Текст книги "Шанталь"
![](/books_files/covers/thumbs_240/shantal-190348.jpg)
Автор книги: Ирада Нури
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Ирада Нури
Шанталь
© Ирада Нури, 2020
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020
Часть первая
Бунтарка
Пролог
Франция, Сен-Жермен-ан-Ле,
1667 год
– Ах, Луи, будьте же благоразумны! Вы вынуждаете меня капитулировать прежде, чем объявили войну. – Женщина игриво стукнула пальчиками по плечу несколько увлекшегося игрой возлюбленного.
– Но именно это вам и нравится, мадам, не так ли? – Мужчина вновь куснул ее за ушко, тем самым вызывая у возлюбленной новый приступ грудного смеха, который, единожды услышав, уже невозможно было забыть.
Шепот и прерывистое дыхание нарушали полумрак просторных покоев, освещаемых ярким светом потрескивающих углей в камине. Несмотря на раннюю осень, ночи были чрезвычайно прохладными, поэтому топить в этой части дворца начинали уже с середины сентября.
В старом как мир танце мужчина и женщина сплелись на огромной кровати, занавешенной широким бархатным балдахином. Опочивальня новой фаворитки была под стать ее запросам: много золота, шелка, бархата…
Кто-то деликатно постучал в дверь. Смех смолк. Тотчас же вскочив, тот, кого возлюбленная называла Луи, недовольно повысил голос:
– Кто посмел?!
За дверью раздалось предупреждающее покашливание, а затем мужской голос с почтительными нотками произнес:
– Прошу прощения, ваше величество, но боюсь, что дело, из-за которого я осмелился побеспокоить вас в столь поздний час, совершенно не терпит отлагательств и требует немедленного вмешательства.
Луи чертыхнулся про себя. Вопреки распространенному мнению он не так часто имел возможность расслабиться и уединиться с одной из интересующих его дам, которых, согласно молве, у него были сотни. Однако Бонтан ни за что не осмелился бы нарушить его покой, если бы не случилось что-то из ряда вон выходящее. Следовательно, медлить было нельзя.
Слегка обеспокоенный, он наклонился к роскошной обнаженной женщине, чуть приподнявшейся на локте и томно наблюдающей за ним из-под полуприкрытых век. Блеск синих глаз соперничал с сапфирами и бриллиантами в великолепном ожерелье на ее шее, которое он любезно преподнес ей в знак своего особого расположения нынче ночью. Поцеловав красавицу в кончик носа, он прошептал:
– Мне жаль, мадам, но дела государства – прежде всего.
Накинув парчовый халат, он уже собирался открыть дверь, когда женщина, видимо решившая проверить свою власть над ним, капризно надув губы, окликнула:
– Луи, остановитесь! Вы не смеете оставлять меня одну…
Страстный возлюбленный, еще совсем недавно весело смеявшийся вместе с ней, исчез. Вместо него перед ней сейчас стоял король, которого весь свет почтительно называл «Солнце». Прищурив глаза, как делал всегда, когда был чем-то недоволен, он, чеканя каждое слово, холодно произнес:
– Милая Атенаис, вы, по всей вероятности, еще не так давно при дворе, если не знаете того, что король смеет, а что нет. Мы настоятельно советуем вам привести себя в порядок, вдруг ненароком здесь появится ваш ревнивый супруг. Нам бы не хотелось из-за какого-нибудь недоразумения лишиться удовольствия лицезреть в ближайшем будущем вашу неземную красоту.
Женщина побледнела. Она поняла, что несколько вышла из пределов дозволенного. Практически выросшая при дворе, будучи представительницей дома Рошешуар – одного из древнейших дворянских родов Франции, она, как никто другой, должна была знать, что король никогда не будет принадлежать ей одной. И все же, несмотря ни на что, она безумно ревновала своего царственного любовника не только к другим женщинам, но и к его постоянным государственным делам, к которым, несмотря на все старания, ей доступа не было.
Тем временем король развернулся на каблуках и, подойдя к двери, распахнул ее. За ней его ожидал главный камердинер, а по совместительству тайный поверенный всех его дел Александр Бонтан.
