит свое копье против совершенно невинного человека. Известно же – каков хозяин, таковы и собаки, сторожащие его имущество. От смоковницы не родятся финики, а от финиковой пальмы – смоквы. Сам Ной никогда не противился стражникам и прочим воинам правителя и даже с увещеванием к ним не обращался. Что толку увещевать свирепого зверя? Только лишний раз укусит он в ответ на увещевание.
Время шло, стражники становились все грубее и грубее. Ной понимал, что стражники, как и их хозяева, ждут от него только повода для расправы, и старался ничем их не задевать. Но в месте строительства Ковчега стражников не было, и никто не мог помешать Ною сказать то, что скопилось у него на душе. Опять же, рядом был Ковчег, чье величие уже можно было оценить по длине и ширине. Высота Ковчега пока еще была невелика, строился самый нижний ярус для возведения которого требовалось трудов больше, нежели для двух других.
В глазах собравшихся Ной заметил больше любопытства, нежели насмешливости, и это ободрило его и укрепило в намерении сказать слово. Попросив работавших на строительстве продолжать работу, Ной вышел перед Ковчегом, поднял руки, приветствуя собравшихся и сказал:
– Добрые люди! Хорошо, что вы пришли сюда! Даже если вы пришли не по зову сердца, а просто из-за любопытства, то все равно это хорошо. Вы – мои гости и…
– Гостей встречают не речами, а угощением! – выкрикнул кто-то невидимый за стоявшими в первых рядах.
Собравшиеся дружно захохотали, выражая согласие со сказанным. Слышать смех их Ною было обидно. Укор, высказанный не к месту, можно назвать оскорблением. Угощение гостям предлагается в доме, и Ной никогда не отступал от законов гостеприимства, но сейчас слово «гости» было сказано им больше в переносном смысле, нежели в обычном. Он хотел сказать: «Вы – мои гости, и нет у меня никого дороже вас». Далее Ной намеревался сказать о Ковчеге, не открывая своего разговора с Богом, а после призвать людей открыть свои сердца добру…
Люди смеялись. У одних выступили на глазах слезы, другие, сгибаясь, хлопали себя ладонями по бедрам, третьи трясли соседей за плечи… Сыновья Ноя дружно, как один, обернулись на шум, но отец взмахом руки велел им вернуться к работе.
Ной был не из тех, кто привык отступать от своих намерений. Он выждал немного, давая людям возможность как следует посмеяться, и подумал, что и в плохом может быть сокрыто хорошее. Пусть пришедшие (называть их «гостями» уже не хотелось даже про себя) смеются, смех смягчает сердце. Но горечь продолжала копиться в душе, особенно, когда некоторые из смеявшихся начали показывать на него пальцем, и потому Ной отыскал в толпе одного, который не смеялся, и начал говорить, будто обращаясь к нему одному. Не смеялся гончар Авия. Он не просто не смеялся, но и отошел немного в сторону от смеющихся, словно желал показать, что совершенно не разделяет их мнения.
– Я бы и сам посмеялся бы над собой, но у меня нет времени, – начал говорить Ной. – Работы много, и если кто-то хочет принять участие в строительстве, то это можно. Я плачу каждому…
– Проповедями! – крикнул каменотес Седон, и смех зазвучал еще громче.
Ной пытался говорить дальше, но даже сам не слышал своего голоса – таким громким был смех. Встретившись взглядом с Авией, Ной покачал головой, выражая свое удивление происходящим, а затем вернулся к работе – взял мерную бечеву и стал отмерять ей на досках требуемую длину. Отмерив, он процарапывал черту шилом. Торговец Атшар дергал себя за бороду, когда клялся, что даст доски одинакового размера, но клятвам торговцев верить нельзя – одни доски оказались короче, другие длиннее, а Атшар был при деньгах и при бороде, которую по правилам, как не сдержавший клятвы, должен был остричь. Сим ходил к Атшару и стыдил его, но Атшар разводил руками и сваливал вину на нерадивых слуг. Доски, конечно же, не обменял, обещал только скидку на следующую партию.
