Читать книгу "Любовь сквозь звездную пыль"

Глава 5

Я пришла в себя от прикосновения. Чьего-то легкого, осторожного касания к плечу. Я вздрогнула, отшатнулась, и волна стыда накатила на меня с новой силой. Мое тело среагировало даже на это – предательский трепет пробежал по коже, внизу живота екнуло.

– Тихо, – прошептал голос. Это была Чжэнь. Она сидела на корточках рядом, ее темные глаза полны были не страха, а жалости. – Дыши. Просто дыши. Это пройдет.

– Что пройдет? – мой голос прозвучал хрипло, будто я всю ночь кричала. Я и кричала. В своем сне.

– Первая волна, – так же тихо сказала она. – Самая сильная. Потом… потом будет легче. Ты просто будешь всегда… готова.

Она произнесла это слово с такой горькой иронией, что мне стало еще хуже.

Я села, опершись спиной о стену. Тело все еще было чужим. Каждый мускул, каждая пора жили своей собственной, гиперчувствительной жизнью. Я ощущала биение своего сердца в самых потаенных местах. Вкус питательной пасты во рту был похож на самый изысканный десерт, а грубость плиты под бедрами – на ласку наждачной бумаги, болезненную и возбуждающую одновременно.

Соню уже принесли назад и бросили рядом. Она лежала на боку, поджав колени к груди, и смотрела в стену. Ее тело было покрыто испариной, губы прикушены до крови. Она не плакала. Она просто смотрела, и в ее взгляде была такая немыслимая ненависть, что, казалось, она могла бы прожечь стены. Мари, прошедшая через кокон раньше нас, сидела, раскачиваясь из стороны в сторону, и что-то напевала себе под нос. Ее глаза были пусты. Она сломалась. Окончательно и бесповоротно.

– Как ты…?» – я кивнула в сторону Чжэнь, не в силах договорить. – Как ты остаешься в своем уме?

Она печально улыбнулась.

– Я буддистка. Я пытаюсь медитировать. Отделять разум от тела. Это… не всегда получается, – она посмотрела на свои тонкие запястья. – Но я пытаюсь. Мы все должны пытаться. Иначе мы станем как они. – кивнула она в сторону Мари.

Внезапно Соня резко повернулась к нам. Ее глаза горели.

– Медитировать? Сидеть сложа руки и ждать, пока эти уроды превратят нас в послушных сучек? Нет уж. Я не для того выжила в детском доме, чтобы сдаться тут.

– Что ты предлагаешь? – спросила я, и в моем голосе прозвучала надежда, жалкая и крошечная.

– Я предлагаю бороться! – она прошипела, сжимая кулаки. – Их двое. Когда они придут в следующий раз… мы набросимся. Вдвоем, втроем – неважно. Выцарапаем им глаза. Откусим что– нибудь. Они не ожидают этого.

Это было безумие. Самоубийство. Но в ее словах была такая сила, такая ярость, что мое собственное смятение отступило перед ней. Да. Лучше умереть, чем стать вот этим – всегда готовым, всегда жаждущим животным. Чжэнь покачала головой, ее лицо исказилось от страха.

– Они убьют нас. Или еще что-то похуже…

– А что может быть хуже?! – Соня вскочила на ноги, ее гневное шипение эхом разнеслось по камере. – А? Превратиться в вечно текущую мокрую дыру, которая будет рада любому, у кого есть подходящий инструмент? Я не позволю!

Ее крик, казалось, разбудил Мари. Та перестала раскачиваться и посмотрела на Соню пустым взглядом. Потом медленно подняла руку и показала пальцем на стену. Мы замерли. Из стены доносился едва слышный щелчок. Знакомый щелчок приближающихся шагов. Сердце у меня ушло в пятки. Адреналин, острый и чистый, на секунду перебил химический туман в крови. Соня метнулась к тому месту, где должна была появиться дверь, прижалась к стене, как хищница, готовясь к прыжку. Ее лицо было искажено гримасой ярости. Дверь бесшумно отъехала. Вошли двое Дреев. Как всегда, безразличные, неспешные.

