Текст книги "Всадники «Фортуны»"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vsadniki-fortuny-72233.jpg)
Автор книги: Ирина Измайлова
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 3
Комиссар Тауэрс
Мортеле и Гастингс не успели закончить своего тревожного разговора, как за оградой пит-лейна взвизгнула сирена, и полицейская машина с синей мигалкой возникла в широком проеме первого бокса.
К машине сразу метнулся коротышка-префект – только что не стал услужливо распахивать дверцу перед грозной столичной знаменитостью. Верно, просто не успел – дверца распахнулась очень быстро. Точнее – обе дверцы – передняя и задняя. Из первой выскочил подтянутый молодой человек в форме, из второй показались двое: светловолосая женщина в черном брючном костюме и за ней, немного замешкавшись, – седоватый мужчина в широком темном пиджаке, с увесистой тростью и в больших темных очках.
– Ну и комиссар! – сердито хмыкнул Мортеле. – Он что, косит под «людей в черном»? Трость, очки в пол-морды… А не дешево?
– Да нет! – подал голос за спиной директора начальник охраны «Лароссы». – Этот, в очках, не комиссар Тауэрс. Комиссар – вон, в черном как раз…
Это было уже слишком.
– Кит, вы что, шутите?! – вместо растерявшегося Мортеле воскликнул Гастингс. – Вы хотите сказать, что комиссар Тауэрс – женщина?
– Добрый день! – блондинка безошибочно выбрала в уже солидной группе людей двоих главных и размашистым шагом за считанные секунды одолела расстояние от машины до обоих директоров. – Я – Айрин Тауэрс, комиссар Скотленд-Ярда по особо важным делам. Буду вести расследование того, что здесь сегодня произошло. Кто меня введет в курс дела?
Первое, что они оба заметили, – это странная неопределенность ее возраста. Нет, Айрин Тауэрс не была молода и совсем не пыталась молодиться. На вид ей можно было дать около сорока двух – сорока трех лет, но в этом случае она уж точно не прослужила бы комиссаром более четверти века. Скорее всего, она просто здорово выглядит: среднего роста, неплохо сложенная, с достаточно гибкой, подвижной фигурой, явно спортивной и явно поддерживаемой в хорошей форме не для успеха у мужчин, а для работы. Никакой косметики. Лицо неплохое – может быть, лет десять назад даже было симпатичным. Тонкие брови вразлет над широко расставленными серыми глазами, спокойными и как будто чуть-чуть недоумевающими. Правильный нос с довольно крупными ноздрями, которые говорили либо о тайной чувственности, либо о хорошо скрываемой злости. Резкий рот и жесткий подбородок. И над высоким мужским лбом – масса волос натурально-пепельного цвета, зачесанных назад и беспощадно стянутых в тугой узел на затылке.
Ни Мортеле, ни Гастингса невозмутимость этого лица не обманула. И пол комиссара – тоже. Почти с одного взгляда оба поняли, что слухи о ней если и преувеличены, то совсем немного.
– Если позволите, о случившемся расскажу я, – проговорил директор команды. – Сегодня, как вы, вероятно, знаете, должен был состояться заезд – Гран-при Великобритании. В такие дни весь персонал команд (по крайней мере – нашей команды) собирается к восьми часам. Правда, в некоторых странах заезды назначают на иное время, скажем – на десять или на двенадцать. Тогда меняется и срок появления служащих в боксах. Сегодня старший механик Джанкарло Висконти пришел раньше семи утра и без пяти семь, если верить показаниям охраны, выехал из боксов на гоночном болиде.
– Погодите, – комиссар Тауэрс отлично умела прерывать рассказчика. Это было не резко и не по-хамски, просто она вовремя ввернула вопрос в естественную паузу. – Но если я правильно осведомлена о правилах гонок, то вчера, по окончании квалификационного заезда, болиды должны были остаться в боксах и пребывать там до момента выхода на старт. Их ведь нельзя даже дозаправлять, не так ли?
