Текст книги "Истеричка (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/isterichka-sbornik-107276.jpg)
Автор книги: Ирина Крицкая
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
5
Лиза и Синицкий – это сочетание мне что-то отдаленно напоминает… Шампанское с водкой скорее всего – смесь дикая, бессмысленная, и химические реакции в этом коктейле проходят так же стремительно. За столом вот это мое тонкое наблюдение звучит немного проще.
– И как же быстро они успели снюхаться! – Аллочка читает мои мысли.
Мы все удивляемся этому обстоятельству и сразу начинаем сопоставлять события, подсчитываем сроки.
– На первом курсе Лиза была беременная, – Аллочка рассуждает, – весной она родила…
– В феврале, – Чернушкина поправила, – я знаю точно, ребенок был февральский.
– Хорошо, в феврале родила, летом каникулы, а осенью она уже с Синицким. Я даже знаю, в какой день…
Аллочка хотела поделиться, но пока она моргала, Бражник прошмыгнул вперед.
– Я помню, помню! – он засуетился. – Я помню странный эпизод… На лекции по философии, нам читали Ницше, – он уточнил, – вы тоже должны эту лекцию помнить!
– Естественно, мы помним, – усмехнулась Чернушкина. – Бражник, даже и не сомневайся.
– Вы все пропускали, а я был на каждой паре…
– Пушистик! – Я его погладила по спинке.
– Это было еще зимой, – он улыбнулся, – у Лизы был уже большой живот, но платья она всегда носила короткие. Она никогда не прятала свои ножки. Вы помните, какие у Лизы были ножки?
Бражник прищурился, хитро, как фокусник, и я увидела, я вместе с ним тоже увидела Лизу и вспомнила ножки.
– Точеные ножки, в черных колготках.
– У нее было платье такого цвета, как шоколад. Из мягкой ткани… – Бражник показывал пальцами, как будто щупал сукно, – ткань похожа на мех. Какая-то чудесная шерсть! Мне все время хотелось потрогать…
– Ангорка, – Аллочка прогундела, – тогда все рынки были завалены китайской ангоркой.
– Наверно…
Бражник закрыл глаза, чтобы лучше вспоминалось, и стал похож на грустного кота.
– И что-то такое летящее на ней всегда висело, платок или палантин… А вы еще все подбегали к ней, я помню, помню, вы просили потрогать живот, чтобы загадать желание. Что вы там загадывали-то? А? Вот дурочки…
– Я не трогала живот, – говорю, – я была в ужасе от живота! Восемнадцать лет – какие дети?
– Ближе к теме! – Чернушкина подстегнула.
– Так вот, рассказываю. На этой лекции Лиза сидела рядом с Синицким. И что удивительно, до этого он никогда не приближался к ней и вдруг садится рядом и сразу начинает ее отвлекать. Я даже знаю, над чем они смеялись! Он рисовал меня с хлыстом, я тогда увлекался Маркизом де Садом, и этот засранец…
– Регламент, Бражник, регламент!
– Да! – Бражник подпрыгнул и засмеялся: – А профессор! Вы помните нашего философа?
– Лысина, очки и свитер, – прогундела Аллочка.
– О! Это был оч-чень талантливый человек! Он любил провокации. На этой лекции он специально переврал цитату из «Заратустры», он сказал: «Женщина – это средство для отдохновения воина». И что тут сразу началось! Все девки разорались: «Ницше – фашист!», «Мы никакое не средство»…
Бражник согнулся и начал хихикать, пока еще тихо, пока еще только от предвкушения, но мне уже хотелось, уже хотелось с ним похохотать, только я не могла вспомнить, над чем. На этой паре меня не было, я эту пару проспала.
– Все! – Чернушкина щелкнула пальчиками. – Вспомнила!
– Конечно, ты помнишь, дорогая! Ты же тогда громче всех возмущалась. Как обычно…
– Да что ты говоришь? – По-моему, Чернушкина кокетничала. – Я? Возмущалась?