Соня двинулась с места. Ее прыжок был стремительным и молчаливым. Она вцепилась в ближайшего Дрея, пытаясь дотянуться до его огромных, черных глаз, царапая серую кожу ногтями. Это длилось долю секунды. Дрей даже не пошевелился. Кажется, он даже не взглянул на нее. Из его пояса выстрелило нечто вроде энергетического поля. Словно невидимая рука швырнула Соню через всю камеру. Она ударилась о противоположную стену с глухим, костным хрустом и затихла, обмякнув. Второй Дрей достал тот самый аппарат, что вживлял имплант. Он навел его на неподвижное тело Сони. Раздалось короткое жужжание. Тело Сони дернулось в судорогах, а потом замерло окончательно.

Меня парализовало ужасом. Я не могла пошевелиться, не могла издать звук. Я просто смотрела, как Дреи подходят ко мне и Чжэнь. Та забилась в угол, закрыв лицо руками. Ко мне протянулись те самые костлявые пальцы. Я зажмурилась, ожидая удара, боли, смерти. Но меня просто грубо развернули и толкнули к выходу. Чжэнь потащили следом. Мы шли по коридору, и я понимала, что нас ведут не на очередную процедуру. Нас ведут мимо других дверей. Мимо камер, где, должно быть, сидели другие такие же, как мы.

И тогда я услышала. Сначала это был едва уловимый шорох. Потом – нарастающий гул. Он исходил отовсюду – из-за стен, сверху, снизу. Женский стон. Не крик боли. Нет. Это был стон наслаждения. Глубокий, протяжный, животный. К нему присоединился другой. Потом еще, и еще. Десятки, сотни стонов сливались в один, непрерывный, пульсирующий гимн искусственной похоти. Это был не крик страдания. Это был звук полного подчинения. Звук тел, которые прошли через все стадии и теперь лишь функционально реагировали на любые стимулы, издавая эти однообразные, механические звуки удовольствия. Ад представлялся мне огнем и серой, но это был ад из плоти и стона. Меня затрясло. Чжэнь шла рядом, не поднимая головы, и я слышала, как она беззвучно плачет, ее плечи содрогались.

Нас привели в другое помещение – большое, залитое голубоватым светом. Вдоль стен стояли открытые капсулы, и в них лежали девушки. Их тела были подключены к аппаратам, которые мягко массировали их, наносили на кожу какие-то масла, распыляли ароматы. Это выглядело как спа-салон, но это была самая отвратительная сцена, которую я только видела. Их глаза были пусты, на губах – блаженные, идиотские улыбки. Они были готовы. Окончательно и бесповоротно.

Глава 6

Одну из девушек – ту самую светловолосую, что прошла кокон первой – два Дрея укладывали на нечто вроде гинекологического кресла. Она обвивала их шеи руками, прижималась к их безразличным, холодным телам, что-то лопотала на непонятном языке, полном похотливых интонаций. Они отцепили ее, как отцепляют надоевшую кошку, и принялись за нас.

Нас с Чжэнь без церемоний втолкнули в две свободные капсулы. Манипуляторы с мягкими щетками принялись мыть наши тела. Вода была идеальной температуры, прикосновения – идеально рассчитанными, чтобы доставить максимальное удовольствие. И оно приходило. Предательское, ненавистное тепло разливалось по моей коже, заставляя расслабляться мышцы, издавать тихие, стыдные звуки. Я кусала губу до крови, пытаясь сопротивляться, но мое тело, мое новое, измененное тело, предавало меня снова и снова.

Потом нанесли масло. Его аромат был пьянящим, дурманящим. Он пах желанием. Чистым, неразбавленным влечением. Он впитывался в кожу, и я чувствовала, как по мне бегут мурашки, как нарастает то самое, знакомое уже давление внизу живота. Я сжала кулаки, упираясь в мягкое ложе капсулы, пытаясь думать о чем-то другом. Об Алексе. Об универе. О домашнем задании по биологии. Но вместо лекционной доски я видела только эти черные, бездонные глаза Дреев. Вместо учебника – свои дрожащие, покрытые маслом руки. И мое тело откликалось на эти кошмары постыдным, влажным жаром. Рядом Чжэнь тихо плакала, но и ее дыхание стало прерывистым, глубоким. Она тоже проигрывала эту битву.