Работа увлекла Ноя настолько, что он не слышал происходящего за его спиной. Обернулся он только на крик Иафета.
– Неразумные! – кричал, обращаясь к толпе, младший сын. – Что вам тут – представление бродячих кривляк? Если вам нечем занять себя, то возьмите и помогите нашему делу. А если не желаете помочь, так хотя бы не мешайте! Зачем вы собрались здесь? Кто вас сюда звал?
Из толпы полетели камни. Один из них, небольшой, но острый, попал в лоб Иафету и рассек кожу. Хлынувшая из раны кровь, начала заливать глаза. Иафет закрыл лицо ладонями. Сим, Хам и поденщик Росам, дальний родственник Шевы, жены Иафета, перехватили свои топоры поудобнее и приблизились к толпе. Лица их выражали суровую решимость. Все остальные прекратили работу и принялись наблюдать за происходящим. Кое-кто из толпы начал засучивать рукава, готовясь к драке. В воздухе мелькнуло еще несколько камней, но ни один из них, к счастью, ни в кого не попал.
Ной поспешил вмешаться, чтобы предотвратить столкновение. Он подошел к Иафету, продолжавшему закрывать лицо свое, обнял его за плечи и громко сказал:
– Что сделали мы, чтобы кидать в нас камни? Люди, изгоните зло из ваших сердец и живите по законам добра и любви! Если мы и наше дело вам не по душе, то просто уйдите и не смотрите на нас. Если хотите – смотрите, но не бросайте камни и не делайте другого зла!
– Безумец! – послышалось в ответ. – Что ты затеял?! Опомнись!
– Мы строим Ковчег! – ответил Ной. – Это уже всем известно, что мы строим Ковчег!
– Зачем?! – выкрикнул кто-то. – Кто приказал тебе его строить?! Построил бы лучше хлев или амбар!
– Так велит мой долг! – ответил Ной. – А хлев у меня уже есть и амбаров достаточно, новых не требуется.
– Безумец! – ответила толпа и снова рассмеялась.
Ной ничего не ответил. Ожег взглядом Сима, Хама и Росама, предостерегая их от кровопролития, а затем попросил Иакова отнять от лица руки. Когда тот подчинился, Ной начал отирать кровь полами своей одежды. Иафет дрожал мелкой дрожью – непонятно было. Плачет ли он от обиды или же дрожь есть проявление гнева, Ной не понял, но уточнять не стал. Отер, обнял еще крепче прежнего и стоял так, глядя на толпу.
Камней больше не кидали, и это не могло не радовать. А еще толпа начала понемногу редеть. Сим отложил топор, подошел к отцу и брату, взял Иафета за руку и увел к роднику умываться. Кровь на ране уже запеклась, шел Иафет ровно, ноги ставил твердо, из чего Ной заключил, что рана его не опасна и порадовался.
Хам и Росам смотрели то на толпу, то на Ноя.
– Работайте, – сказал им Ной, – много еще работы. Они послушались и вернулись к работе.
Гончар Авия стоял на прежнем своем месте и закрывал глаза рукой, выражая тем самым свое отвращение к происходящему. А, может, он плакал от увиденного и не хотел показывать слезы на глазах своих.
Откуда-то сзади, из последнего ряда (осталось уже около полусотни человек, не больше), вдруг вышел торговец Элон, одетый в богатые красные одежды и перепоясанный чеканным поясом из редкого металла кумш. Это было удивительно, потому что Элон по богатству и положению своему привык быть в числе первых, а тут вдруг стоял среди последних. Ной подумал, что за спинами других Элона заставили держаться обстоятельства, а именно – он подстрекал других и потому прятался, ибо подстрекают всегда скрытно, не выходя из тени. Да, Элон не из тех, кто способен открыто повести других за собой, к тому же и поводов для открытых нападок на Ноя у него не было.