– Да! – Бражник улыбнулся во весь рот и с великой радостью ей напомнил: – Ты встала и во всю ивановскую заявила: «Меня зовут Любовь Чернушкина! Я не согласна с Ницше!»
Он засмеялся, визгливо, с причитаниями: «Меня зовут Любовь Чернушкина! Я не согласна с Ницше!»
Чернушкина махнула на него рукой и взяла садок, такой небольшой беленький садочек, и с удивлением посмотрела на содержимое. Там были утиные головы. Их разрезали вдоль, симметрично, так, чтобы у каждой половинки остался свой глаз и клюв, череп вскрыли, а есть нужно было мозги, маринованные утиные мозги.
– Это что? – шепнула она. – Кто это заказал?
– Это ты заказала, – хихикнула Аллочка. – Ты сказала: «и что-нибудь мясное».
– Все, все. – Бражник вытер слезы. – И ведь к чему я все это начал?
– Ницше! – я напомнила.
– Да, – он собрался. – Ницше! Так вот, Лиза болтала с Синицким, все уже замолчали, а Лиза засмеялась. Тогда профессор к ней обратился: «Мадемуазель! Мадемуазель в третьем ряду, вы тоже не согласны с Ницше?»…
– Как он угадал! – я перебила, нечаянно. – Лиза и была мадемуазель! Эта шляпка ее… Это ее перо страусиное… Перчаточки зеленые! Как я себе хотела такие же…
– Вот, он и сказал ей: «Мадемуазель», а она встает… Вы помните, как она встала?
– Да! – Чернушкина ответила. – Она сказала: «Воин уже отдохнул!» – и пузом вперед!
– Нет, нет, нет! – Бражник погрозил ей пальцем. – Она не так сказала. Она сказала: «Отчего же? Я согласна с Ницше». А потом встала, повернулась боком и скинула шаль, показала профессору свой живот и говорит ему: «Смотрите, воин уже отдохнул» – вот так она сделала. Актриса…
– И он ей сразу пятерку автоматом, – Аллочка это запомнила. – Говорит ей: «Несите зачетку», а сам аж покраснел!
– Подожди, подожди, слушай! Сейчас будет самое главное!
– Ах, еще только будет!
Чернушкина подстегнула:
– Сокращай, Бражник! Сокращай!
– Да! – Бражник взмахнул рукой, без рук он говорить не может. – Лиза вернулась на свое место, а Синицкий… Он же везде тянул свои лапы! Вы не поверите – он потрогал ее живот! Он спросил ее: «Можно?» – и сразу лапу положил, она даже и не успела ответить, а он сразу к ней всю пятерню! А потом он руку отдернул… Мне показалось, он испугался.
– Ребенок толкнул? – я подумала.
– А я и говорила, – Чернушкина воспряла духом. – Синицкий – страшное ссыкло.
– Я это очень хорошо запомнил! – Бражник торопился. – Мне самому хотелось потрогать, необязательно Лизу, не в этом дело… Мне всегда хотелось так же просто и легко потрогать девушку, но я не мог себе такого позволить, мне казалось это хамством. И вдруг Синицкий… Его рука на животе у Лизы… И она разрешила…
– Нахальство, Бражник, – второе счастье, – Чернушкина опять кого-то процитировала.
– Все говорили, что Синицкий мачо… – Бражник не мог успокоиться. – И я верил во все эти слухи. Да, он сам их распускал, но я-то принимал все за чистую монету! Мне даже сейчас противно, как вспомню его… Стоит в туалете, вытаскивает свой орган…
– Хватит!
– Он мог бы как-то спрятаться, зайти в кабинку… А он всегда у писсуара! Я, честно говоря, не могу сказать, действительно ли там было у него что-то особенное…
– Бражник! – Чернушкина дернула плечиком. – У тебя всегда были какие-то странные эротические фантазии. Ты мне как-то сказал: «Почитай «Сто дней Содома». Я, овца, открыла… Боже мой!