Когда процедура закончилась, нас вынули из капсул. Наша кожа блестела и пахла грехом. Нам выдали что-то вроде простых серых халатов – единственный признак того, что мы больше не просто голое мясо, а почти товар, готовый к упаковке. На обратном пути в камеру я увидела Соню. Вернее, то, что от нее осталось. Ее тело уже убрали, но на стене расплылось темное пятно. А на полу, у самой двери, валялась одна из ее сережек – маленький серебряный череп. Я остановилась, не в силах оторвать взгляд от этой крошечной, жалкой вещицы. Это был единственный кусочек ее личности, ее бунта, который она смогла оставить здесь. Дрей толкнул меня в спину, заставляя идти дальше.

В камере нас ждала только Мари. Она сидела в углу и… ублажала себя. Ее глаза были закрыты, на лице – отрешенная улыбка. Она тихо стонала, полностью погруженная в свои ощущения, давно забывшая, кто она и где находится. Чжэнь рухнула на землю, закрыла лицо руками и затихла. Я подошла к тому месту, где обычно сидела Соня, и медленно опустилась на холодный пол. Больше не было злости. Не было ненависти. Не было даже страха. Осталось только леденящее, абсолютное понимание.

Победа Дреев была тотальной. Они сломали Соню. Превратили Мари в животное. Они выжгли из нас все человеческое, оставив лишь базовые инстинкты и отклик на стимулы. Я посмотрела на свою руку – чистую, ухоженную, пахнущую чем-то цветочным и порочным. Я была больше не Полиной. Я была образцом 734-Дельта. И меня готовили к продаже.

Вскоре, к нам вернулись эти твари. Их внимание переключилось на Чжэнь. Один из Дреев подошел к ней и приложил к ее виску небольшой сканер. Она вздрогнула, но не сопротивлялась. Я увидела, как ее глаза на мгновение закатились, а по телу пробежала судорога. Когда он убрал руку, выражение ее лица изменилось. Пассивная покорность сменилась… ожиданием. Легкий румянец выступил на ее щеках, губы приоткрылись в томлении. Они просто щелчком переключателя усилили в ней то, что и так уже бушевало под кожей.

Потом пришла очередь Мари. С ней проделали то же самое. Ее стоны стали громче, навязчивее. Она смотрела на Дреев не пустым, а голодным взглядом.

И вот они подошли ко мне. Тот же Дрей со сканером. Черные глаза смотрели на меня безразлично, но я чувствовала легкое любопытство в его мыслях. «Интересно, сломается ли она...» Холодный металл коснулся виска. Я замерла, собрав всю свою волю в кулак. Я не медитировала, как Чжэнь. Я не злилась, как Соня. Я просто… отключилась. Я представила себя камнем на дне глубокого, черного озера. Холодным, гладким, непроницаемым. Никаких эмоций. Никаких мыслей. Только тишина и лед. Жужжание сканера вошло в меня, пытаясь найти крючок, за который можно зацепиться, чтобы вытащить наружу все те инстинкты, что они в меня вложили. Но там было не за что зацепиться. Там была только тьма и молчание.

Аппарат щелкнул и замолк. Дрей на секунду задержал его у моего виска, его безразличное лицо, казалось, выразило легкое удивление. «Любопытно. Сопротивление.» Он убрал руку.

Я не почувствовала ничего. Ни новой волны развращающего жара, ни покорности. Только ту же самую, привычную уже горечь на языке и холод ошейника на шее. Он что-то щелкнул другому Дрею, и они вышли, оставив нас втроем – Мари, которая уже закатывала глаза от переполнявших ее ощущений, Чжэнь, смотрящую на дверь с тупым ожиданием, и меня. Несломленную. Пока еще.