Мортеле и Гастингс обменялись стремительными взглядами. Еще один сюрприз: комиссар Тауэрс, оказывается, разбирается в гонках! И именно в гонках класса «Фортуна»! Среди женщин мало таких, кто вообще что-то об этом знает. Хотя женщины, надо признать, и комиссарами полиции бывают не так уж часто…
– Совершенно верно, – кивнул Эдуар Мортеле. – Поэтому поступок механика был абсолютно противозаконен. Если бы он, сделав даже всего один круг, дозаправил машину, это могло стать известно – дело даже не в охране, а в камерах наблюдения. А если бы не дозаправил, то, во-первых, ехать на этой машине он все равно не имел права, а во-вторых, это повлияло бы на заезд – у гонщика мог кончиться бензин еще до пит-стопа[3]3
Пит-стоп – остановка гонщика на дозаправку (в настоящее время в гонках такого класса дозаправки по ходу гонки не производятся, но в то время, когда происходят события книги, они еще производились), а также смену колес, исправление неполадок и т.д. С этой целью пилот сворачивает на пит-лейн (технический участок непосредственно перед боксами).
[Закрыть]. Думаю, раз вы знакомы с правилами гонки, то знаете и что такое пит-стоп.
На тонких губах комиссара мелькнула улыбка:
– Мистер Мортеле, я, сколько себя помню, смотрю заезды «Фортуны». Даже иногда ходила на них, если выкраивала время. Представьте, я – любитель автогонок. Так что не переводите мне ваши термины. Скажите, чем вы можете объяснить поступок Висконти?
– Ничем. Ему нет объяснения. По крайней мере, пока не откроются какие-либо новые обстоятельства.
– Когда-нибудь раньше он нарушал правила подобным образом?
– Подобным? – директор «Лароссы» с трудом сохранил обычный тембр голоса. – Да как бы в таком случае он мог остаться на своей должности?! Джанкарло их вообще не нарушал. Это был удивительно дисциплинированный человек. Ему… ему исполнилось тридцать девять лет, и семь из них он работал у нас механиком. И я всегда был им доволен. Думаю, мистер Гастингс подтвердит мои слова.
– Так, – кивнула Айрин Тауэрс, кажется – удовлетворенная ответом. – В заезде от каждой команды участвуют два гонщика. На чьем болиде Висконти выехал из боксов?
– Даниэля Лоринга.
Обоим мужчинам показалось, что комиссар слегка нахмурилась. Но следующий вопрос она задала тем же невозмутимым тоном:
– А в какой момент произошел взрыв? На каком участке трассы – это мы сейчас посмотрим (думаю, наш эксперт уже там). Но меня интересует сложность прохождения этого участка и, хотя бы приблизительно, – скорость, с которой шла машина.
Директора переглянулись, и в разговор вступил Грэм Гастингс:
– Болид взорвался вот здесь, – он развернул заранее приготовленную рабочую карту трассы и, уложив на капот стоявшего рядом транспортера, указал нужное место. – Это – первый поворот, он находится всего в четырехстах метрах от стартовой решетки. Поворот настолько простой, что в этом месте даже решились сделать облегченные барьеры безопасности – чтобы расширить полосу гравия. Высота их стандартная – около полутора метров, но в толщину они гораздо меньше обычных. Передняя часть болида ударилась о барьер с такой силой, что частично его разнесла. Ну а скорости я определить не могу: приборы включены не были, охранники собственно взрыва не видели – только сноп огня и взлетевшие обломки. Говорят, выехав с пит-лейна, Джанни… механик Висконти сразу пошел на ускорение. Он в прошлом – тоже гонщик. До класса «Фортуна» не добирался никогда, гонял на легковых автомобилях. Но, разумеется, умел пилотировать болид. Конечно – в простых условиях.
Айрин Тауэрс пристально взглянула на технического директора.
– Мистер Гастингс, вас ведь называют «дирижер гонки» или еще «дирижер трассы»?
Вопрос был неожиданным, но он немного снял напряжение. Гастингс невольно улыбнулся.
