Текст книги "Дуреха"

Глава 12

Прошел месяц.

Даше казалось, что время потеряло свою текучесть. Замерло, как ветер после урагана. Застыло, словно лед на реке после январских морозов. Окаменело, как лава вулкана после извержения.

Дни и ночи перемешались, утро и вечер потеряли свою четкость, закат и восход утратили свою значимость.

Все так навалилось, что молодая женщина едва поспевала делать самое необходимое: работала в две смены, потому что две медсестры нежданно-негаданно уволились из отделения. По вечерам и выходным занималась с племянницей Юлькой, которую сестра вдруг решила отдать в математическую школу, а главное, не сводила глаз с Оксаны, которая по-прежнему никак не желала становиться мамой.

Наступление марта Дарья и не заметила, тем более что он никак не отличался от ушедшего в небытие февраля.

Безликий, бесцветный и безгласный март пришел согласно календарю, вовремя, но своей робостью и безразличностью сильно разочаровал горожан.

Точно так же подмораживало по ночам, так же свистел в подворотнях ветер и ничуть не успокоилась злобная метель, которая то и дело бросала в окна пригоршни снега и засыпала город ледяным крошевом.

Оксана, поселившаяся в кризисном центре, прошла, наконец, полное обследование. Странно, но ее совсем не волновало состояние младенца. Она даже попросила обомлевшую от неожиданности медсестру не говорить ей, кто родится – девочка или мальчик.

Дарья тихо бесилась. Она понимала, что это дело только Оксаны, и изменить ничего нельзя, но несправедливость происходящего ее нервировала и распаляла. Зойка тоже переживала, но не показывала виду, понимая, что Даша и так взвинчена и сердита.

Подруги старались изо всех сил. Поддерживали Оксану, приносили всякие вкусности, забирали на выходные к себе, покупали мелочи, необходимые для девушки и ее быта.

Однажды, сидя в кафе в очередную субботу, Дарья кивнула на заметно подросший живот.

– Слушай, Оксан. Может, все-таки попробуем с Софьей твоей поговорить, а? Ну, человек же она.

– Она, во-первых, не моя, а во-вторых, я уже говорила, что ничего ей не скажу.

– Но это же неправильно, – Зоя покраснела от досады. – Это ее кровинка, понимаешь? Внук или внучка. Это важно.

– Нет, – отрезала девушка, упрямо поджав губы. – Сказать – значит, попросить помощи.

– А что в этом плохого? Это не преступление. И помощи попросить можно. И даже нужно.

– Нет, – Оксана строптиво дернула плечом. – Я сама во всем виновата. Ее сын меня не завлекал, не насиловал, не обольщал. Я сама этого захотела.

– Да при чем здесь это? – Даша даже кулаком стукнула по столику. – Что ты заладила: я сама, я сама. Его, кстати, никто не обвиняет, хотя ты была еще несовершеннолетней! Но, как бы там ни было, он тоже имеет право знать, что у него будет ребенок.

– Я сказала – нет!

– Вот ты твердолобая, – Дарья вышла из себя. – Как же ты жить-то будешь с таким характером?

– Проживу как-нибудь, – Оксана недовольно отвернулась к окну и надолго замолчала.

Деликатная Зоя, помолчав, зашла с другой стороны.

– Оксан, но ведь хорошо, когда у малыша есть родственники. О себе не хочешь думать, о ребенке подумай. Родится крошечка, и чем больше взрослых рядом, тем лучше.

– Отстаньте, хватит уже, – не выдержав натиска, заплакала Оксана.

Роды приближались, а дело с мертвой точки не сдвигалось. В первую субботу марта Дарья пришла к Зойке поздно вечером.

– Не спишь, Муха?

– Да куда тут спать? Пока Катюшку уложила, потом стирала, вот только что обед закончила на завтра варить. Круговерть.

– И не говори, – Дарья плюхнулась на диван. – Тошно на все это смотреть.

– Перестань, – возразила Зоя. – Все, слава богу, идет своим чередом. Все живы-здоровы. Не гневи бога!

– Это да, все живы-здоровы. Но на душе неспокойно, словно предчувствие какое-то. У тебя нет такого?

– Я стараюсь плохие мысли не подпускать близко, а то потом от них не отвяжешься. А уж ты, известная оптимистка, тем более должна гнать всякие предчувствия. Что будет, то будет! Чего заранее похоронную песнь затягивать?