Каменотес Седон посторонился, пропуская Элона вперед, но тот, не удовольствовавшись этим, грубо толкнул его рукой. Выйдя вперед всех, Элон подбоченился, выпятил брюхо и громко спросил:
– Ной, что ты строишь?!
Спрашивал требовательно, как старший спрашивает с младшего, а не как равный с равного.
– Ковчег! – так же громко ответил Ной.
– Ковчег! – повторил Элон, выпячивая нижнюю губу, что должно было означать презрение. – А я вот думаю, что ты строишь не ковчег!
– Что же я строю? – несмотря на драматизм ситуации, Ной не смог удержаться от улыбки, которая заставила Элона побагроветь от ярости.
– Дворец! – выкрикнул он и огляделся по сторонам, словно проверяя, какое впечатление произвела его догадка на окружающих.
– Дворец?! – изумился Ной, всплескивая руками. – Если это дворец, тогда я – правитель Явал! Где ты увидел дворец, Элон?
Гончар Авия, услыхав такой разговор, отнял руку от глаз и с интересом уставился на то, что уже было построено от Ковчега.
– Мои глаза видят то, чего не видят другие! – многозначительно и с угрозой ответил Элон. – Они видят, что ты возомнил себя равным правителю нашему Я валу, да правит он вечно! А еще они видят, что ты хочешь иметь дворец из дворцов, поражающий воображение своими размерами! Меня тебе не обмануть, Ной!
– Это будет Ковчег, – повторил Ной и хотел уже вернуться к работе, но Элон громко рассмеялся и предложил:
– Давай побьемся о заклад, что это будет дворец! Чем ты готов пожертвовать?
– Я не могу биться о заклад, потому что это означало бы просто ограбить тебя, – ответил Ной. – Я знаю, что я строю, а ты только догадываешься. Как мы можем биться о заклад, да и, к тому же, я не люблю споров.
– Ты боишься! – проревел Элон, оборачиваясь назад. – Люди! Вы все видели! Ной побоялся побиться со мной о заклад! Если он так уверен в своей правоте, то почему он боится поставить на это что-то из своего имущества? Правый всегда желает биться о заклад!
– Подлый, а не правый, хотел сказать ты! – выкрикнул издалека возвращающийся от родника Иафет. – Что ты пристал к моему отцу со своим закладом, Элон?! Тебе не терпится с кем-то поспорить?! Ищи спорщиков в другом месте!
– Кто ты такой?! – возмутился было Элон. – Мальчишка, а вмешиваешься в разговор взрослых…
Сим, шедший позади брата, обогнал его и быстрым шагом устремился к Элону.
– Некогда мне! – поспешно объявил Элон. – Дел много!
Он уже не толкался, а лавировал между стоявшими. Был Элон – и нет его, исчез. Сим на ходу развернулся и пошел к той доске, которую оставил не прибитой. Иафет тоже направился к Ковчегу.
Ной посмотрел на поднимающееся к зениту солнце.
– Твой дворец будет до неба?! – крикнул каменотес Седон.
Испытав унижение от Элона и будучи не в силах ответить ему тем же, Седон по обычаю недостойных людей, поспешил унизить кого-то другого.
Ной не стал ничего отвечать. Он развернулся и пошел помочь Иафету, который волоком тащил к ковчегу сразу две доски.
Иафет молча остановился, давая отцу возможность ухватиться за другие концы досок, а затем молча пошел вперед. В другое время он непременно бы сказал что-то. «Благодарю за помощь, отец» или «Не утруждай себя, отец, я сам справлюсь». Или хотя бы улыбнулся, улыбался он часто.
Ной, терзающийся и от непонятного состояния сына, и от того, что состояние это было непонятным, предпринял еще одну попытку поговорить по душам – вдруг Иафету надоело утаивать.
– Если ты переживаешь за меня, сын мой, то напрасно, – сказал он, перехватывая доски поудобнее, так, чтобы провисающая их середина не касалась земли. – Не переживай, со мной все хорошо, ибо Бог мой со мной.