– Гонщики называют, да. И не только меня. Другие технические директора тоже работают такими «дирижерами». Я выхожу в эфир, чтобы руководить пилотом на трассе. Сообщать ему, где соперники, на каком он круге, чтобы вызвать на пит-стоп. Чисто техническая работа. Но саму тактику гонки перед заездом тоже отрабатываю я. Вместе с гонщиком, конечно.
– А по образованию вы инженер?
– Инженер-конструктор. А что?
Комиссар продолжала снизу вверх (она была почти на голову ниже рослого Гастингса) смотреть ему в глаза:
– Я хочу, чтобы вы высказали свои предположения о причинах взрыва, пускай даже самые странные и невозможные. У вас они наверняка есть.
Технический директор чуть прикусил губу. Вот она – хватка: ослабила его внимание неожиданным нейтральным вопросом и тут же – цап! Так ведь и попадешься! Скажешь что-нибудь о всяких там технических новшествах, которые у инженеров пока вызывают сомнения. Или о пробах нового смазочного масла. Все это взрывом уж никак не грозило, однако полиции только дай возможность заподозрить причину. А конкурентам только дай узнать, что ты нарушаешь правила безопасности!
– Знаете, – он пожал плечами, – в голову лезет всякое. Но все из области фантастики. Например – что Висконти вез кому-то в подарок бомбу, случайно сунул ее в карман комбинезона, а потом случайно по ней стукнул. Шучу, конечно! Никаких серьезных предположений нет. С точки зрения техники безопасности болид был безупречен. Лоринг отъездил на нем почти две трети сезона – двенадцать заездов позади. Вчера он на этой машине прошел квалификацию. Не очень, правда, удачно. У Лорни это бывает. Но дело не в технической неисправности машины – разве что в настройках… Ну, болид как бы подгоняют под стиль, манеру и особенности вождения каждого пилота, под особенности трассы…
– Простите, мистер Гастингс, в этом я тоже немного разбираюсь, – на сей раз комиссар прервала ответ достаточно жестко, словно показывая, что разгадала уловку, – нет, профессиональной болтовней ее не проведешь. – Я знаю, что такое настройки. И не о том вас спрашиваю. Кто-нибудь мог проникнуть вчера, после квалификации, в ваши боксы и что-нибудь сделать с машиной Лоринга?
– Никто не мог, – твердо вмешался Мортеле. – Охрана у нас своя, и она надежна. Конечно, в боксах охранники не сидят, но мимо них пройти надо. Да ведь имеются еще камеры видеонаблюдения – можно просмотреть записи.
– Я уже послала за ними, – кивнула Тауэрс. – Мистер Мортеле, а как считаете вы: что случилось? Несостоявшееся покушение на Даниэля Лоринга?
Директор «Лароссы» мгновение колебался:
– Если взрыв – не случайность, какая бывает раз в сто лет, тогда… Ну, разумеется, это покушение не на Джанкарло Висконти! Даже будь у него такие серьезные враги, никто и предположить не мог, что его понесет этим утром кататься на болиде Лорни!
– Понятно. И последнее. Пока – последнее. Где можно увидеть мистера Лоринга?
Эдуар Мортеле бросил взгляд через плечо комиссара:
– Да вот он. Я позвонил ему и просил приехать быстрее. Но что-то он уже очень быстро. Дени! Мы здесь!
И директор с преувеличенной энергией замахал руками над головой.
Глава 4
Рыжий Король
Айрин Тауэрс раз сто видела Даниэля Лоринга на экране телевизора. Она по-прежнему, когда удавалось вырвать время (хотя его далеко не всегда удавалось вырывать), с удовольствием смотрела заезды «Фортуны». Эта страстная, мощная, истинно мужская схватка находила отклик в ее душе, позволяя снять напряжение от работы и вызывая трепет, какого она не испытывала ни разу, когда сражалась и рисковала сама. Особенно невероятно выглядел длинный изогнутый клинок трассы, с чудовищной скоростью несущийся навстречу пилоту. Это происходило всякий раз, когда оператор включал камеру, установленную на одном из болидов, почти над головой гонщика. В такие моменты была видна лишь верхняя часть шлема и руки в больших перчатках, сжимающие руль, который, казалось, пытался вырваться: с таким видимым усилием пилоту приходилось сдерживать сумасшедшую мощь летящей по трассе машины. А впереди виднелся остро выступающий нос болида, хищно нацеленный в стремительно одолеваемое машиной пространство.