– Ишь ты, какая у тебя теория, – Дарья изумленно вытаращила на нее глаза.

– А ты думала! Если бы я не держала себя в руках, то уж давно сдохнуть можно было от проблем, напастей и одиночества.

– Вот тебе раз, – Дарья закашлялась. – А ты что, одинока?

– Отстань, липучка, – смеясь, отмахнулась Зоя. – Одинока в смысле без мужчины. А так-то, конечно, нет! С тобой какое одиночество?

– Вот то-то же, – Даша вдруг хитро прищурилась. – А давай выпьем.

– С чего это? Ты ж у нас известная трезвенница.

– Тем более. Иногда нужно нарушать даже свои правила. Ну? Что у тебя есть?

Зоя, хмыкнув, достала бутылку, поставила бокалы на стол.

– А закуску-то нести?

– Если есть сыр, неси!

Подняв бокалы, они долго молчали.

Ранний март гулял за окном. Полная луна, выныривая из темных облаков, бессовестно подглядывала в окна. Ночь стояла за порогом.

– Давай за Оксанкиного малыша, – вздохнула Даша.

– Давай. Пусть будет здоров и счастлив.

– Угу, – Даша задумчиво улыбнулась. – Представляешь, вырастет и не вспомнит даже, что я ему, еще не рожденному, жизнь спасла. Вот судьба, да?

Не успели они опустошить поднятые бокалы, как тишину их уютной посиделки вдруг нарушил телефонный звонок.

– Пять минут двенадцатого, – Даша испуганно глянула на часы. – Кто это?

– Ну, бери, – напряглась Зоя. – Отвечай скорее!

– Да, – Дарья схватила телефон.

Незнакомый женский голос виновато заторопился:

– Простите, что так поздно. Это Дарья? Я не ошиблась?

– Не ошиблись. Слушаю.

– Вы меня не знаете. Меня зовут Эмма.

– Эмма? А что такое? Кто вы? – удивилась Дарья.

Женский голос захлебывался от спешки, волнения и замешательства. Вдобавок в трубке все время что-то хрипело и потрескивало. Даша прислушивалась изо всех сил.

– Я плохо вас слышу. Не поняла, вы кто?

– Я–Титова Эмма Васильевна. Я дочь вашего отца.

Дарья онемела. Горло перехватило острым спазмом. Она закашлялась, но быстро справилась.

– Алло?

– Да, я здесь.

– Не очень понимаю, что я должна сказать, – пробормотала Даша растерянно. – Я про вас впервые слышу. И, честно говоря, даже не знаю, как себя вести. А кстати, почему вы мне звоните в полночь?

– Дарья, нам нужно встретиться. Отец пропал.

Даше замолчала, переваривая услышанное. Она вдруг покраснела так, что Зоя испуганно вскочила со стула.

– Что там такое? Кто звонит?

– Подожди, – отмахнулась Даша. – Эмма, простите. Сейчас встретиться?

– Нет, если можно, завтра вечером. Я еще в Питере. Завтра, если вы готовы со мной поговорить, приеду в Москву.

– Хорошо. Приезжайте, – кивнула ошарашенная Дарья.

На другом конце провода сразу положили трубку, а Даша еще долго сидела, слушая противные короткие гудки, безжалостно бьющие по уху.

Зоя выхватила трубку, нажала на кнопку отбоя, наклонилась к подруге.

– Дашка! Ты чего? Кто звонил?

– Сестра, – беспомощно развела руками Дарья.

– Какая сестра? Наташка?

– Эмма. Сестра Эмма.

– Какая еще Эмма? – Зоя озадаченно плюхнулась на стул. – У тебя что, есть сестра Эмма? Что за бред!

– Не знаю.

– Может, это аферисты? – нахмурилась Зоя.

– Что ты несешь? – Дарья возмущенно покрутила пальцем у виска. – Какие аферисты? В полночь все аферисты спят!

Подруги переглянулись. Зое ситуация явно не нравилась.

– Дашка, все это странно, – тихо произнесла Зоя. – Ты хоть что-нибудь слышала о сестре? Отец не говорил?

И тут Дарью понесло:

– Муха, ты спятила? Я отца-то в сознательном возрасте видела один раз, когда деда хоронили. Да и то, видела – это сильно сказано. Он на кладбище приехал, постоял молча и также молча уехал. Все! А уж про то, как, где он живет, с кем, и подавно понятия не имею.

– Но как же так? – растерялась Зоя. – А сестра эта чего хочет?