– Это сатира! – он засмеялся. – Это сатира! Дорогая, ты все понимаешь плоско!
Чернушкина подставила ему садок с утиными мозгами.
– На, – говорит, – попробуй. Ты любишь у нас все необычное.
6
Мы все любили необычное. Синицкий тоже. Поэтому в тот день после лекций он увязался за Лизой. Они выходили вместе из нашего корпуса в компании ее подружек. Все пошли на остановку, по тропинке через парк. Я тоже двигалась по той тропинке, только немного позади, я слышала, как наши попрыгушки хохотали. День был солнечный, мороз немножко отпустил, лекции кончились, чего ж им было не поржать.
На переходе горел красный, но машин не было, и наши лошади помчались через дорогу, заодно прокатились, как на коньках, по скользкому шоссе. А Лиза осталась. Она дождалась зеленого, а когда загорелся, она сначала посмотрела направо-налево и только после этого пошла, осторожно, как все беременные женщины. Синицкий взял ее под руку, и она облокотилась, но без жеманства, просто потому, что боялась упасть.
А я шла сзади, в трех шагах. Я оказалась случайным свидетелем, точно так же, как все. Слишком маленьким был наш мирок, поэтому мы постоянно сталкивались в узких местах, как машинки на автодроме. Я не знаю, нечаянно это происходило или нам хотелось столкнуться.
Поэтому теперь мы все знаем про Лизу гораздо больше, чем нам положено. Я, например, знаю, что у Лизы на кухне стоял овальный стол и на нем всегда лежало блюдо с зелеными яблоками. Знаю про яблоки, хотя не была у нее на кухне ни разу. Но так уж получилось – за время многолетних дебатов мы обшарили каждый угол в ее квартире, так что теперь мне известно, что кухня была в синем глянце, с немецкой фурнитурой, даже так.
Стены в квартире были отделаны тканью, и если схватишься за косяк, пока снимаешь ботинки, рукой почувствуешь ребристый выпуклый орнамент. В прихожей был постелен мягкий ковролин, так что тапочки Лиза не предлагала. И мягкие игрушки были раскиданы повсюду, их была прорва, и куча маленьких подушек, и мягкий диван – все было мягким у Лизы в квартирке, как будто подсознание ее предупреждало и она заранее старалась подстелить.
На полу в гостиной у дивана лежало нечто шедевральное – белый ковер с высоким ворсом. Мы столько раз про этот ковер трепались, что теперь он мне кажется грязным, слишком часто мы шастали туда-сюда-обратно по этому ковру и по этой судьбе. Да, мы вели себя как папарацци, бесцеремонно топтались и следили. Какие могут быть церемонии, когда нас прет от этой темы?
А Лиза сама виновата, она повсюду нас пускала. Иначе откуда могли мы узнать, что она занималась любовью с Синицким на этом ковре? И даже поза не осталась в тайне, уже на следующий день все были в курсе и шептались с умным видом: «Сумасшедшая, зачем она затащила его к себе?»
Из белого ковра мы сгондобили анекдот, ведь муж пришел, как в анекдоте, чуть раньше, чем обычно. Ничего криминального он не застал, Синицкий и Лиза прощались в прихожей, когда он нажал на звонок. Лиза тут же изобразила сцену: «Синицкий! Не забудь конспекты!» А муж, он, видимо, тоже был немного артистом, муж посмотрел на Синицкого внимательно, как будто специально решил запомнить на всякий случай, и подмигнул ему неожиданно. «Поддруживаешь?» – так он пошутил.
Это было в ноябре, ясным денечком, по морозцу Лиза с Синицким убегали с последней пары через сад, он начинался сразу за нашим факультетом. И я как раз стояла там, немного в стороне, за ветками. Не очень помню имя, с кем целовалась, мне уже неинтересно, а Лизу помню, она смеялась, ее каблучки хрустели на льдинках, в двух шагах от моей яблони.