– Кто будет переживать за отца, как не сын? – не оборачиваясь, чтобы не споткнуться и не упасть, отвечал Иафет. – Так велит мне мой долг. Только вот не уверен я, отец, что у тебя все хорошо. Но если ты так говоришь…
– Зачем я стану обманывать тебя, если никого никогда не обманывал? – перебил Ной. – Мне иногда приходится нелегко, но «нелегко» не означает «плохо».
– А «легко» не означает «хорошо», – подхватил Иафет, но тон, которым были сказаны эти слова, не успокоил Ноя, а напротив – обеспокоил еще больше, некий скрытый смысл прозвучал в них, и был тот смысл недобрым.
– Что ты хочешь сказать, Иафет? – Ной остановился, побуждая сына обернуться, ибо захотел увидеть глаза его. – Довольно намеков, скажи начистоту.
– Ты прекрасно знаешь все, что я могу сказать, – не оборачиваясь, ответил Иафет и сделал шаг вперед.
Ною не оставалось ничего другого, как следовать за ним.
Когда доски были сгружены у Ковчега, Иафет вдруг спросил.
– Отец, ты даешь работу многим, разве не так?
– Пока есть возможность, я даю ее всем, кто пожелает, – согласился Ной.
– Тогда почему ты не даешь работу вдове Хоар?
– Хоар? – удивленно переспросил Ной. – А разве она нуждается в работе? И разве это работа для женских рук?
У Иафета был наготове ответ, значит, – спрашивал обдуманно.
– Она бы могла собирать мох и конопатить им пазы. Выгоднее платить за сборку мха и просушивать его самим, нежели покупать. Ковчег велик, пазов много и работы Хоар хватило бы надолго.
Если говорить начистоту, то Ной скорее согласился бы видеть на строительстве Ковчега каменотеса Седона, нежели Хоар. Седон злоречив, но его речи никогда не посеют смуту между мужчинами, поскольку ни в ком Седон не распалит страсти. Хоар же одним присутствием своим способна взбудоражить всех, распалить, а затем перессорить. Перессорить, сама не желая того. Один возжелал, другой возревновал, третий решил, что из всех прочих он – самый достойный, и вот уже ссора, а там и драка, а там и… Ох, не хочется думать дальше.
Но зачем вдруг Иафету понадобилось вспоминать о Хоар? Да еще и думать о том, какую работу она могла бы выполнять? Ной застыл в замешательстве, не зная, что ответить, а Иафет добавил:
– При желании мы можем взять Хоар с собой. У Хама до сих пор нет жены…
«Что я слышу?» – удивился пуще прежнего Ной, не веря ушам своим.
Он обдумывал услышанное, а Иафет стоял рядом и ждал.
– Если дело пойдет к тому, Хоар может войти с нами в Ковчег как моя приемная дочь, – наконец-то ответил Ной, хорошо обдумав свой ответ. – Нет нужды женить Хама на ней, и вообще она ему не пара. Скажу больше, Хоар – последняя из женщин, которую я хотел бы видеть в своих невестках!
Иафет кивнул, соглашаясь, и Ною показалось, что под его негустой еще бородой мелькнуло что-то похожее на улыбку. «Нет, наверное, все-таки показалось», – подумал Ной, ибо улыбаться тут было нечему.
– Хам и Хоар вместе никогда не уживутся, – продолжал Ной. – Ты, Иафет, не хуже меня знаешь нрав твоего брата Хама, а Хоар из тех, кто прячет кипящий огонь под скромно опущенными ресницами. Они никогда не поладят, каждый день один будет пытаться взять верх над другим, и никто не захочет уступить. Глядя на их несчастье, все мы станем несчастными, так какой в этом прок? Если хочешь знать мое мнение, то Хаму нужна девушка, у которой под доброй улыбкой Шевы спрятан твердый, как камень, характер Саны. Такая, чтобы могла и обласкать, и приструнить, но делала бы все с умом. Ум, сын мой Иафет, это самый бесценный из всех бесценных даров Божьих.