Приложив указательный палец к губам, призывая к молчанию, преданный слуга пошел впереди, освещая государю путь. Только тогда, когда они, миновав целый лабиринт узеньких коридоров, оказались в рабочем кабинете короля, мужчина осмелился заговорить:
– Простите мою дерзость, сир, но случилось кое-что ужасное. Десять дней назад в Боравии произошел военный переворот. Мятежный генерал Миклош Айван собрал под своим командованием армию таких же бунтовщиков, как он сам, и узурпировал трон короля Максимилиана.
– Что?! Как такое возможно? Что с королем?
– Боюсь, сир, мои новости покажутся вам неутешительными. Как стало известно, король Максимилиан был предательски убит в спину одним из тех, чьим священным долгом был охранять его жизнь. Весь парламент жестоко вырезан.
– О боже! Ужасно! А что с королевой? – Луи нервно расхаживал взад и вперед, заложив за спину руки.
– Вашей кузине удалось пересечь границу и сбежать во Францию, ваше величество, но она тяжело ранена. Ее величество прислала человека с просьбой о встрече.
– Где же она?
– Недалеко отсюда. Ее приютили монахини-кармелитки. Сир, если вы хотите застать ее в живых, боюсь, придется поторопиться.
– Ты прав, Бонтан. Распорядись, чтобы через десять минут лошади и сопровождение были готовы, и помоги мне одеться. Бедняжка Клоранс… я помню ее в день собственной свадьбы. Ни до нее, ни после не встречал женщины более красивой, чем она, и так безумно влюбленной в собственного супруга. – Глаза монарха затуманились при воспоминании о событиях четырехлетней давности. – Однако поспешим.
Уже через час небольшая кавалькада на полном скаку ворвалась во двор монастыря. Король, переодетый по такому случаю в костюм капитана мушкетеров, бросив поводья коня подбежавшему груму, мигом взлетел по лестнице наверх. Монахини, предупрежденные о визите столь высокого гостя, почтительно склонив головы, расступились.
Ворвавшись в небольшую келью, Луи пораженно застыл. На небольшой походной кровати лежала молодая женщина лет тридцати, белизной кожи соперничавшая с простынями, которыми была укрыта почти до самой шеи. Великолепные белокурые волосы, всегда бывшие предметом зависти французского двора, рассыпались шатром по подушке. Лицо несчастной выражало смертельную муку. Бескровные губы едва заметно шевелились от беззвучных слов, произносимых несчастной в забытьи. Под прикрытыми глазами пролегли фиолетовые тени. Заострившиеся черты лица и впалые щеки – вот и все, что осталось от красоты некогда блистательной Клоранс, урожденной д’Арси, герцогини д’Одемар.
Женщина умирала. Все познания монахинь в медицине оказались тщетными, ранение было крайне тяжелым. То, что она продержалась десять дней труднейшего пути, было удивительным и уже само по себе казалось невероятным. Несмотря на недавно смененные простыни, алое пятно крови снова начало проступать из-под сложенных на груди рук королевы.
– Мадам! – В волнении Луи бросился на колени перед умирающей, бывшей старше его всего лишь на год. Сейчас, когда на его глазах погибала истинная красота, он, как никто другой преклонявшийся перед всем прекрасным, испытывал сильнейшую душевную муку. Взяв почти прозрачную руку страдалицы в свои ладони, король тихо позвал:
– Мадам, вы слышите меня?
Женщина вздрогнула и открыла глаза. Яркие зеленые глаза, которые прежде придворные поэты наперебой сравнивали с чистейшими изумрудами, теперь потускнели. С величайшим трудом, отнимающим последние силы, она сосредоточила взгляд на прибывшем:
– Луи… Вы пришли…
– Да, Клоранс, я здесь. Клянусь, что сделаю все, чтобы помочь вам.
– Поздно, сир… Мне уже ничем помочь нельзя, но… – Она закашлялась, отчего пятно на груди проступило еще сильнее.