– Она лежала на спине… – Бражник пытается вспомнить, как будто сам лично все видел. – Она лежала на спине, а Синицкий сел к ней на грудь… Он сам рассказывал об этом, сначала одному своему другу, потом второму, потом уже не помню, кто мне говорил… Я, как услышал, так сразу и подумал: «Боже мой! Он ведь даже не подлый! Он всего лишь пустой человек! И за что ему так повезло?»
– Бражник, – Чернушкина его перебила, – когда ты женишься? – Она кивнула Аллочке: – Ему жениться пора, а он все сидит, все чего-то вспоминает, вспоминает…
– Это же очень красиво! – Он вдохновился, развел руками и чуть не лег на стол. – Ты представь: белый ковер, он сидит у нее на груди, она не может шевелиться, и его орган упирается ей в губы…
– О боже! – Чернушкина застонала.
– А? – Бражник расцвел. – Ты почувствуй, почувствуй накал. Неужели ты никогда не делала минет в такой позе?
– Бражник! – она ему сказала, с укором, с материнским. – Успокойся! Ты меня знаешь – я бы в жизни не постелила на пол белый ковер.
7
Аллочка потянулась и начала растирать себе шею. У нее хронический офисный остеохондроз, иногда она крутит головой и прислушивается, хрустит у нее внутри или не хрустит.
– Вот вы меня перебили, – она закряхтела, – а я хотела рассказать, когда у них на самом деле все началось. Все эти сказочки про руку, про живот, это все, Бражник, твои фантазии…
– Я видел! – Бражник обиделся. – Я прекрасно помню, как он положил свою лапу…
– Фантазии, – Аллочка вредничала и медленно вращала головой, – до родов у них ничего не было. Вы не знаете, а я знаю. По-настоящему Синицкий заарканил Лизу в тот день, когда мы все ходили на концерт «Наутилуса»…
– Я не была, – Чернушкина умыла руки.
Она принюхалось, где-то совсем рядом воняло тухлятиной. Я тоже услышала неприятный запах, но не сразу сообразила, откуда эта вонь.
– На концерте не была, – Чернушкина повторила. – Не люблю Бутусова.
– А я была! – говорю. – Прощальный тур! Кормильцев! «Крылья»! Весь город был заклеен афишами…
– Я помню, я хотел пойти. – Бражник пролез, но сам не знал, зачем, – хотел пойти, но у меня не получилось…
– Ну, во-о-от… – потянулась Аллочка, – а Лиза пошла-а-а.
Аллочка продолжала гимнастику, двигала подбородком вперед и назад, как восточная красавица. И я за ней начала повторять. Дай, думаю, разомну головенку, чтоб время зря не пропадало.
– А после «Нау» все собрались в общаге. Взяли водку и пошли на крышу. Я еще говорила: «На какую крышу? Сейчас дождяра ливанет», – но все захотели пить на крыше, там был такой концерт, похлеще «Наутилуса»! Синицкий в этот вечер очень много пел, потому что Гарик не пел…
– А где сейчас Гарик? – Я просто так спросила.
– Откуда я знаю? – Аллочка на секунду задумалась, видимо, в позвонках у нее что-то хрустнуло. – Гарик был в хлам, – она сосредоточилась, – а Синицкий пел. И все время пялился на Лизу…
– Пел он неплохо, – заметил Бражник, – по-моему, неплохо пел…
– Я тебя умоляю!.. – Чернушкина перекосилась.
– Нет, зачем же! У Синицкого был вполне выразительный голос…
– У Сани? Выразительный?
– Нормально пел, – я не хотела отвлекаться и быстро, как стишок, пробубнила: – «На небе вороны, под небом монахи, и я между ними в расшитой рубахе».
– Не знаю я, как он там пел… – Аллочка показала язычок. – Он как завыл «Я белая птица-а-а-а-а», мне чуть плохо не стало. Я сразу поняла, что он выделывается перед Лизой. Поет и смотрит на нее… Поет – и только на нее и смотрит!