В такие мгновения только цвет – шлема, перчаток, переднего сполера[4]4
Сполер – носовая часть капота гоночного болида, состоящая из нижнего крыла и вытянутого носового обтекателя.
[Закрыть], да еще комментарий ведущего позволяли понять, кого из гонщиков показывает оператор. Правда, когда он показывал Даниэля Лоринга, это можно было определить сразу – даже на черно-белом экране. (Однажды, после задержания крупной заезжей банды, Айрин смотрела такие нецветные гонки – в крошечном телевизоре полицейской машины, на которой ее подвозили домой, в Лондон.) Лоринг как-то по-особому держал руль: не то чтобы тверже других, но надежнее – будто знал, как именно взять его, чтобы не заставить машину сопротивляться. У него руль не рвался из рук, болид работал вместе с пилотом, как продолжение его существа. Это было непостижимо и восхищало, чуть ли не больше, чем все зрелище гонки.
Еще Лоринг бывал удивителен, когда поднимался на подиум. Если занимал первое место (а он выигрывал уже Бог знает сколько раз), то, взяв тяжелый кубок, высоко подбрасывал его и ловил. Пресса, то восхищаясь этим мальчишеским жестом, то иронизируя и ехидничая, называла его «броском Лоринга».
Комиссар Тауэрс хорошо знала в лицо Рыжего Короля. Так его тоже прозвали болельщики, и это было самое популярное и самое почетное прозвище великого Лорни. Волосы у него были совсем не рыжие, но кличка к ним отношения не имела: она родилась из-за все того же пламенного цвета лароссовских болидов и комбинезонов, ну а король… кто же, как не король! Присвоенный болельщиками титул был оправдан множеством его побед.
Как настоящий полицейский, Айрин в душе посмеивалась: знать-то это лицо она знает, а вот узнать без шлема либо без фирменной бейсболки – еще вопрос. Другим Лорни на экранах не появлялся. Даже на традиционных пресс-конференциях победителей бейсболку не полагалось снимать – форма есть форма.
И вот теперь Айрин поймала себя на том, что не без любопытства смотрит на шагающего к ним молодого человека, одетого в простые темные джинсы и светлую куртку нараспашку.
С первого взгляда Лоринг казался по крайней мере лет на пять моложе своих тридцати пяти – то ли за счет стремительной и очень легкой походки, то ли благодаря худощавой, собранной фигуре, выдававшей одновременно силу и гармонию. А может – из-за своеобразного подвижного лица, не ставшего с годами ни тяжелее, ни суровее.
Он был невысок, даже чуть ниже среднего роста («Сто семьдесят пять», – вспомнила Айрин данные, опубликованные в одном из журналов). Но для гонщика это – норма, выше ста восьмидесяти они бывают очень редко: высокому неудобно пилотировать болид, да и лишний вес может стать проблемой. Стриженные модным ежиком волосы – густые, темно-каштановые и немного отливают золотом. Лицо овальное, достаточно правильное, если бы не слишком большой упрямый подбородок и чуть-чуть, самую капельку оттопыреные уши. Глаза… Комиссар Тауэрс была абсолютно уверена, что у Лоринга карие глаза. Они и теперь показались такими, но вот гонщик подошел почти вплотную – и стало видно, что глаза у него серо-зеленые, полные золотистых искорок, из-за которых в тени ресниц меняют свой цвет. Эти глаза были очень серьезны, и Айрин подумала, что они, наверное, всегда такие, даже когда великий Лорни дарит болельщикам свою знаменитую улыбку. И еще: вокруг глаз неожиданной тонкой сетью лежали морщинки, которые почему-то делали лицо не старше, а моложе. Будто их нарисовал карандаш неопытного гримера, который, стремясь сделать юного актера взрослее, лишь оттенил этими росчерками мудрости непобедимую молодость.