Луи почувствовал, как слезы наворачиваются ему на глаза. Когда-то, страстно влюбленный в юную кузину, он был ранен в самое сердце ее отказом.
– Что? Клоранс, вы сказали «но»?
– Моя дочь, сир… Спасите Шанталь… Ей всего три года… Она не должна попасть в руки мятежников. Трон ее отца принадлежит ей по праву… Верните его ей.
– Мадам…
– Обещайте, Луи… Дайте свое королевское слово, что позаботитесь о ней.
– Слово короля, мадам! Отныне ваша дочь будет находиться под нашей защитой.
Женщина попыталась улыбнуться, но вместо этого вышла только болезненная гримаса. Собрав все силы, остававшиеся в ее хрупком, измученном невыразимыми страданиями теле, она сжала пальцы короля:
– Теперь я спокойна… вверяю вам ее жизнь… Проща…
Несчастная дернулась и затихла. Одинокая слеза скатилась по пергаментной щеке. Королева Боравии отошла в мир иной.
Словно по команде, комнату заполнили монахини. Позаботиться об усопшей было их задачей.
Все еще не придя в себя, Людовик поднялся с колен. Бросив последний взгляд на мертвую женщину, он, почувствовав влагу на щеках, только сейчас осознал, что все это время плакал. Слезы – недопустимая слабость, недостойная величайшего монарха своего времени. Устыдившись собственных чувств, мужчина поспешил вытереть влагу кончиком кружевного платка и вышел к ожидающим его людям.
– Розен, – обратился он к одному из сопровождавших его дворян, – у покойной королевы осталась дочь. Проследите за тем, чтобы девочка получила должное воспитание и ни в чем не нуждалась.
– Прикажете перевезти ее во дворец, ваше величество?
– Нет! Никто не должен знать о ее местонахождении. У мятежников повсюду могут быть шпионы. Им не нужна наследница, угрожающая их власти. Если ребенок попадет к ним в руки, они не замедлят расправиться с ней так же, как и с ее родителями. Будет лучше, если до поры все, включая самую ближайшую родню, здесь, во Франции, будут считать ее погибшей. Поместите юную принцессу в самый надежный и отдаленный монастырь, и пусть до своего совершеннолетия она не покидает его стен.
– А что затем, сир? – Розен подобострастно склонился перед государем.
– Затем она будет представлена ко двору. Мы дали слово ее матери и сдержим его. С помощью Франции девочка вернет то, что принадлежит ей по праву.
– Мама! Мамочка! – раздался тоненький голосок наверху. Видимо, ребенку только что сообщили о смерти матери. – Мама!
– Прикажете привести малышку сюда?
– Нет, Розен, я не хочу ее сейчас видеть. Распорядитесь обо всем необходимом и немедленно возвращайтесь. Я буду ждать вас в своем кабинете с подробным докладом о случившемся в Боравии.
Не оглядываясь на душераздирающие рыдания ребенка, король вскочил в седло и дал приказ выдвигаться.
Близился рассвет. Кровавое зарево поднялось на востоке. День обещал быть насыщенным и тяжелым. Нужно было хоть немного выспаться.
Но даже во сне Луи преследовали крики одинокого ребенка, в одночасье лишившегося всех своих близких.
Провинция Берри. 1672 год
– Проклятая ведьма! Ну подожди, я еще доберусь до тебя, негодяйка. Немедленно спускайся вниз, чертово отродье!
Истошные крики, раздающиеся во дворе, не могли не привлечь внимание настоятельницы монастыря аббатисы Прюданс де Жуайез. Услышав столь богохульные речи, произносимые в стенах родного храма, она, несмотря на свой весьма преклонный возраст, со всех ног пустилась туда. Картина, представшая перед ее глазами, впрочем, ее не удивила, но крайне возмутила.
Сестра Аньес, одна из наиболее праведных последовательниц их ордена, с бордовым лицом и вне себя от ярости, что уже само по себе было недопустимым, стояла на середине деревянной лестницы, приставленной к крыше амбара, и вопила как резаная, используя при этом слова, крайне далекие от благочестия:
– Господь да покарает тебя! Пусть у тебя…
– Сестра Аньес! – приблизившаяся настоятельница поспешила прервать словесный поток монахини, пока та окончательно не погубила свою репутацию. – Что это вы творите?