Я тоже была на крыше, я слышала голос Синицкого, но смотрела в другую сторону. Пел не только он, другие парни тоже пели. Я слушала не Синицкого, а там одного, черненького, не к ночи будет помянут. Я смотрела, как его руки ложатся на струны, и мне очень нравилось, как этот парень прижимает лады, как он держит, ласкает гитару, мне все это нравилось, я запомнила его руки и поэтому совсем не запомнила Синицкого.
– Что потом? – я спросила. – Что было потом?
– А потом водка кончилась. – Аллочка на меня посмотрела с упреком: как же я, глупая, не могла об этом сама догадаться. – И все пошли вниз, к тебе, пить твою водку и есть твою картошку… Ты жарила картошку, помнишь?
– О, мама! – простонала Чернушкина. – Как я сейчас хочу обычной жареной картошки!
Перед ней стояла миска с куриной соломкой, она вытряхивала эту соломку из красного перца и обмывала в уксусе, прежде чем проглотить.
– А Синицкий спустился позже, – продолжила рассказ Аллочка, – через час, я точно не помню. И говорит: «Мне нужно почистить куртку». Он зашел к тебе в ванную…
– Ко мне? – Я удивилась, потому что этого не знала. – Я его не видела.
– Ты ничего никогда не видишь, – махнула рукой Аллочка, – а я видела Синицкого и куртку его видела. Она была грязная, на спине особенно. А я что, дурочка, что ли, совсем? Я что, не поняла, что он свою куртку на крыше стелил? Выглядываю в коридор, а там у нас, в потемках, где лампочки вечно не было, стоит Лиза. И улыбается. У нее глаза тогда были – невменяемые…
– Да! – Бражник выкинул руку. – Да! Однажды в книжном магазине Лиза увидела репродукции Сальвадора Дали. И у нее глаза так зажглись! Моментально зажглись! Я увидел и сразу понял – сейчас пойдет и отвалит за этот альбом кучу денег.
– А ребенок? – Я вспомнила про своих детей и поэтому спросила: – С кем был ребенок?
– С мамой, – сказала Чернушкина, – я точно знаю, ребенок был с матерью. Мать с дитем, мать с кастрюлями, с пеленками, мать с коляской…
– Лиза говорила, – перебил Бражник, – что эта помощь ее очень сильно…
– Мать старалась! – воскликнула Чернушкина. – Мать хотела как лучше. Она откуда знала, что Лиза попрется на крышу? И будет мужу изменять с первым встречным идиотом!
– Какая разница? – я буксанула. – С идиотом – не с идиотом?
Мне, если честно, все это очень быстро надоело. Если бы не окно, точнее, если бы не вид из окна, я бы придумала срочное дело и сбежала. Но вид был чудесный. Собор стоит в парке, а в парке осень, и листья падают, листья кружатся, и белая церковь сквозь эту завесу стоит как в золотом конфетти…
– Что значит «какая разница»? – Чернушкина выкатила очи. – Что значит «какая разница»? У Лизы был муж! Богатый! Высокий! Всё в дом! Я не могу понять, откуда такая безответственность? Какая-то крыша, какой-то Синицкий, ребенок у матери, куртка грязная…
– Да что тут понимать, – Аллочка хмыкнула, – все были пьяные, на крыше грязь, он куртку снял…
– Не понимаю! Я этого всего не понимаю! Я никогда не изменяла мужу!
Чернушкина объявила это так громко, что за стеной, в соседнем кабинете, ей похлопали.
– Хотя предложения поступают регулярно, – добавила она чуть тише.
– Дорогая! – Бражник поймал ее за руку и крепко пожал. – Я восхищен! Передай мои сердечные поздравления своему мужу. Как он, кстати, себя чувствует?
– Он здоров.., – Чернушкина вырвала руку. – Здоров и безмерно счастлив.