Дверь закрылась. Я медленно подняла руку и дотронулась до своего лица в отражении на стене. Кукла с безжизненными глазами. Но где-то глубоко внутри, под слоями страха, боли, тлела одна-единственная искра. Искра ненависти. Не яростной, как у Сони, а холодной, расчетливой и терпеливой. Они сделали из меня товар. Они выставили мою плоть на продажу. Они отняли у меня все. Но они оставили мне одну вещь. Единственное оружие, которое у меня осталось. Мой разум.

Глава 7

Тишина в каюте стала иной после исчезновения Сони. Она была тяжелой, густой, как похоронный саван. Чжэнь не плакала больше. Она сидела, обхватив колени, и смотрела в одну точку, ее дыхание было ровным и безжизненным. Мари продолжала жить в своем мире тихих стонов и прикосновений, полностью отгородившись от реальности. А я… я просто существовала.

Мои мысли текли медленно, вязко, как сироп. Я пыталась вспомнить лицо матери, запах домашнего хлеба, звук дождя за окном моей комнаты в общаге. Но воспоминания были призрачными, расплывчатыми, будто принадлежали не мне, а какой-то другой девушке из другой жизни. Единственной реальностью были голые стены, холод плит под ногами и постоянное, фоновое жжение в крови – напоминание о том, что они в меня влили.

Прошло еще несколько «циклов» – приход Дреев, безвкусная паста, сон, который не приносил отдыха, а лишь был полон кошмаров, где я была не собой. В один из таких «дней» дверь открылась, и вошли не двое, а четверо Дреев. И с ними – что-то новое.

Они не повели нас на процедуры. Вместо этого они внесли струйные излучатели и несколько рулонов тонкой, переливающейся ткани. Один из Греев жестом приказал нам встать и снять халаты. Мы повиновались молча, даже Мари, чье лицо на мгновение исказилось гримасой непонимания, но тело действовало автоматически. И началась самая унизительная часть нашего приготовления.

Струйные излучатели, управляемые точными движениями Дреев, принялись наносить на нашу кожу узоры. Это не было больно. Это было похоже на легкое, щекочущее прикосновение перьев. Но с каждым движением аппарата на моих бедрах, животе, груди проявлялись сложные, извилистые узоры, похожие на древние письмена или схемы микросхем. Они переливались золотом и перламутром, подчеркивая изгибы тела, делая его еще более соблазнительным и… чужим. Я смотрела на свои руки, покрытые этим мерцающим орнаментом, и чувствовала, как последние остатки «Полины» растворяются под ним. Я становилась продуктом. Упаковку которого делают привлекательной для покупателя.

Потом пришла очередь ткани. Ее не надевали. Ее наносили. Специальный аппарат распылил на нас облако мельчайших блесток, которые прилипли к коже, образовав нечто вроде невесомого, почти невидимого платья. Оно лишь слегка мерцало при движении, намекая на наготу, скрывая и одновременно выставляя ее напоказ.

Затем – волосы. Нас заставили сесть, и манипуляторы принялись укладывать наши волосы в сложные, причудливые прически. Мои рыжие пряди были заплетены в жесткие, блестящие шиньоны, украшенные тонкими серебряными нитями, которые мерцали, словно звездная пыль. Я смотрела на свое отражение в полированной стене – незнакомая, покрытая узорами и блестками дикарская кукла с пустыми глазами.

Финальным штрихом стал ошейник. Каждой из нас надели на шею тонкий, холодный обруч из белого металла. На нем загорелась маленькая лампочка.

«Образец 734-Дельта. Готов к транспортировке. Ожидает оценки.» – прозвучало у меня в голове его безжизненное сообщение. Я потрогала ошейник пальцами. Металл был гладким и не поддавался. Это был знак собственности. Клеймо. Последняя печать.

Дреи отступили, оценивая свою работу своими безэмоциональными черными глазами. Они переговаривались между собой короткими, щелкающими звуками, но я уже могла улавливать смысл.

«...показатели в норме. Реакции ожидаемые. Можно выставлять на блок.»

«Образец 734-Эпсилон (Чжэнь) демонстрирует повышенную пассивность. Возможно, потребуется коррекция после аукциона.»

«Образец 734-Зета (Мари) стабилен. Высокий потенциал для рас с доминирующей биологической программой.»