– Привет, Грэм! Привет, Эдуар! – Лоринг приветствовал директоров явно не «по ранжиру». Однако, подойдя вплотную, сперва пожал протянутую руку Мортеле и затем сам подал руку Гастингсу.
«Уважает обоих, но с французом просто хорошо сработался, а с “дирижером гонки”, похоже, почти дружен, – подумала комиссар. – Никакого чинопочитания, но и фамильярности не заметно. Или это он при посторонних соблюдает этикет?»
– Здравствуйте, – гонщик посмотрел на незнакомую женщину быстрым взглядом, не оценивающим и не равнодушным, скорее вопросительным. – Я – Даниэль Лоринг. А комиссар Тауэрс – это, значит, вы?
Почти безупречное английское произношение. Разве только некоторые слова он произносит жестче, чем англичане. И говорит спокойно. По крайней мере, внешне.
– Я, – она ответила деловым мужским кивком. – Как определили?
Он чуть приподнял густые, немного выгоревшие брови.
– Мне сказали, когда я ставил машину на стоянку: мол, здесь комиссар Тауэрс из Лондона. Ну, я и подумал, что оба моих начальника только со столичным комиссаром сейчас разговаривать будут. А потом, помнится, в какой-то газете видел статью про вас. Наверное, о вас много пишут, но я вообще-то почти не читаю газет. Не люблю их.
Совершенно спокойная и взвешенная фраза. Но за кратким «Не люблю их» для Айрин Тауэрс крылось куда больше смысла, чем, возможно, хотел бы Лоринг, у которого эти слова, скорее всего, вырвались нечаянно.
Он вновь глянул в лицо комиссара, понял, что выдал себя, и закончил:
– Они меня тоже не любят. По крайней мере, в последнее время.
– Вы поставили машину на служебную стоянку, а не подъехали прямо к боксам. Вероятно – чтобы сначала расспросить охрану и узнать, что здесь произошло? – спросила Айрин Тауэрс. – Ведь по телефону вам вряд ли много рассказали.
Даниэль Лоринг обменялся взглядом с Грэмом Гастингсом и кивнул:
– Да, я хотел хотя бы что-то узнать. Я вам нужен, комиссар?
– На данный момент больше, чем все остальные, – подтвердила она. – Вы же должны понимать, мистер Лоринг: судя по всему, самовольство Джанкарло Висконти сохранило вам жизнь. Где мы можем с вами поговорить один на один?
Казалось, он немного растерялся. Вновь, на этот раз – уже достаточно нервно, посмотрел на технического директора, потом на Мортеле. Но быстро взял себя в руки.
– Если это так нужно… На улице уже полно народу, а сейчас еще и журналисты понаедут. Можно пройти в мою раздевалку. По крайней мере, я могу ее запереть на ключ, и туда никто не сунется.
Раздевалка звезды имела вполне обычный, отнюдь не шикарный вид. Правда, места в ней хватало, но то была самая простая комната – светлый пластик стен, почти сплошь завешенных большими цветными фотографиями с разными моментами автогонок, пара столов, скамьи и стулья с валявшимися на них тремя-четырьмя футболками, тренировочным костюмом адидас и оранжевой бейсболкой. На стуле – аккуратно сложенный рыжий комбинезон. В одном углу стояла кушетка, а на ней лежала стопка журналов и гоночные перчатки, другой занимала полупрозрачная душевая кабина со свесившимся через борт махровым полотенцем.
Беглого взгляда оказалось достаточно: в комнате ничего особенного нет. Разве что эти огромные фотографии. На некоторых из них запечатлен, очевидно, болид Лоринга, на трех фото – он сам: возле машины, на ней, с поднятыми в порыве торжества руками, на подиуме, в руках – кубок (кажется, это было в Японии, когда он выиграл, казалось бы, изначально проигрышный заезд). Остальные снимки рассказывали о более ранних заездах, в которых Лорни еще не мог участвовать. Вот столкновение двух машин, вот момент обгона, когда болиды как бы соединились в невероятном рывке, вот снятый сверху пелатон[5]5
Пелатон – основная группа соревнующихся в авто-, мото– или велогонках, когда разрывы между участниками гонки невелики и они идут в непосредственной близости друг к другу.