– Ну, слава богу! – выдохнул Бражник. – Другой бы на его месте давно умер от такого счастья.
Бражник был очень хорошо знаком с мужем Чернушкиной. И пару лет назад, как обычно, проездом, он зашел поболтать к старому другу. Нет, болтать они начали где-то в кафе, а потом решили продолжить дома. А время было позднее, как водится. Чернушкина ложилась спать, открыла дверь, в халате, в бигудях, уставшая, увидела Бражника и не выдержала, что, в общем, понять несложно.
Потом, конечно, как у нас всегда бывает, ее тирада гневная облетела весь город. «Ты кого сюда привел? – закричала она на мужа. – Мне только Бражника на ночь глядя не хватало! А ну-ка спать! Мне утром на работу».
Бражник убрался, муж вышел за ним. Проводил немножко, по дороге всплакнул, говорил, что женился по глупости, что терпит это все из-за детей, но когда еще они вырастут… «Не обижайся на нее, – он попросил, – ты же помнишь, она всегда была дурой». – «Да, я помню, – ответил Бражник, – только раньше дураки были маленькие, и мы не обращали на них внимания. А теперь они стали большие, и мы уже ничего не можем с ними поделать».
Вот этот вот многозначительный ответ, не без моей, уж извините, помощи, был по городу растиражирован. Но не в личном, да что вы?! Не в личном, а в социальном контексте.
– А ты совсем не изменился, – Чернушкина принюхивалась то ли к Бражнику, то ли к тарелкам. – Тебя как заморозили! Ты все такой же… нимфоман. Пишешь докторскую по садизму?
– А что еще мне остается делать? – улыбнулся Бражник. – Солнце мое, не повезло мне, не сложилось – у кормушки не пристроился…
– Заткнись! – Чернушкина задергалась. – Я не пойму… Откуда так воняет?
Воняло блюдо, фирменное. Говядина в оригинальном соусе. Чернушкина наклонилась к большой тарелке с мясом, занюхнула и очень удивилась. Мясцо на вид было вполне приличное, рубленное мелкими кусочками, с кунжутом или еще с какими-то семечками, но соус оказался оригинальным, как просили. Из чего он был сделан, узнать никто не рискнул, но мясо воняло тухлыми потрохами. Чернушкина посмотрела на эту говядину с великим разочарованием.
– Никто не хочет? – спросила она.
8
Я достала сигарету, электронную, втайне надеялась, что у кого-то за столом есть настоящие. Настоящих не было, в последнее время мы все начали усиленно заботиться о своем здоровье. Инстинкт самосохранения, которого раньше у нас как будто и не было, проснулся. Аллочка у нас бегает по утрам, Чернушкина больше не пожирает жареные пирожки, Бражник… С ним тоже все в порядке, он надежно спрятался в университетских аудиториях, от сглаза и от порчи.
– Нет, я не верю, что Лиза могла так легко соблазниться этим… – Он снова начал дзынькать пальцами, искал ругательное слово для Синицкого.
– Уродом! – У нас всегда есть заготовки.
– Это не Синицкий соблазнил Лизу. – Бражник соображал на ходу: – Это Лиза сама соблазнила Синицкого! Я вообще подозреваю, что проблемы с мужем у нее начались еще до Синицкого. Она сама мне говорила, что вышла замуж, чтобы побыстрее вырваться от матери…
– Да все так делают, – Аллочка зевнула, – все выходят замуж, потому что надо.
– Может быть, может быть… – Бражник задумался и начал гладить себя по вискам. – Не помню точно, кто мне говорил…
«Не помню точно, кто мне говорил» – это наш обычный заход, мы все так начинаем, перед тем как вывалить что-то конфиденциальное. Только секретов у нас остается все меньше и меньше.
– Я слышал, – сообщил Бражник, – что Лиза сама просила у наших девок ключ от комнаты…
– Я тоже слышала, – говорю, – я давала ей ключ.