– Встретиться.

– Зачем?

– Да не знаю я, – Даша вскочила, вышла в коридор, сунула руки в шубу, ноги в сапоги. – Пойду домой. Спать хочется.

– Как спать-то? – Зоя испуганно поглядела ей вслед. – Столько новостей. Неужели уснешь?

Даша, не отвечая, переступила порог и осторожно прикрыла за собой дверь. Зоя, постояв, поспешно кинулась к окну, присмотрелась.

По темному двору брела, склонившись под порывами ветра, одинокая фигура. Дарья шла медленно, ступала осторожно и как-то неуверенно. Открыв дверь своего подъезда, она вдруг оглянулась и подняла руку.

– Пока! – Даша точно знала, что Зойка смотрит ей вслед. Улыбнулась в темноту и, ощутив тепло родного подъезда, забормотала, поднимаясь по лестнице:

– Ничего. Все пройдет. Успокоится. Перемелется. Иначе нельзя. Жизнь на то и жизнь, чтобы проблем добавлять, испытывать и проверять. Прорвемся.

Успокаивала ли она себя? Утешала? Обнадеживала? Может быть.

Но ведь говорят, что вселенная слышит наши желания. А вдруг и вправду слышит?

Глава 13

Утром, едва пробило семь утра, Дарья позвонила в дверь родительской квартиры.

Приложив ухо к двери, прислушалась. Никого.

Тогда она, вздохнув, нажала на кнопку дверного звонка еще раз.

Поспешные шаркающие шаги сообщили ей, что бабушка, как всегда, на посту. Внучка не ошиблась, потому что, распахнув дверь, бабушка сразу пошла в бой.

– С ума сошла? Ты на часы смотрела? Что у тебя опять стряслось?

– И тебе, бабуль, доброе утро.

– Доброе-то оно доброе, только непонятно, чего ты трезвонишь ни свет ни заря.

– Вот нас с классиком никто не понимает, – нахмурилась Дарья.

– С каким еще классиком? – опешила старушка.

– С Афанасием Фетом. Помнишь: «Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало.»

– Ты выпила, что ли? Или заболела? – старушка испуганно перекрестилась.

– Говорю же, никто нас не понимает, – внучка, обняв бабушку за плечи, захохотала.

– Чего хохочешь, дуреха? Все в доме спят, а она стихи в семь утра читает. Иди на кухню быстро, – старушка затолкала внучку на кухню и закрыла за собой дверь. – Тише говори. Всех разбудишь.

– Пусть встают, – подмигнула Дарья. – Есть новости. – Она шмыгнула в прихожую и завопила во весь голос: – Подъем!

Из спальни, поспешно застегивая халат, вылетела заспанная Ирина Ивановна.

– Что за крик? Что происходит?

Бабушка, перепуганная чрезмерной активностью внучки, ткнула в нее пальцем.

– Вот, полюбуйся! Опять буйствует!

– Даша? Что такое? – Ирина Ивановна подошла ближе.

– Мам, дело есть. Надо поговорить.

– Воскресное утро, – рассердилась не на шутку Ирина Ивановна, – а у тебя вечно катастрофа. То одно, то другое! Удивляюсь, как ты дом наш ночью не разнесла. Что на этот раз?

Соседняя дверь распахнулась, и сонная Наташка буквально выползла оттуда, едва продирая глаза.

– Чего ты орешь? Юльку разбудишь!

– Ну, наконец-то, – Даша негодующе оглядела всех. – Святое семейство в полном составе. Ну, пойдемте обсудим кое-что.

– Что у нее опять? – Ирина Ивановна, шагая за дочерью, испуганно оглянулась на бабушку.

– Не знаю, – раздосадовано вздохнула та. – У нас ведь что ни день, то новость! Жди опять беды!

Когда все уселись рядком на диван, Дарья обернулась к матери.

– Мама, что ты знаешь о папе?

Ирина Ивановна ошарашенно уставилась на дочку.

– Я? Ничего.

– Почему?

– В смысле–почему? А что, должна что-то знать?

Дарья перевела взгляд на бабушку.

– А ты, бабуль, что знаешь? Ты же у нас разведчик, про всех и про всё в курсе?

– Ты вот что, – закашлявшись от неожиданности, возмутилась бабушка, – прекращай нам допрос устраивать, а то ведь я могу не стерпеть!

– Вот-вот, – грустно кивнула Дарья. – Правом голоса ведь только вы с мамой обладаете, да?