– Которым Бог не пожелал наделить Хоар, – добавил Иафет.
– Что я слышу? – нахмурился Ной. – Сын мой злословит о женщине, которую почти не знает! Разве ты подолгу беседовал с Хоар или испрашивал у нее совета? Как ты можешь судить о ее уме?
– Никак, отец, – поспешно, даже очень поспешно, согласился Иафет. – Прости меня и забудь эти слова мои, чтобы мне не пришлось их стыдиться. Кто-то злой дернул меня за язык, прости.
– Забудем, – великодушно согласился Ной. – Скажи, Иафет, а почему ты вдруг вспомнил про Хоар?
– Она же ведь наша соседка, вдова нашего соседа, – ответил Иафет, отводя взгляд свой куда-то в сторону. – Нет-нет, а я вспоминаю о ней с того самого дня, как умер Ирад. Я не имею обыкновения влезать в чужие дела, но мне очень хотелось бы знать, почему был убит Ирад?
– Иафет! – позвал Сим. – Иди, подсоби мне! Иафет ушел на зов.
Ной орудовал топором, затем рубанком, потом снова топором, а последние слова Иафета продолжали звучать в его ушах.
Но мне очень хотелось бы знать, почему был убит Ирад?
Но мне очень хотелось бы знать, почему был убит Ирад?
Но мне очень хотелось бы знать, почему был убит Ирад?
Иафет не сказал: «Мне очень хотелось бы знать, кто убил Ирада». Он сказал «почему». Уж не означает ли это, что он знает имя убийцы? Или же… Нет, Иафет не мог сказать невпопад, отводя подозрения от себя самого, потому что ему-то не было никакой нужды убивать Ирада! Он сказал то, что было у него на уме! Но ведь любой человек в первую очередь поинтересовался бы убийцей и только потом – причиной, толкнувшей его на убийство… Или во всем виноват тот проклятый камень, что угодил в лоб Иафету? Рана на голове да жаркие лучи солнца вполне могут быть причиной оговорки. Или то, все же, не оговорка?
Топор скользнул по краю доски и едва не угодил по колену. Угодил бы – разрубил напополам, потому что замах у Ноя был хорошим, а рука сильной. Поняв, что не сможет спокойно работать, пока не разрешит сомнения, Ной отложил топор и поспешил к Иафету.
Тот уже закончил помогать Симу и теперь вытесывал пазы на двух досках так, чтобы соединить их одну поперек другой.
– Скажи мне, Иафет, все, что известно тебе об убийстве Ирада, – потребовал Ной. – Скажи мне все!
– Отец, я не знаю об этом больше твоего! – ответил Иафет, глядя прямо в глаза Ною. – Что я могу сказать тебе?
Взгляд Иафета был прям, голос тверд, и ничто в нем не выражало волнения.
– Хочешь – принесу лепешку и поклянусь на ней? – предложил Иафет.
– Зачем? – смутился Ной. – Не нужно клятв, сын мой, я верю тебе и без них. Ты – хороший сын.
– А ты – хороший отец! – ответил Иафет. – Лучший из отцов!
– Ошибаешься, сын, – Ной грустно улыбнулся. – Лучшим из отцов был твой дед Ламех, сын Метушелаха. Мне далеко до него.
– Я не застал деда в живых, но позволь мне остаться при своем мнении, – попросил сын и добавил: – Мне не нужно другого отца. И братьям моим тоже.
Слышать это было отрадно, но сегодня Ною во всем виделся если не подвох, то подоплека. «Нельзя так! – одернул он себя. – Если чужие люди незаслуженно оскорбляли тебя, то нельзя из-за этого ожесточаться на детей своих».
Иафет – добрый сын, он, должно быть, жалел Ирада, сочувствовал Хоар и оттого пребывал в печали. Ничего, время лечащее любую боль, вылечит и эту.
«Все пройдет», – мысленно сказал себе Ной, возвращаясь к месту, где он оставил топор.