Они говорили о нас, как о бракованной или качественной технике. И в тот самый момент, когда один из Дреев повернулся ко мне, я поймала его мысленный «взгляд».

«Образец 734-Дельта. Непредсказуем. Высокий пси-индекс. Высокий риск. Высокая потенциальная стоимость.»

Он видел во мне не просто мясо. Он видел сложный, опасный инструмент. И почему-то это наполнило меня не страхом, а странным, ледяным спокойствием. Они боялись меня. Пусть даже всего лишь как непредсказуемый переменный в своем уравнении.

Шум обрушился на меня, едва платформа с нашим «блоком» выдвинулась в зал. Гул голосов, щелканье, шипение, странная музыка – все смешалось в оглушительную какофонию. Воздух гудел от чужих мыслей, желаний, похоти. Сотни глаз уставились на нас, голодных, оценивающих.

Меня толкнули вперед, на вращающуюся подложку. Свет софитов ударил в лицо, ослепив. Голос ведущего – какого-то многорукого уродца – зазвучал где-то рядом, расхваливая «товар». Я зажмурилась, пытаясь отгородиться от этого кошмара, чувствуя, как по моей коже ползают десятки похотливых взглядов. И тогда я почувствовала его. Не взгляд. Внимание. Тяжелое, сконцентрированное. Оно исходило откуда-то справа. Оно было лишено животной похоти. Оно было изучающим. Голодным, но иным. Я невольно открыла глаза и повернула голову, заставив себя сквозь слезы от софитов вглядеться в ту сторону.

У огромного витража, за которым клубились туманности, стояли двое. Они были похожи, но также и радикально отличались от всех в этом зале. Не ростом – здесь были и повыше, – а скорее… ощущением мощи. Сдержанной, как ураган в узде. Тот, что был ближе, казался воплощением дикой, необузданной силы. Широкие плечи, мощные руки, скрещенные на груди. Его лицо было бы красивым, не будь на нем выражения скучающей ярости. И по его коже – темной, с медным отливом – пульсировали и переливались сложные светящиеся узоры. Сейчас они горели низким, тревожным синим светом. Его глаза, цвета расплавленного золота, были прикованы ко мне. Второй стоял чуть поодаль, прислонившись к витражу. Он был чуть стройнее, но в его позе читалась не слабость, а скорее усталая напряженность хищника, готового к прыжку. Его черты были тоньше, аристократичнее, но в них была та же сила, что и у первого. Его светящиеся узоры были сложнее, тоньше, и пульсировали они ровным, холодным серебром. Его взгляд был не таким яростным. Он был пронизывающим, аналитическим. Он словно видел не только мое тело, но и все, что под ним, и все, что было внутри. И в его глазах, таких же золотых, я прочитала не похоть, а… надежду? Нет, скорее, признание. Но самое странное было не в них по отдельности. А в том, что было между ними. Я чувствовала это даже на расстоянии. Невидимую нить, как струна, соединяющую их. Энергию, которая циркулировала от одного к другому, создавая единое, мощное поле. Они были двумя полюсами одного целого. Бурей и тишиной. Огнем и льдом. И эта их двойственность, это единство притягивало и пугало одновременно.

Их внимание было приковано ко мне. Только ко мне. Они не смотрели на других девушек. Их голод был иным. Они искали не тело. Они искали… ответ. И почему-то, сквозь весь ужас происходящего, мне показалось, что этот ответ есть во мне.

Ведущий назвал стартовую цену. В зале поднялся лес конечностей. Цены росли. А они не двигались. Они просто смотрели. И я смотрела на них, завороженная, чувствуя, как тот ледяной комок внутри меня начинает таять под их взглядами, сменяясь странным, щемящим предчувствием. И тогда тот, что был у витража, тот, что был тишиной и льдом, сделал шаг вперед. Его голос, низкий и властный, разрезал гул зала, как нож.

– Миллион.

В зале на секунду воцарилась мертвая тишина. Все взгляды устремились на него. Я почувствовала, как сжалось сердце. Он сказал это не с триумфом, не с похотливым торжеством. Он сказал это как констатацию факта. Начался торг. Кто-то пробулькал что-то, предлагая больше. Незнакомец парировал, не повышая голоса.