Ирина Ивановна смекнула, что дело нешуточное, и поспешно пошла на мировую.

– Так, давайте-ка все успокоимся и попытаемся понять, чего хочет Даша. Давай, доченька, выкладывай, все равно воскресное утро испорчено. Что случилось?

Дарья взяла стул, села напротив родственников.

– Скажите, когда вы папу в последний раз видели?

– Он умер, что ли? – не выдержала неизвестности Наташка.

– Надеюсь, нет, – Дарья подмигнула сестре. – Тут новости покруче.

– Да говори же ты, окаянная, – бабушка схватилась за сердце.

– В общем, так. Лично я отца видела последний раз на похоронах деда и хочу знать, кто ему об этом сообщил. Мы с Наташкой с ним ни разу толком не общались с тех пор, как вы развелись. Подарки получали на день рождения, по телефону иногда он нас поздравлял, но мы не виделись. Значит, мы не могли ему рассказать о смерти деда. Возникает закономерный вопрос: кто?

В повисшей тишине Дарья оглядела присутствующих.

– Я позвонила, это ж отец его, – бабушка, кашлянув, гордо выпрямилась. – А что?

– Значит, ты общалась с ним?

– Этого еще не хватало, – Елена Федоровна презрительно хмыкнула. – Номер телефона гораздо раньше мне дед ваш дал, сказал, что кто-то же должен будет сыну сообщить, когда его не станет. – Она неуверенно посмотрела своих девочек. – Дед-то неплохой человек был, внучек любил, подарки носил, Дашке нашей даже квартиру оставил.

– Ты несправедлива, – Ирина Ивановна покачала головой. – Сын его тоже девочек не забывал. Тоже поздравлял, да и алименты всегда платил вовремя.

– Так, понятно. Но это все лирика. Меня другое волнует, – Дарья хитро пригляделась к бабушке. – Про жизнь отца дед что-то рассказывал? Ну, например, как жил? С кем?

Бабушка задумалась ненадолго.

– Честно говоря, меня это мало волновало. Мы его не обсуждали, не до того было. Но. Как-то он говорил, что вроде бы Василий встретил в Питере новую любовь, – Елена Федоровна обиженно поджала губы. – Да что с него возьмешь-то? Художник, одним словом. Непутевый человек.

Наташка возмущенно подняла на бабушку глаза.

– Причем здесь художник? Он человек, имеет право на личную жизнь. Вы с мамой мужика выгнали, с детьми видеться запретили. Так что ж ему? Повеситься? Он запросто мог новую семью завести.

– Вот! Умница, – Дарья подмигнула сестре и торжествующе посмотрела на мать. – Вот и скажи нашей бабушке спасибо. Ты всю жизнь одна, а у него семья! Нормально?

– Это жестоко. Перестань, – Наташка дернула Дарью за рукав кофты.

Но Дарью уже трудно было остановить, и, усмехнувшись, она язвительно выдала:

– Добавлю еще перчинки. Поздравляю, у нас есть сестра.

– Какая еще сестра? – Наташка мгновенно проснулась.

– Тьфу, – желчно сморщилась бабушка.

Дарья, не реагируя на ее выпад, обернулась к Наташке.

– Наша! Зовут Эмма.

– Господи, – перекрестилась бабушка, – час от часу не легче.

– Так вот. Эта Эмма нашла меня, позвонила вчера почти в полночь.

– Зачем? – Ирина Ивановна горестно сжала руки. – Чего им всем нужно? От них одни проблемы!

– Может, квартиру деда решила отсудить?

Бабушка уже строила планы борьбы за жилплощадь. Дарья даже оторопела от такой реакции.

– Вот, кстати, неудивительно, что отец с вами жить не смог! Причем здесь квартира? Других ценностей у вас нет что ли? В общем, она мне сказала, что отец пропал!

– Как пропал? – Наталья изумленно ахнула и обернулась к матери. – Ты знала, мам?

– Нет, конечно. Я же говорю, что вообще о нем ничего не знаю и никогда не пыталась узнать.

– А давно пропал? – Наташка насторожилась.

– Не знаю. Девушка приедет сегодня вечером из Питера, вот и поговорим.

Бабушка встала с дивана, гневно уперла сухонькие морщинистые руки в боки.

– Этого еще не хватало! О чем с ней говорить? Ты тут причем? Это ее отец, вот и пусть ищет, а тебя нечего впутывать! Он тебя не растил, не воспитывал, а родить большого ума и не нужно!