При звуках грозного голоса монахиня сильно вздрогнула и, нелепо взмахнув руками, едва не сорвалась вниз. Кое-как удержавшись на месте, она в последний раз кинула негодующий взгляд куда-то вверх и неохотно спустилась вниз. Постаравшись кое-как привести себя в порядок и поправив съехавший набекрень плат, она, смиренно сложив руки и опустив глаза, предстала перед аббатисой.
– Матушка, простите…
– Сестра! То, чему мы все стали свидетелями, не входит ни в какие рамки. Вы не только осмелились неоднократно произнести имя Господа всуе, но еще использовали такие выражения, как… Как… – Она замялась, пытаясь подобрать правильные слова. Нельзя было употреблять имени нечистого.
– Черт побери, – услужливо подсказал звонкий голосок откуда-то сверху.
– Вот именно! Что?! – Только тут до нее дошел смысл сказанного. Закатив глаза и испрашивая прощения у Господа, она уже собиралась велеть негоднице спуститься, когда сестра Аньес, совершенно потерявшая над собой контроль, завопила:
– Вы слышали, матушка? Вот она, ваша подопечная! Чертовка! Дьявольское создание! Ее место на костре! – подобрав юбки, она вновь попыталась залезть на хрупкое сооружение.
– Позор! Сестра Аньес! Немедленно спуститесь! Ваше поведение недопустимо, и вы будете серьезно наказаны!
– Плевать! Дайте добраться до этой ведьмы, и можете делать со мной все что угодно!
– Она совершенно потеряла рассудок! – вскричала аббатиса. – Сестры, прошу вас, снимите ее оттуда.
– Ошибаетесь, она потеряла вовсе не рассудок, а нечто совсем другое. Матушка, клянусь, я не виновата! По поручению сестры Жанны я заходила в амбар и совершенно случайно увидела, как она миловалась на сене с… – Звонкий голосок был прерван яростным воплем:
– Заткнись! Я задушу тебя собственными руками, негодяйка. А затем сожгу тебя на костре как ведьму, слышишь?
– Сестра! Не стоит забираться так высоко, стремянка не выдержит. – Голосок честно пытался предупредить дородную женщину, упорно карабкающуюся вверх, но опоздал. Тонкая перекладина с хрустом переломилась. Монахиня не удержалась и с воплем полетела вниз. Никто не осмелился ее подхватить из риска быть раздавленным, и она плюхнулась прямо на заботливо посаженные садовником розовые кусты. Истошный вопль перерос в непрекращающийся вой.
Велев сестрам увести потерявшую рассудок монахиню, мать-настоятельница подняла взор вверх, туда, где за одной из декоративных башенок пряталась виновница происшествия:
– Шанталь, можешь спуститься вниз. Не желаю знать о том, кто был прав, а кто – нет, но ты наказана! Пятнадцать ударов по пяткам приведут тебя к утраченному благочестию.
– Но, матушка…
– Еще одно слово, дитя, и ты не только будешь выпорота, но и лишишься ужина.
Пауза была недолгой.
– Ладно, я спускаюсь. – Подобно ярмарочной обезьянке, ловко цепляясь за выступы, маленькая виновница происшествия без помощи лестницы бесстрашно спрыгнула вниз, чем немало напугала оставшихся во дворе сестер.
– Стыдись, дитя. Однажды ты станешь женщиной, матерью и…
– Ошибаетесь, матушка. Когда я вырасту, то стану пиратом, помяните мое слово. – Маленькая негодница в свои восемь лет бросала вызов всему миру. – Я буду бороздить океаны, сражаться на саблях и грабить торговые корабли.