[Закрыть] – не менее двенадцати машин идут одна за одной, некоторые едва не прижимаясь друг к другу (трудно поверить, что все это – на сумасшедшей скорости!). А вот снимок пилота в оранжевом лароссовском комбинезоне, сидящего на сполере своего болида. Шлем лежит рядом, ветер слегка треплет темные волосы, глаза блестят торжеством.
Комиссар лишь долю мгновения задержала взгляд на фотографии, но Лоринг это заметил.
– Последний снимок Уолтера Дейла, – сказал он. – Последний гоночный снимок. Это был лучший гонщик «Фортуны» за все время ее существования. Он разбился здесь, на этой трассе. Знаете?
– Знаю, – она кивнула. – Редкое фото. Можно сесть?
– Пожалуйста, – Даниэль скинул с одного из стульев все, что на нем было, подождал, пока комиссар сядет, и сам опустился на край кушетки, небрежно стаскивая куртку. Обтягивающая серая футболка подчеркнула развитую мускулатуру плеч, рук и груди, особенно очевидную при очень тонкой талии и высокой посадке головы. Нет: не качок, никаких бугров и шаров-бицепсов – просто идеально гармоничное тело. Другое четырехкратных перегрузок и не выдержит, а на резких поворотах при сумасшедшей скорости бывает порой и больше. Повреждения шейных позвонков у пилотов «Фортуны» – обычная травма, об этом даже не пишут и не говорят.
– Так о чем вы хотели у меня спросить? Спрашивайте.
Айрин бросила взгляд на журналы. Почти все – спортивные. Но те, что сверху, лежат «мордой вниз». Явно не потому, что Лоринг ждал непрошеных гостей: сегодня он здесь не появлялся, а вчера не мог предвидеть появления полиции. Или мог?
– Вы сказали: вас не любят газеты. Мне известно, что в последние месяцы вокруг вас действительно много газетного шума. Можно даже назвать это травлей. С чего все началось?
Она ждала, что гонщик возмутится или, по крайней мере, выкажет раздражение, но Лоринг лишь с некоторым удивлением вновь приподнял свои выразительные брови:
– А какое это имеет отношение к сегодняшнему событию?
– Я вообще не знаю, что имеет к этому отношение, а что нет, – пояснила комиссар. – И хочу это понять. На вас, судя по всему, готовилось покушение, мистер Лоринг, и мне важно пока уяснить, среди кого следует искать возможных заказчиков.
– Ну, не среди газетчиков! – воскликнул гонщик, сумев почти скрыть презрительную гримасу. – У них – свое «оружие», они никого не взрывают.
– Вы так думаете? – Айрин все внимательнее смотрела ему в глаза, и внезапно ей показалось, что в них мелькнуло опасение. – Но в любом случае газетчики ведь никогда не работают сами на себя. Им кто-то платит. А кто платит за газетные бобмы, может уплатить и за тротиловые. Повторяю вопрос: с чего началась атака на вас в прессе?
Лоринг пожал плечами.
– Это – чисто спортивный конфликт. И если вы, комиссар, знаете об этой истории, то знаете, и с чего она началась. Вы ведь любите гонки?
Теперь удивилась она:
– Откуда вы знаете? Вашим директорам я сказала, что люблю «Фортуну», но они не успели вам это передать.
– Да никто мне не передавал. Просто сюда мы с вами шли через пит-лейн, и я заметил, как вы посмотрели на трассу. Почти как на старого друга.
– Хм! В одном газеты не преувеличивают – интуиция у вас потрясающая. И, выходит, не только в отношении машин. Да: я люблю гонки, хотя давно уже смотрю их нерегулярно – нет времени. Тот заезд в Лос-Анджелесе я видела. Поэтому и пытаюсь понять, в чем дело. Ведь это вас толкнули, и вы вылетели с трассы. Или нет?