– Два миллиона. И это не обсуждается.

Его слова повисли в воздухе. Больше попыток не последовало. Молоток грохнул. Он купил меня.

Тот, второй, дикий и яростный, двинулся с места. Он шел через зал, и толпа расступалась перед ним. Его узоры теперь светились ровным, уверенным золотом. Он подошел ко мне, набросил на мои плечи свой плащ – ткань пахла озоном и чем-то древесным – и взял меня за руку. Его прикосновение обожгло, как удар тока. Но это была не боль. Вспышка. Озарение.

И пока он вел меня прочь из этого ада, а его брат – да, я уже знала, что это его брат – провожал нас своим ледяным взглядом. Я приобрела хозяев. Или союзников. Пока было неясно.

Глава 8

Зориан

Я ненавидел аукционы. Ненавидел этот затхлый запах похоти, алчности и отчаяния, который витал в зале. Ненавидел то, как на этих несчастных смотрят, как оценивают их плоть, словно куски мяса на рынке. Но больше всего я ненавидел надежду, которую Аргон заставлял меня чувствовать каждый раз. Надежду, которая каждый раз разбивалась о жестокую реальность.

И вот она снова. Сначала – лишь смутное ощущение в нашей общей связи, легкое смятение в океане чужих мыслей. Потом – взрыв. Чистый, нефильтрованный ужас, смешанный с жгучим стыдом и… чем-то еще. Чем-то таким ярким и живым, что перехватило дыхание. Я увидел, как Аргон вздрогнул, как его татуировки вспыхнули ослепительным белым. И тогда я и сам ее увидел.

Рыжие волосы, похожие на вспышку пламени в этом унылом месте. Хрупкое, бледное тело, пытающееся стать невидимкой. И глаза. О, Боги Лариана, ее глаза! Зеленые, как молодая листва после дождя, полные такого животного страха, что сердце сжалось. Но не только. Где-то в самой глубине, за этой паникой, тлела искра. Упрямая, не погасшая искра.

Когда Аргон назвал цену, я почувствовал, как наша связь, обычно хаотичная и болезненная, на мгновение затихла. Выровнялась. Словно кто-то натянул струну, и она зазвучала чистым, ясным звуком. Это была она. Третья. Наша Третья.

Мне поручили забрать ее. Аргон, всегда благоразумный, всегда осторожный, боялся напугать ее. Но я… я не мог ждать. Каждый шаг по проходу отзывался в моей крови нетерпением. Я видел, как она смотрела на меня – испуганно, но без отвращения. С любопытством. Я набросил на нее свой плащ, и мои пальцы на мгновение коснулись ее обнаженного плеча. Искра. Нет, не искра – удар молнии.

От прикосновения по моей коже пробежал мурашки. Мои татуировки, обычно горящие тревожным синим, вспыхнули ярким, почти алым светом. В голову ударила волна – не мыслей, а чистых ощущений. Голод. Холод. Стыд. И дикое, животное, непрошенное возбуждение, исходящее из самых глубин ее измененного тела. Это было так интенсивно, так интимно, что я едва не застонал.

Я повел ее, чувствуя, как ее маленькая, дрожащая рука лежит в моей. Как ее страх смешивается с чем-то другим – с облегчением? С любопытством? Я чувствовал все. Каждый ее вздох, каждый стук ее сердца отзывался во мне. Это было одновременно и пыткой, и блаженством. Такого мы с Аргоном не чувствовали никогда. Наша связь была мощной, но она была как гроза – разрушительная и слепая.

Я довел ее до наших апартаментов на станции. Аргон должен был присоединиться позже, закончив формальности. Дверь закрылась, оставив нас одних в тихой, залитой мягким светом комнате. Она замерла посреди, кутаясь в мой плащ, ее глаза бегали по округлым стенам, по окну, за которым сияли звезды. Она была похожа на дикого зверька, попавшего в клетку. Прекрасного и абсолютно беспомощного.

– Тебе нечего бояться, – сказал я. – Мы не причиним тебе вреда.