«Все будет хорошо», – добавил он, оглянувшись на Иафета.
«Все будет хорошо», – повторил он, щурясь на солнце и еще подумал, что обязательно должен узнать, кто убил Ирада. Потому что, пока не узнает, не сможет успокоиться.
Такова природа зла – свершившись однажды, оно тянет за собой другое, третье… Убийство оборачивается подозрениями, подозрения недоверием, и нет этому конца. Только воздаянием за зло можно пресечь эту цепь. Добро еще можно оставить без воздаяния, но зло – никогда. Иначе его накопится слишком много.
Глава 8
Потомок Каина
Западный ветер даром что дул с моря, нес не прохладу, а зной. Гонцы, как сговорившись, приносили плохие вести одну за другой. На перевале Пештар обнаглевшие до предела разбойники напали на караван правителя, везший в столицу дань, собранную по ту сторону гор. Перебили охрану и забрали все. Одному из погонщиков удалось спастись, удрал в суматохе на своем верблюде. Поклажу, конечно, сбросил, сын шакала, чтобы верблюд бежал скорее, за что и был наказан – вон, голова торчит на шесте у восточных ворот дворца.
Никогда не было такого, чтобы разбойники могли одолеть воинов. Разве что вдесятером на одного, но караван с данью сопровождала полусотня воинов, отборных, закаленных в боях, рубак. Что – пять сотен разбойников накинулись на них? Невозможно в это поверить, ведь известно, что разбойничьи шайки немногочисленны – двадцать, тридцать, много сорок человек. Если разбойников собирается много, то они сразу же делятся на враждующие группы и принимаются резать друг дружку. Ох, уж не сговорились ли разбойники с воинами? Караван-то был богатый… А может, и не было никаких разбойников? Воины могли сговориться с погонщиками, бросить жребий и прислать одного якобы спасшегося к правителю, рассказывать сказки. А сами свернули с пути и где-то, в укромном месте, поделили добычу. «Никто не спасся, правитель, только мне удалось!» Никто из воинов, умелых в битвах, не смог спастись, а какой-то щенок смог! Эх, надо было не рубить ему сразу голову, а подвергнуть пыткам, чтобы сказал правду. Поспешил, не сдержался, сиди и гадай теперь.
Не успела еще вытечь вся кровь из отрубленной головы первого гонца, как явился второй и тоже с дурной вестью. В земле Амлат, богатой плодородными полями, произошло восстание. Какие-то проходимцы убили наместника, поставленного Явалом, и выбрали между собой правителя. Смешно сказать – земля Амлат невелика, на хорошем коне можно за день обскакать вокруг нее, и теперь в ней есть свой правитель! Ничего, у восточных ворот, где принято выставлять головы казненных, места много! А если и не хватит места, как иногда случается, то головы можно не нанизывать на шесты, а вязать на них гроздьями. От того места, откуда восходит солнце, и до места захода его есть только один правитель – Явал, потомок Каина, сына Адамова. Велика власть Явала, крепка его рука, держащая бразды правления. А уж как страшен гнев Явала, и напоминать не надо, все знают.
Третий вестник прибежал не издалека, а с дворцовой конюшни. Тоже с плохой вестью – любимый белый жеребец правителя ни с того ни с сего вырвался из стойла, снес ворота конюшни, перемахнул с разбегу через дворцовую ограду и ускакал прочь, поймать его не удалось. Жеребца жаль, второго такого не найти, не жеребец то был, а белое облако, стремительное в своем полете. И поневоле задумаешься – случайно ли сбесился жеребец незадолго до того, как он собрался выехать на нем к народу своему? Раз в седмицу народ должен видеть правителя, иначе поползут слухи о том, что правитель в немощи или того и хуже – умер. А от подобных слухов до волнений – рукой подать. Известно, что смутьяны всегда начинают со слухов о слабости правителя. Так легче подстрекать народ, подбивая на смуту. Поэтому Явал показывался народу регулярно – выезжал в сопровождении многолюдной свиты из восточных ворот, и под нескончаемые славословия подданных, стоявших по пути следования, ехал к Храмовой площади, а оттуда сворачивал налево и возвращался во дворец через северные ворота. В таком маршруте был скрыт великий смысл, ибо восточные ворота назывались Воротами Справедливости, недаром возле них выставляли головы казненных, а северные – Воротами Силы. Получалось, что правитель следует путем справедливости и силы, или, если проще, что великий правитель Явал справедлив и силен, сила дает ему справедливость, а справедливость – силу. Ворожея Агуна умела хорошо рассуждать об этом, так, что заслушаться можно, язык у нее подвешен как надо.