Настоятельница, которая в глубине души была привязана к малышке, как к родной дочери, ничуть не была удивлена. Уж если та вбила что-то в свою упрямую головку, то непременно это сделает. Ну а пока…
Настоятельница повернулась к ожидающим ее приказа Христовым невестам и велела:
– Уведите ее и накажите. Мне же пора навести сестру Аньес и того, с кем она… Гм… Как это назвала Шанталь?..
– Миловалась, матушка, – с готовностью подсказала сестра Тереза, за что была награждена негодующим взглядом настоятельницы. Опустив голову, она со смирением принялась читать покаянные молитвы, попутно строя планы мести маленькой бестии, по личному распоряжению короля доставленной сюда пять лет назад и с тех пор упорно превращающей размеренную жизнь обитательниц монастыря в сущий кошмар.
А виновница происшествия, получив болезненные удары розгой по нежным пяточкам, сидела в крошечной келье, последние годы служившей ей комнатой, и, опустив ноги в тазик с холодной водой, молча глотала слезы, непрерывным потоком катящиеся по щекам и уже порядком вымочившие ворот ее платья.
Орден кармелиток, отличающийся одним из самых строгих уставов, не позволял своим последовательницам иметь в пользовании ни единой детали, которую можно было считать излишеством. Белые стены, две доски вместо постели, крест черного дерева, кувшин, книжная полка – вот и все, что было у сиротки Шанталь. И ни единого упоминания о том, кто она и кем были ее родители.
Всхлипывая, девочка приподняла из воды ноющие ступни, сплошь покрытые тонкими бордовыми полосами. Теперь о быстрой ходьбе босиком можно на время забыть. Ноги будут болеть несколько дней, но зато потом…
Мысль о мести была столь сладостной, что слезы в ту же секунду высохли. Смачно шмыгнув напоследок носом, она широко улыбнулась, продемонстрировав отсутствие недавно выпавших впереди молочных зубов: «Берегись, сестра Аньес, расплата будет страшной!»
Неделю спустя леденящий душу вопль разбудил посреди ночи всех обитательниц монастыря. Те, кто успел раньше остальных вбежать в келью сестры Аньес, не знали, то ли им рыдать, то ли давиться от смеха при виде открывшейся картины: тысячи муравьев ползали по орущей монахине и ее постели, обильно посыпанной каким-то белым порошком, подозрительно напоминающим сладкую пудру – роскошь, которую поварихи использовали лишь по великим праздникам, чуть присыпая ею пироги.
Выплюнув особенно надоедливых насекомых, осмелившихся заползти ей в рот, кармелитка, крепко зажмурившись, отчаянно завизжала:
– Будь ты проклята, чертовка! Ненавижу тебя!
Само собой разумеется, что наказание обеих последовало незамедлительно.
Глава 1
Шел 1678 год. К этому времени Франция стала одним из сильнейших государств в мире. Армия «короля-солнца» была самой многочисленной в Европе и лучше всего организованной.
Дипломатия французского двора давно стала притчей во языцех и во много раз превышала остальные королевские дворы Старого Света. Французская нация своими достижениями в искусстве и науках, в промышленности и торговле достигла невиданных доселе высот. Производство всего, что только было возможно, огромными темпами шло вперед.
Благодаря экономической политике, умело внедренной господином Кольбером, доставшимся королю в «наследство» от его наставника кардинала Мазарини, Франция стала главной соперницей Англии в борьбе за колониальные территории и развитие такой отрасли промышленности, как мануфактура. Теперь парижским модникам и модницам не нужно было долгими месяцами ждать прибытия торговых кораблей из Китая, месье Кольбер позаботился о том, чтобы шелк и хлопок производились на его предприятиях. Благодаря его дальновидности Франция превратилась в настоящую законодательницу мод. Отныне французский двор диктовал моду всем королевским дворам Европы. Восковые куклы, именуемые «Большая Пандора» и «Малая Пандора», одетые по последней французской моде, рассылались во все европейские страны. Этому событию уделялось столь высокое внимание, что во время их перевозки временно прекращались все военные действия.
Как известно, Мазарини перед кончиной «завещал» своего преданного слугу Людовику XIV, дав ему поистине блестящую рекомендацию: «Государь, я обязан вам всем. Но я рассчитался полностью, оставляя вам Кольбера».