Даниэль Лоринг усмехнулся:
– Ну, как вам сказать… Это был первый заезд сезона. Квалификация для меня прошла скверно – дождь ударил именно тогда, когда мне нужно было ехать. В результате – шестнадцатое место на старте. Я стал прорываться вперед. Когда нужно отыграть столько мест, приходится идти жестко. Выходя на шестое место, обгонял Гензеля Рихтера – он ездит в большой «Фортуне» третий год. Выступает за команду «Каллисто». Я шел по внешней траектории и уже выдвинулся по отношению к его машине на треть корпуса. Гензель попытался все же меня оттеснить и вернуть позицию. Я не стал ему уступать. В результате мы ударились друг о друга и вышиблись оба. Оба остались без очков. Обычно в таких случаях судьи никого не наказывают – умысла тут быть не могло. Они и не наказывали. И вдруг газеты точно взбесились! Больше всего старалась отечественная пресса.
– Немецкая?
– Ну, наверное, не китайская! Говорят, у Гензеля отец – какой-то газетный магнат в Гамбурге. Но думаю, дело не в этом. Две недели подряд, до следующего заезда, мне припоминали мои грехи на протяжении всех тринадцати лет в «Фортуне». Где, когда и кого я толкал, кого обгонял неправильно… И что, мол, судьи мне прощали и прощают то, чего никогда не простят другим… Чуть ли не на деньги намекали! Много раз повторяли, что я староват для нынешних темпов гонки, но не хочу уходить на покой – вот и выпихиваю с трассы соперников, не имея сил их обойти. Поскольку это все – бред полный и очевидный, я особо не огорчался. Но в Нью-Мексико, на второй заезд, честно сказать, приехал не в самой лучшей форме. Глупо! А там перед квалификацией вдруг объявляют брифинг. И на брифинге все прочие гонщики говорят мне, что я в Лос-Анджелесе совершил очень дурной поступок, а потому, что бы там судьи ни решили, должен извиниться перед Гензелем. Ну а журналисты аппаратами щелкают, камерами сверкают. Я – в бутылку: с чего извиняться, если в крайнем случае виноваты оба? Ну, они проголосовали…
– Что, что? – изумленно переспросила комиссар Тауэрс. – Про-го-ло-со-вали?! Это как? Поднятием руки?
– Да, – он посмотрел на нее и чуть приметно улыбнулся. – Именно так. Я встал и извинился.
– Но зачем? – спросила комиссар. – Извинение, вырванное силой, – не извинение. В нем нет смысла.
– Я знаю. Но не люблю склоки. Это событие газеты и журналы комментировали на все лады еще недели две. После было поутихли. Потом стали обсуждать мои первые заезды в этом сезоне, а начался он у меня откровенно плохо. Почему-то напридумывали обо мне кучу дурацких историй, которых не было и быть не могло. И продолжают с небольшими перерывами, хотя последние заезды я выиграл. Три выиграл, но один раз был седьмым. Вот и все.
Рассказывая, он несколько раз умолкал, и комиссар заметила, как в эти моменты жестко сжимался его маленький, резко очерченный рот. Глаза были почти все время опущены, руки скрещены на груди. Злится? Или просто волнуется?
– Ладно, с газетами ясно, – кивнула Айрин Тауэрс. – Не совсем ясно с господами гонщиками, ну да Бог с ними! Давайте ближе к делу. Враги у вас есть? Вы, конечно, скажете, что они есть у всех. Поясню: я спрашиваю не о тех, кто просто вас не любит. А есть такие, чтоб хотели убить?
Даниэль Лоринг рассмеялся, кажется – вполне искренне:
– Мне никто ни разу не говорил: «Знаешь, Дени, я хочу тебя убить!» А подозревать кого-то в таких желаниях… Может, кто и хочет. Ну, спросите теперь, кому и чем я насолил!
– Если спрошу, то не у вас. Другой вопрос: а близкие друзья у вас есть?
На это люди отвечают либо очень охотно – и тогда, как правило, неискренне, либо с заминкой и сомнением. Великий Лорни ответил, подумав пару мгновений:
– У меня есть близкие. И друзья есть. Близких друзей нет.