Но сегодня Явал поостерегся выезжать из дворца. Раз уж день начался с плохого, хорошим он не закончится, нечего искушать судьбу. Народу можно показаться и завтра, а для пущего величия можно выехать не на коне, а на слоне с устрашающе выкрашенными в красный цвет бивнями. Красный – цвет крови, и со стороны кажется, что слон только что задрал кого-то бивнями. Это внушает подданным страх, переходящий в трепет и почтение, переходящее в раболепие. Явал не любил ездить на слонах, слоны велики, но неповоротливы, они могут противостоять большому количеству нападающих, но от опасности на них не убежишь. К тому же бывалые воины имеют сноровку против слонов – нападая и отскакивая прочь, они подрезают им сухожилия на ногах, и слон падает огромной горой трепещущего мяса. Поди-ка, попробуй подрезать сухожилия горячему норовистому жеребцу. Ничего не получится. Но завтра можно явиться народу и на спине слона, а лучше, как не раз уже делалось, велеть обрядить в свои одежды евнуха Луда, да наклеить ему бороду, подобную своей и пусть он выедет к народу под видом правителя Я вала. Если с Лудом что и случится, то невелика потеря. Придворных много, евнухом можно сделать любого. Все достоинство Луда лишь в том, что он статью похож на правителя, издалека можно принять его за Явала. Решено – пусть завтра на слоне выезжает Луд!
Трижды хлопнув в ладоши, правитель подозвал к себе слуг и отдал распоряжения по поводу Луда. Слуги поклонились и вышли, но один тотчас же вернулся и доложил, что к правителю прибыл торговец из Емаса по имени Элон. Услышав название Емас, Я вал догадался, что речь пойдет о Ное, сыне Ламеховом, смутьяне из смутьянов, презренном гордеце, ставящем себя выше всех, в том числе и выше самого правителя.
Элон, по обыкновению своему, вошел боком и кланялся через каждый шаг. Кланялся как должно, всякий раз утыкаясь носом в расстеленный на полу ковер. Явал любил ковры, и они в его покоях не только лежали на полу, но и висели по стенам. От висящих на стене ковров двойная польза – ковры создают уют и скрывают потайные двери, через которые можно тайно проходить из одного покоя в другой, а при необходимости и спастись бегством. Явал был предусмотрительным правителем и всегда, надеясь на лучшее, исходил из худшего. Позаботься о худшем, и оно не коснется тебя, разве не так?
– Говори! – повелел правитель, когда Элон остановился в пяти шагах от него и пал на колени.
– О, великий Явал, да продлится вечно твое правление… – начал Элон.