– Но все-таки родил, – не на шутку рассердилась Даша. – Поэтому, прошу заметить, это и мой отец!

– И мой, – всегда робкая и тихая Наталья вдруг вспыхнула. – Чего вы взбеленились? Лишили нас в детстве отца, так дайте хоть понять, чего эта девушка хочет! Не чужая она нам все-таки.

– Бунт на корабле! Кошмар, – возмутилась бабушка.

Даша, отмахнувшись от ее сентенций, подвела итог:

– Значит так. Эмма приезжает вечером. Я поеду ее встречать. Познакомлюсь. Если хотите, приведу к вам.

– Нет, – категорически отрезала Ирина Ивановна. – Я не хочу соприкасаться ни с ними, ни с их проблемами. Это нас давно не касается! Да и ни к чему хорошему это знакомство не приведет. И тебе, кстати, не советую сближаться с ней.

– Знаешь что, мама, – не выдержала Наташка.

– Мам, уж позволь мне самой решать, что делать, – Даша отвернулась и быстро пошла к выходу, прощально махнув напоследок рукой. – Всего доброго, любимая семья!

– Стой! Стой, Дарья, – бабушка, внезапно спохватившись, кинулась за ней.

– Ну?

– Не нукай, что за манеры? Иди на кухню. Позавтракаем, потом пойдешь. Я-то уже сырников напекла. – Она обернулась к остальным. – Идите, девочки, на кухню. Давайте хоть поедим вместе, раз уж Дарья нам такую побудку устроила.

Дарья, обожающая сырники, обняла бабушку за плечи.

– Пользуешься моей слабостью? Ладно, не могу отказаться.

За завтраком они уже более спокойно обсудили приезд дочери отца, утихомирили эмоции, отпустили страх и волнения.

– Интересно, какая она, – задумчиво усмехнулась Наташка. – Похожа на нас или нет?

Ирина Ивановна сделала вид, что не слышит ее вопроса, а бабушка, не сдержавшись, напомнила строптивой внучке:

– Ты хоть сразу-то в объятия к ней не кидайся. Вдруг аферистка какая. Приглядись, поговори, разузнай, чего хочет. Поняла?

– Да поняла я уже все, – Дарья досадливо фыркнула. – Дышите глубже. Буду держать вас в курсе.

Начиналась весна. Март робко, лениво и опасливо надвигался, пытаясь хоть как-то заявить о себе. Но зима, по календарю уже ушедшая в небытие, все никак не хотела сдаваться.

Сегодня с самого утра то и дело сыпалось с низкого неба какое-то крошево, больше похожее на крупную пшеничную крупу, чем на легкие воздушные снежинки.

По ночам по-прежнему сильно подмораживало, и только большие рыхлые сугробы вдруг стали оседать, терять пышность и яркость, превращаясь из белоснежных пушистых горок в серо-грязные неприятные кучи.

Глядя на эти оседающие неопрятные кучи снега, на это крошево, летящее с хмурых небес, Дарья почувствовала себя неуютно и одиноко. Привыкшая анализировать все происходящее, она задумалась.

Вспомнила вдруг расхожую фразу: «То, что мы любим в других – это отражение того, что мы любим в себе. То, что нас огорчает в окружающих – это индикатор того, на что нам надо обратить внимание в самих себе.» Этакое зеркало, которое нам подсказывает, помогает, поучает.

Все, будто бы, просто и ясно. На первый взгляд.

Но ведь каждый из нас сам решает, учиться ли ему на уроках, которые преподает этот мир, или нет. Каждый сам решает, нужен ли ему этот индикатор правильности наших поступков.

Чужой опыт – не всегда вещь удобная и желаемая. Он, наверное, показателен, нагляден, но не всегда приемлем. Хотя иногда именно этот непостижимый мир, это зеркало, в котором отражаемся мы сами со всеми нашими плюсами и минусами, вдруг помогает нам осознать, кто мы есть на самом деле.

И именно этот эффект зеркала, возникающий во время общения с родными людьми, побуждает нас контролировать негативные эмоции и наполнять нашу жизнь любовью и милосердием.

Глава 14

Поезд прибывал на Ленинградский вокзал в двадцать пятьдесят три.

Дарья не то что волновалась. Это состояние и волнением-то назвать было нельзя. Просто она чувствовала себя так, будто стоит на краю обрыва. Высокого, каменистого, бескрайнего. Внизу–река и луга, но до них еще лететь и лететь с немыслимой высоты.