– Понятно. А в каких отношениях вы были с Джанкарло Висконти?
Гонщик опять пожал плечами:
– Честное слово, я со всей командой в неплохих отношениях. И это – не реклама, это действительно так. Конечно, со всеми по-разному. Но Джанни вообще был отличный парень. Вот у него врагов, думаю, не было, а если были, то это просто свиньи! Он никогда даже ни на кого не злился. При мне – ни разу!
– Господин Мортеле назвал его еще и очень обязательным. Как же так вышло, что он нарушил правила и выехал на вашей машине, которую нельзя было выводить из боксов до начала заезда?
Даниэль нахмурился. Возможно, он пытался просчитать ситуацию, в которой проверенный механик мог совершить такой странный поступок. А может, он знает, отчего Висконти это сделал?
– Если Джанни так поступил, то на это были очень веские основания. Он пару раз выезжал на моем болиде, но не перед заездами, конечно. Мне говорил, что «ему так виднее, если что-то не так». Дико звучит, понимаю, просто передаю его слова. Он вообще по-английски говорит… говорил так себе.
– Висконти был вашим личным механиком?
– Нет, старшим механиком группы. Мой личный механик – Дэйв Клейн. Он Джанни знал лучше всех, вы с ним поговорите.
В дверь раздевалки постучали. Комиссар встала и повернула ключ. На пороге показался молодой констебль, с которым она приехала в одной машине.
– Что-то нашли?
– Нашли. Можно вас, комиссар?
– Извините, – бросила она гонщику и вышла в широкий коридор. Сейчас здесь уже не было пусто: вокруг толклось довольно много людей. Странно, но журналистов пока не заметно. Если только кто-нибудь из них не переоделся в форму охраны. – Так что, Макферсон?
Констебль заговорил почти шепотом:
– Эксперт Уоллес обнаружил… Он осматривал то, что от машины осталось. Так вот, в левом баке, внизу, оказалось отверстие. Крохотное, как булавкой проделано, хотя такой металл можно взять только сверлом, и очень хорошим. В лупу видны следы – смазка какая-то оранжевая. Мистер Уоллес предположил, что дырочка была залеплена чем-то под цвет машины. Пластилином или жвачкой, например. А когда она разогрелась, машина то есть, – замазка отвалилась, и произошла утечка бензина.
Комиссар Тауэрс удивленно посмотрела на полицейского.
– Отверстие? В топливном баке? Но ведь от утечки топлива взрыва быть не могло! Ну, возгорание. Но чтоб взорвалось..?
– Эксперт никаких выводов не делал, комиссар. Просто обратил внимание.
– Понятно. Кассеты видеонаблюдения?
– Изъяты. Префект Уорбек не стал их пока смотреть. Ждет вас.
Комиссар слегка поморщилась.
– Пример похвальной дисциплины! Он ждал меня даже с тем, чтобы получить добро на оцепление автостоянки. В результате там припарковалось еще с десяток машин. Вот если бы он меня подождал со взрывом… Тогда бы, может, и не взорвалось! Что вы так смотрите, инспектор? Шуток не понимаете?
– Я… не на вас! – выдохнул молодой человек, хотя в этот момент она уже поняла свою ошибку: он смотрел через плечо комиссара, в конец коридора.
Оттуда к ним шла девушка. Шла стремительно, но при этом особой, будто скользящей походкой – так могут ходить только очень красивые женщины, у которых гармония тела и всех его движений соответствует гармонии лица. Она не расталкивала и не отстраняла заполнивших коридор людей, но словно бы шла сквозь них – все расступались, казалось, даже не успев ее увидеть. Однако, увидев, ошарашенно замирали.
Ей было на вид лет двадцать пять, она была высока ростом, нежно-смугла, черноволоса – волосы массой прихотливых завитков и спиралей осыпали ее плечи и скользили на спину. А одета она была в белый, как перистые облака, полупрозрачный комбидрес с пышной полуюбочкой и в открытые белые сабо.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?