Пока он говорил положенные славословия, трепеща и потея, Явал думал о том, что пора внести изменения в правила, установленные во дворце. Надо повелеть, чтобы все подданные, удостоенные внимания правителя, останавливались не за пять, а за десять шагов от него. Слух у правителя хороший, да и говорить можно громче, но не придется тогда вдыхать запах чужого пота. Странное у подданных свойство – обливаться потом на глазах у правителя. Разве не понимают они, что тем самым доставляют ему неудобство? И вообще, как смеет этот презренный Элон являться к правителю, не сменив дорожных одежд на чистые и не умастив тела благовониями? Хочет таким образом подчеркнуть свое усердие – смотри, о, великий, так я спешил принести тебе вести, что даже себя в порядок не привел! Посмотрим, стоят ли того принесенные Элоном вести, а то…
А то достаточно щелкнуть пальцами, и выступит из-за трона один из двух телохранителей-улданей, повсюду сопровождающих правителя, схватит Элона за волосы, обнажит искривленный меч и взглянет на правителя, вопрошая – здесь, на глазах у него отсечь голову или выволочь за порог и убить там? Если Я валу будет угодно лицезреть казнь – он кивнет и тотчас же покатится к его ногам голова презренного Элона. Если же не захочется Явалу утомлять свой взор лишней казнью, то он укажет глазами на дверь. Улдани верные, они никогда не предадут, для этого им недостает ума, к тому же они знают, что за измену одного перед правителем ответит весь род. Согласно обычаю, установленному еще прадедом Мехьяэлом, телохранителям перед поступлением на службу к правителю, отсекали языки, чтобы не смогли они разболтать никому услышанное во дворце и рассказать увиденное. Мудрый обычай, Мехьяэл славился своей мудростью, и все говорят, что Явал не только пошел в прадеда, но и превзошел его. Раз говорят, значит, так оно и есть, со стороны ведь виднее.
– Ной снова сеет смуту, – приступил к делу Элон. – Затеял строить огромный ковчег, работает усердно, а для чего ему тот ковчег, не говорит никому. Я послал слуг тайно измерить ковчег, оказалось, что в нем триста локтей длины и пятьдесят ширины, а сколько будет высоты – неведомо, ибо пока что ковчег поднялся от земли лишь на полтора локтя…
– Твоя новость успела протухнуть, – сказал Я вал и уже поднял руку, чтобы щелкнуть пальцами, но Элону было суждено умереть не сегодня.
– То не новость, а только начало, правитель! – воскликнул Элон, читая свой приговор в глазах Явала и содрогаясь от смертного страха. – Ной обратился к народу с дерзкими речами, призывал не подчиняться правителю, слугам его и законам, им установленным, а жить по совести…
– Он призывал к мятежу?! – Явал опустил руку, в гневе сжал унизанные перстнями пальцы в кулаки и пристукнул ими по подлокотникам трона.
– Н-нет! – после недолгого колебания ответил Элон. – К мятежу он не призывал, но призывал к неповиновению. Говорил «люди, отриньте законы неправедные и живите по законам добра и любви».
– Добра и любви? – переспросил Явал. – А как можно жить по закону добра и любви, он не объяснял?
– Говорил – любите друг друга и не делайте друг другу зла, делайте только добро.
«Это хуже, чем призыв к мятежу, – подумал Явал. – Это ведь намек на то, что ни правитель, ни законы его не нужны людям. Овцы возлюбят друг друга, овцы не будут делать друг другу зла и прекрасно обойдутся без пастыря? Как бы не так!».
– А еще говорит он про себя: «Я – правитель Я вал», – добавил Элон.
– Негодяй! – Я вал сплюнул себе под ноги, демонстрируя презрение к Ною.
Этот проклятый Ной был как песчинка в глазу правителя – ничтожный, а досаждает изрядно. Досаждал он давно, и тем, что говорил, не таясь, дерзкие речи, и тем, что никогда не кричал славу правителю, и тем, что всем своим поведением старался отличаться от других. Такие люди опаснее любого разбойника, ибо они посягают не на имущество подданных или самого правителя, а на основы правления. Явал, неукротимый в гневе своем, давно бы уже избавился от Ноя, если бы не одно странное обстоятельство. Всякий раз, когда правитель намеревался приказать схватить Ноя, заковать его в цепи и доставить в столицу, дабы здесь, после скорого суда, меч палача Асены оборвал бы никчемную жизнь гордеца, сердце его тотчас же сковывала черная тоска. То был не просто страх и не просто недомогание, а предчувствие скорой кончины и ужас от неотвратимости ее. Как будто чья-то холодная рука сжимала сердце Я вала и не отпускала до тех пор, пока он не переставал думать о Ное.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?