Деньги в казну текли рекой, попутно оседая в карманах всех тех, кого король имел привычку приближать к своей «священной» персоне.
К тому времени главная гордость Луи XIV – Версальский дворец, который в течение долгих лет строился на месте охотничьего домика, принадлежавшего еще его отцу Людовику XIII, был наконец построен и стал официальной резиденцией французского короля. Это был огромный комплекс зданий, невероятной красоты садов и фонтанов, ставший предметом зависти и удивления почти всех современных государей, старавшихся подражать великому королю. Поговаривали, что даже турецкий султан неоднократно вздыхал, когда приезжие послы рассказывали ему о красотах Версальской резиденции.
Культ «короля-солнца» позволил Людовику XIV стать к тому времени единственным Абсолютом. Будучи довольно злопамятным, он даже спустя много лет после восстания Фронды был нетерпим к любой другой власти, кроме своей собственной. Любые ссылки на закон или право человека считались тяжким преступлением и карались либо многолетним отбыванием срока в Бастилии, либо ссылкой на галеры.
Все большую силу при дворе стали приобретать фавориты и фаворитки его величества. Быть куртизанкой уже не считалось позором. Многие из них становились эталонами светского общества и содержали свои собственные салоны, завсегдатаями которых нередко становились первые умы государства.
Интриги и доносы, отравления и торговля людьми достигли своего апогея. Никто из простых людей уже не мог считать себя в безопасности. Толпы бедняков, крестьян и разоренных дворян ежедневно пополняли собой ряды беспризорников, попрошаек, воров и наемных убийц, наводнивших Париж и его окрестности. Все большая пропасть пролегала между жизнью представителей высшего общества и теми, кого они брезгливо называли «отбросами общества».
В Берри, где медленно протекали мои дни, жизнь была куда более размеренной. Будучи в некотором роде главной поставщицей государства, она являлась одной из основных провинций, где в огромном количестве выращивали зерновые и уделяли особое внимание производству мяса, молока и молочных продуктов.
Монахини-кармелитки принимали активное участие во всех делах провинции. Они занимались выращиванием фруктов, овощей и зелени, которые затем отвозили на местный рынок и продавали.
Одним из главных источников дохода считались кружева, которые сестры плели из шелковых нитей, заказ на которые поступал от всего французского двора. Тонкие, словно паутина, с причудливыми узорами из цветов и экзотических птиц, с золотой и серебряной нитью… Разве возможно сейчас перечислить все, чем нам приходилось заниматься с раннего утра до поздней ночи?
Воспитанницы вроде меня, которых благородные родственники до поры до времени отсылали на попечение монастырских сестер, также принимали непосредственное участие в жизни ставшего родным монастыря. Помимо общих дисциплин, предполагающих обучение правилам этикета, танцам, искусству вести беседу, ведению хозяйства и многому другому, что считалось необходимым знать каждой представительнице знатного рода, нас обучали азам врачевания, сбору лекарственных растений, приготовлению лечебных отваров и мазей, варке мыльных настоев и изготовлению церковных свечей.
В этом году мне исполнилось четырнадцать лет, и на свой день рождения я получила сразу два подарка. Один был от сестер, сплевших мне воротник на платье, позавидовать которому могла бы и сама мадам Монтеспан, вот уже много лет являющаяся главной фавориткой короля и матерью многих его бастардов.
Ну а второй… Тут, пожалуй, без подробностей не обойтись. Вот как это было…
Мать-настоятельница отбыла на неделю в родовой замок Жуайез в Тулузе в связи с крестинами своего десятого племянника. В ее отсутствие все несколько расслабились и уже не так усердно хватались за работу.
Так уж вышло, что, выполняя одно из множества поручений, я совершенно случайно стала свидетельницей странного разговора между старшей сестрой и садовником. Тот умолял ее оказать лечебную помощь кому-то из своих знакомых, но она, к моему великому изумлению, ответила категорическим отказом. Я видела отчаяние на лице человека, которого знала большую часть своей жизни, а потому, дождавшись ухода монахини, сама подошла к нему. Мужчина растерянно стоял посреди огорода и неосознанно мял свою шапку.