Она посмотрела на меня, и я снова ощутил ее страх, острый и колючий. «Все они так говорят», – промелькнуло в ее голове, и я поймал эту мысль, словно она была моей собственной.

– Мы не «они, – возразил я тихо, подходя ближе. – Мы не Дреи.

Ее глаза расширились.

– Вы… вы читаете мои мысли?

– Слышим, – поправил я. – Чувствуем. Ты для нас… как громкий крик в тихой комнате. Мы не можем не слышать.

Я был близко к ней теперь. Я чувствовал тепло ее тела сквозь ткань плаща, слышал учащенный стук ее сердца. Пахла она страхом, потом и чем-то цветочным, чужим, что нанесли на нее Дреи. Но под всем этим был ее собственный запах – чистый, как горный воздух. Моя рука сама потянулась к ней, чтобы успокоить, но она инстинктивно отпрянула. В ее голове пронеслась вспышка – воспоминание о прикосновениях Дреев, холодных и безжизненных. И гнев. Острый, как лезвие.

Я убрал руку.

– Я не причиню тебе боли.

– А что вы мне причините? – ее голос дрожал. – Для чего вы меня купили? Вы ведь купили. Я ваш товар.

Ее слова обожгли меня. Не потому, что они были обидными, а потому, что они были правдой. Так оно и выглядело.

– Мы купили тебе свободу, – сказал я. – Свободу от них. А купили мы тебя потому, что ты не такая, как все. Ты… особенная.

Я медленно, давая ей время отпрянуть, протянул руку и коснулся ее щеки. Кончиками пальцев. Кожа под моим прикосновением была невероятно мягкой и обжигающе горячей. И снова – удар. Волна. Но на этот раз это было не просто ее ощущение. Это было наше. Ее страх смешался с моим нетерпением. Ее настороженность – с моим желанием. Ее одинокая, израненная душа потянулась к нашей связи, к нашей двойной силе, ища в ней спасения. А наша связь, в свою очередь, обвила ее, коснулась ее самого ядра, ища точку опоры. Она ахнула, и ее глаза наполнились слезами. Не от страха. От переизбытка. От того, что она впервые в своей жизни чувствовала не себя одну, а нас. Двух. Целый океан, в который она нырнула.

– Что… что это? – прошептала она.

– Это мы, – ответил я, и мои татуировки замерли, застыв в сложном узоре, светясь ровным, теплым золотом. – И это ты с нами.

Я наклонился и прикоснулся губами к ее губам. Это был не грубый, захватнический поцелуй. Это было прикосновение. Исследование. Заключение договора. Ее губы были мягкими и неподвижными сначала. Потом они дрогнули. И ответили. Сначала неуверенно, потом – с нарастающей жадностью. Она цеплялась за меня, как тонущий за соломинку, впиваясь в мой поцелуй, в мою силу, пытаясь утолить ту жажду, что в нее вложили.

Я обнял ее, чувствуя, как хрупкое тело прижимается к моей груди. Плащ упал на пол. Она была обнажена под ним, покрытая лишь теми дурацкими блестками и светящимися узорами, что нанесли ей Дреи. Но сейчас они выглядели не как клеймо, а как украшение. Часть ее новой, дикой красоты.

Мои руки скользнули по ее спине, чувствуя каждый позвонок, каждую дрожь, пробегавшую по ее коже. Она застонала мне в рот, и этот звук, тихий и надломленный, ударил прямиком мне в пах, заставив кровь пульсировать в висках. Я чувствовал, как Аргон на другом конце станции замер, ощутив всплеск. Его удивление, его ревность, его жгучее любопытство слились с моим собственным желанием, умножая его втрое. Это было невыносимо и восхитительно.

Я опустил ее на мягкий диван, не прерывая поцелуя. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых теперь плескалась не паника, а ошеломление, любопытство и пробуждающаяся страсть. Та самая страсть, что в нее вложили, но теперь она была направлена на меня. И была настоящей.

– Не бойся, – прошептал я снова, проводя рукой по ее бедру, чувствуя, как она вздрагивает. – Мы покажем тебе, что такое настоящая близость.

И я показал.