Однажды в столовой Лиза подошла к нашим Три-Т, так мы звали трио толстушек. Она спросила: «Девушки, я могу с кем-то из вас договориться? Мне нужна комната, на пару часов…» Девушки, конечно, спросили: «Зачем?». – «Иногда, – объясняла им Лиза, – мне нужно уединиться. Я могу заплатить».
Я сидела за соседним столиком и слышала прекрасно, как центровая из Трех-Т спросила: «Сколько?» Вопрос был задан слишком серьезно, из-под бровей, мне стало смешно, и Лиза тоже засмеялась. «Не знаю, – она ответила, – а сколько нужно?» Девочки думали, мне почему-то стало неудобно за Лизу и за эту центровую жадину, я подошла и отдала свой ключ.
– Я даже не знала, что она встречается с Синицким, если бы знала…
– Вот дура! – Чернушкина расстроилась. – Дура! Прости меня, господи! Она еще и ключ просила!
– Ключ от шестьсот двадцать шестой… – Аллочка поцокала язычком, – она была там не с Синицким…
– А с кем? – Чернушкина схватилась за сердце. – С кем еще?
– Со мной.
Аллочка отвернулась на купола, на листья, на ворон, но было поздно, поздно прятаться, Бражника эта новость моментально возбудила. Он заглянул Аллочке в глаза, поглубже ему хотелось заглянуть.
– А я ведь знал! Я так и знал! Я всегда подозревал, что ты у нас тот еще темный омут.
– Что ты знал? – Она почему-то обиделась. – Это вышло случайно… И всего один раз!
– Случайно! Один раз!
– Да, случайно. Мы поругались с Гариком, и мне захотелось сделать какую-нибудь гадость. А у нас по зарубежке как раз была «Монахиня» Дидро, там была пара эпизодов…
– Прекрасный роман! – пропел Бражник. – Я помню, он на многих произвел впечатление…
– Стоп! Товарищи! – Чернушкина похлопала ладонью по столу. – Стоп! Лиза не была лесбиянкой, это не обсуждается. Имейте совесть!
– Я тоже не была лесбиянкой! – закапризничала Аллочка. – Мне вообще не нравятся женщины! Я ненавижу баб! У нас в отделе одни бабы! Двести баб на одном этаже!
– Подожди, подожди, успокойся… – Бражник, конечно, жаждал деталей. – Расскажи, ты ничего не заметила? Ты что-то узнала про Лизу?
– Я ничего не знаю про Лизу! – Аллочка сразу заважничала. – Я же вам говорю – случайно! После лекций мы вместе зашли в магазин. Лиза сказала, что ей срочно нужно платье, она собиралась с мужем на какой-то банкет. Она этих платьев перемерила десяток, но ничего не купила. Я говорю: «А чего ж мы их тут два часа мерили?» А Лиза сказала, что одежду ей выбирает муж, а без него она не может выбрать, она боится, что ему не понравится…
– Да, да, да… – Бражник что-то припомнил, – мне тоже показалось, что Лиза немного боится мужа. Я зашел к ней однажды, она как раз готовила обед…
Чернушкина толкнула его под локоток:
– Бражник, как ты всегда вовремя заходишь!
– Да, – он отодвинулся, – и что я заметил: Лиза готовила по книжке. У нее был рецепт, у нее даже были весы, и меня это очень удивило. Лиза! И весы? Она же была такая импульсивная, такая небрежная… И вдруг весы? Она готовила лазанью. Нет! Не лазанью, вот эти вот, забыл, как называются, вот эти модные большие макароны…
– Сейчас, сейчас, скажу… – Чернушкина защелкала пальчиками, но вспомнить не смогла.
– И я забыла…
– Да ладно, они у нее все равно развалились. Лиза что-то сделала не так, все превратилось в кашу… И вы представляете, она чуть не заплакала! Она хотела выбросить, все взять и выбросить, а я ей говорю: «Ты что? Глупая, подожди, я все съем»…
– А кто бы сомневался!