– Что случилось, Гийом? – Я искренне полагала, что смогу быть ему полезной.
Садовник подскочил от неожиданности, но, увидев, кто перед ним, облегченно улыбнулся:
– А, это ты, постреленок? Я чуть Богу душу не отдал, думал, мать-настоятельница вернулась. – Он отряхнул шапку о колено и, нахлобучив ее по самые брови, собирался уйти, но я преградила ему дорогу:
– Гийом, не пытайся увильнуть, я же вижу, что что-то случилось.
Он и не пытался, так как по собственному опыту знал, что я теперь ни за что не отвяжусь. Словно раскрывая мне страшную тайну, он слегка наклонился вперед и, понизив голос, проговорил:
– Одному человеку нужна помощь. Он серьезно ранен, а сестры отказываются его лечить.
– Почему? – Я не понимала причины их отказа. Разве они сами не пропагандируют христианское смирение и помощь всем страждущим без исключения?
– Ну… – Старик замялся, явно не зная, как деликатнее ответить на мой вопрос. Рассудив, что выбора у него все равно нет, он ответил:
– Потому что этот человек ведет не совсем праведный образ жизни, понимаешь, дитя?
Мне не было никакого дела до его образа жизни. Он был уже сам по себе интересен только из-за того, что не являлся другом сестрам, которых я за все эти годы особенно полюбить не смогла. Решив сделать все, что в моих силах, лишь бы в очередной раз досадить наставницам, я коротко бросила:
– Жди меня здесь, я сейчас вернусь. – И со всех ног понеслась в кладовую, в которой мы хранили запасы лекарственных трав и снадобий.
Не зная толком, с чем придется столкнуться, я на всякий случай набрала целую сумку всего, что только попалось мне на глаза. Решив, что теперь я во всеоружии, осторожно высунула нос наружу. Вроде никого. Собравшись с духом и прижав к груди сумку, я побежала туда, где ждал меня старик.
– Ну, и где же он? – спросила я, когда мы незаметно вышли за ограду.
– В моей сторожке, – был мне ответ. – Сама понимаешь, что я не мог его никуда увезти.
– Ладно, не волнуйся, что-нибудь придумаем. Показывай дорогу.
Идти почти никуда не пришлось. Садовник жил всего в нескольких шагах от монастыря. Войдя в ветхий домик, я поразилась тому, в каких условиях приходится ютиться одинокому старику. Бычий пузырь на окнах, заменяющий дорогущее стекло, был настолько плотным, что почти не пропускал ни света, ни воздуха. И хоть по углам не было заметно паутины, каморка все равно имела очень запущенный вид. Никакой мебели, кроме трехногого стула, покосившегося верстака и тюфяка на полу. Последний сейчас как раз был занят лежащим на нем человеком. Вытащив из кармана пару свечей, предусмотрительно прихваченных с собой, я попросила старика их зажечь. Не зная, с чем предстоит столкнуться, следовало подготовиться получше.
Взяв из рук Гийома свечу, я опустилась на пол. Раненый спал, но, почувствовав сквозь сомкнутые веки свет, он с трудом разлепил их.
Это был мужчина лет сорока – сорока пяти, давно небритый и, судя по доносящемуся до меня запаху, уже приличное время немытый. Из-за грязи на его лице трудно было определить что-то большее, но вот его глаза… Темные, цепкие, колючие. Даже в таком, казалось бы, беспомощном состоянии он внушал безотчетный страх. Чувствовалось, что ему ничего не стоит при необходимости лишить жизни человека. От его взгляда, впившегося в мое лицо, стало не по себе.
Смутившись, я опустила глаза вниз. Его превратившаяся в грязные лохмотья одежда когда-то была весьма качественной и дорогой. В лавке торговца такое сукно стоило не меньше пары ливров за метр.
Я протянула руку, чтобы откинуть ткань и осмотреть рану, когда он довольно крепко перехватил ее своей. Глядя прямо в глаза, он прошептал:
– Ты ангел?
Я чуть не прыснула со смеху. Половина монастыря сказала бы ему, что я скорее демон в человеческом обличье, явившийся на землю, чтобы мучить их. Кажется, такого же мнения придерживался и старик Гийом, так как, несмотря на его усилия скрыть это, до меня все же донесся его смешок.
Ну и пусть смеется! А вот мне понравилось то, как меня назвал незнакомец, и теперь я готова была в лепешку расшибиться, но обязательно помочь ему.
– Нет. – С помощью другой руки я попыталась освободиться.
– Такая красивая… – он говорил с трудом, превозмогая боль.
– Зато ты – нет! И еще от тебя смердит, как от сточной канавы. Долго я этого не выдержу, поэтому не мешай и дай осмотреть рану.
Что это? Улыбка? Кажется, моя нарочитая грубость пришлась ему по вкусу. Бросив вопросительный взгляд на Гийома и, видимо, получив от него подтверждение, раненый выпустил мою руку и позволил себя осмотреть.
Рана была на боку, под ребрами. К счастью, несмотря на ее страшный вид, внутренние органы задеты не были, а значит, был шанс на выздоровление. Велев Гийому вскипятить в котелке воды, я засучила рукава и принялась за работу.
Мне и прежде доводилось под чутким руководством сестер заниматься врачеванием, но зашивать раны самостоятельно до сих пор не приходилось. Неплохо знакомая с теорией, я собиралась применить полученные знания на практике. И вот когда пригодилось мое умение вышивать. Стежок за стежком я накладывала швы, каждый раз мысленно благодаря сестру Терезу за то, что не давала мне возможности отлынивать от занятий.
Пот лил в три ручья, слепя глаза. Должна признать, что раненый выказал просто героическую стойкость. Зажав в зубах самодельный кляп, он не произнес ни звука за все то время, что я колдовала над его раной.
Наконец все закончилось. Плотно закрепив повязку и дав Гийому подробную инструкцию, как пользоваться заживляющими мазями, я устало поднялась. Ноги от долгого сидения затекли, и я чуть не упала, но удивительно крепкая рука меня поддержала. Сказать, что я была поражена, – ничего не сказать. Откуда столько силы в этом уже немолодом и не совсем здоровом человеке?
Неловко поблагодарив, я собрала оставшиеся вещи и поспешила вернуться, пока не заметили моего отсутствия.
Все последующие дни я использовала любую возможность, чтобы навестить своего пациента, и была несказанно счастлива от сознания того, что благодаря мне он достаточно быстро шел на поправку.
И вот в один из дней, когда после тщательного осмотра я, с удовлетворением заметив, что рана практически затянулась, смогла удалить швы, мужчина вновь схватил меня за руку. Заставив склониться поближе к нему, он, не отрываясь от моего лица, сказал:
– Ты молодец, девочка! У тебя лицо и руки ангела. Язык, правда, сущая отрава и больше подошел бы уличному мальчишке, чем воспитаннице кармелиток. Но это ничего, так даже лучше, от этого ты более… – он замялся, подыскивая нужное слово, – земная. Жиль Фонтана никогда не забудет того, что ты для него сделала. Помяни мое слово, детка, не пройдет и нескольких лет, как вся Франция будет дрожать при одном лишь упоминании этого имени. Но ты не бойся. Пока я жив, никто и ничто не посмеет встать на твоем пути. Вот, – он раскрыл мою руку и что-то вложил в нее, – возьми это. Носи на себе и никогда не снимай. И, если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, покажи ее любому голодранцу, и я всегда буду знать, что нужен тебе, и приду на выручку. Теперь иди… Как, говоришь, тебя зовут?
Я едва не рассмеялась. Нашел время интересоваться моим именем. Тем не менее ответила:
– Шанталь.
– Шан-таль, – словно смакуя произнес он, – я запомню.
– Тогда и я запомню твое, Жиль Фонтана, – поддразнила его я.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?