– Я съел, да. Вкусно было… – Бражник кивнул Аллочке. – Извини, я тебя перебил.
– Как обычно.
– Да ладно, – Аллочка была не рада, что начала, – я и не собиралась ничего рассказывать.
– Нет, расскажи, расскажи… – Бражник наклонился к ней поближе, на доверительную дистанцию, ушком к носику, – что у вас там было?
– Да ничего у нас не было! Лиза купила лифчик и трусы. Я тоже взяла себе лифон. Мы вместе мерили в одной кабинке. Она мне помогала застегнуть. Она сказала, что ей понравился Дидро, ну и я сказала, что мне тоже понравился. На следующий день она подходит и показывает ключ – от шестьсот двадцать шестой. Мы просто попробовали. И все!
– Как все?! Как все?! Неужели ты ничего не почувствовала?
– Ох, Бражник! – Чернушкина закачалась. – Как же ты любишь! Как же ты у нас любишь всякую похабень!
– Не перебивай! – цыкнул на нее Бражник. – Но как же так? Ведь Лиза! Она же была очень соблазнительной. Мне всегда казалось, что она похожа на маленькую француженку. Да, на маленькую изящную парижаночку. Она была такая грациозная! Вы помните, как она садилась на стул?
– А как она садилась на стул? – удивились мы, мы не знали, что и тут были особенности.
– Да вы что! Она же не просто плюхалась, она сначала чуть ли не танцевала рядом с этим стулом и мягко потом на него приземлялась… Как листик… осенний.
– Как листик! – Аллочка хихикнула.
– Да! – Бражник загорелся. – Да! В ней был избыток женского… Поэтому вы все и говорили, что она легкомысленная, что она глупая…
– Ой, ну хватит уже! – одернула его Чернушкина. – Чего-то мы говорили… Все он помнит, кто что говорил…
– Да, в ней было очень много женственности, – повторил Бражник и посмотрел на Аллочку с упреком, как на провалившую экзамен студентку. – И как же ты ничего не почувствовала?
– Бражник! – Аллочка расстроилась, ресницы у нее заработали как вентилятор. – Мне просто захотелось сделать гадость! Я не собиралась менять ориентацию, и Лиза не собиралась…
– И у тебя не было оргазма? – спросил он.
– Вы меня достали со своими оргазмами! – зашумела Чернушкина. – Мне просто дико это все слышать! При чем тут оргазмы? У Лизы была семья! Семья – это не бордель, семья – это опора. У Лизы был муж! Богатый! Порядочный…
– Высокий! – я подсказала.
– Да, – она вдохнула глубже. – И что еще надо было? К чему все это?.. Зачем?! Я не пойму, зачем? Не шалавиться надо было, а заниматься сыном!
– В том то и дело! – Бражник сжал руку в кулак, наверно, захотел придушить Чернушкину. – В том-то и дело! Ты у нас всегда была практичной. Ты все учила наизусть. А Лиза была другой! Лиза была воздушным человеком! Она себя искала! Она пыталась себя понять! Что в этом плохого?
– Ничего. – Чернушкина стряхнула с себя какие-то крошки. – Ничего плохого в этом нет. Если летальный исход тебя не смущает.
– А меня не смущает летальный исход! – Это Аллочка выдала, как всегда неожиданно. – Когда я еду в лифте, я всегда вспоминаю Лизу. У нас в банке большой стеклянный лифт, когда он доезжает до десятого этажа, мне хочется сигануть оттуда к чертовой матери. Только чтобы больше никогда не видеть этот проклятый банк и все эти прилизанные рожи!
Чернушкина шмякнула о стол китайское меню.
– Хочешь оргазмов? – Она почему-то на меня посмотрела. – Так сядь! Подумай! Почитай научную литературу… Почему нужно сразу изменять мужу? Да еще с этим идиотом! В этой вонючей общаге? Почему?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?