Познакомиться, общаться и дружить с новой сестрой очень хотелось, но как перешагнуть эту странную черту, после которой незнакомый чужой человек становится или не становится родным? Как преодолеть естественное отчуждение, непонятную робость и вдруг навалившееся смятение?

Выходов из этого состояния Дарья пока не знала.

Обычно от смущения она начинала без умолку говорить, но сегодня вспомнила фразу любимого Достоевского: «молчание – тоже талант» и решила не трещать без остановки, тем более что Зойка, пришедшая ее проводить, строго напомнила:

– Ты там не строй из себя героиню. И не будь матерью Терезой. Сохраняй спокойствие.

– В смысле, «не будь матерью Терезой»?

– В прямом! Я ж тебя знаю. Сразу кидаешься всем помогать, ублажать, успокаивать, защищать. А этого не надо!

– Почему же не надо?

– Потому что люди не всегда правильно это оценивают и воспринимают, и потом начинают садиться на голову!

Дарья тогда ей не ответила, а сейчас, стоя на платформе Ленинградского вокзала, вдруг вспомнила и усмехнулась. Так и есть.

Уж сколько раз в своей жизни она помогала людям, а редко кто об этом долго помнит. Конечно, она это делает не из-за людской благодарности, просто не может иначе, но ведь доброе слово и кошке приятно, а уж человеку тем более!

Сапсан приближался стремительно. Сначала в сумраке привокзальных районов вспыхнули два светлых пронзительных «глаза», которые сразу разбавили густую мартовскую темноту, потом, по мере приближения, свечение накатывалось, разрасталось и, наконец, слилось с ярким вокзальным освещением.

Поезд, посвистывая и постанывая, стал тормозить, замедлять бег и постепенно, врастяжку, уменьшать скорость до полной остановки. Словно нехотя, покачиваясь и поскрипывая, вагоны усмиряли ход, утихомиривали инерцию и стопорили колесную круговерть.

Торопливые люди, словно горох, посыпались на платформу. Молодые, пожилые, дети, студенты, спортсмены, дамы и бабушки – кого только ни доставил экспресс в столицу! Дарья, сглотнув неуверенность, подвинулась поближе к восьмому вагону. Впилась глазами в выходящих из состава пассажиров, пытаясь угадать в них свою сестру.

Вот та дама в норковой шубке слишком стара. Вот та, в синем берете, неуклюжа. Вот эта, в спортивном костюме цвета хаки, очень молода.

Даша смотрела, не отрываясь, и, как это чаще всего и случается, пропустила ту, ради которой сюда приехала.

Пассажиры спешили, толкались, обгоняли друг друга, словно сдавали кросс или торопились в очередь за хлебом. Суета, граничащая с хаосом, добавляла волнения и беспокойства. Вдруг сбоку, откуда, кстати, она меньше всего ожидала неожиданности, раздался голос, насквозь пропитанный летним зноем, ягодным изобилием и августовским медом.

Дарье это не было в новинку. В отличие от множества жителей нашей планеты, она различала людей не только по звуку голоса, но и по его аромату, исходящему из тембра, манеры говорить и ритмической окраски. Это иногда ставило новых приятелей в ступор, но потом они привыкали, отдавая дань ее удивительному эмоциональному чутью.

Даша, например, всегда знала, что мамин голос пахнет мятой, черной смородиной и июлем. А бабушкин–лавандой и парным молоком. Наташкин голос звенел апрельской капелью и первой грозой, а Зойкин был напитан цитрусовыми ароматами, зверобоем и календулой.

Удивительно летний голос спросил:

– Простите, вы–Дарья?

– Да. А вы – Эмма? – резко обернувшись, Даша дружелюбно кивнула.

Девушка улыбнулась кончиками губ. Даша присмотрелась.

Перед ней стояла высокая худощавая девушка с волевым подбородком, полными губами и ее, Дашиными, глазами.

Эмма заметила, что Дарья ее разглядывает:

– Пытаетесь найти во мне похожие черты?

Даша смутилась, незаметно перейдя на «ты».

– Извини. Это неспециально. Ведь подсознательно мы всегда ищем что-то, что подтверждает заявленное родство.

– Ну и как? – усмехнулась гостья. – Не разочаровала?

– У нас глаза совершенно одинаковые.

– Да. Папины.

Неизвестно, сколько бы еще они стояли посреди быстро пустеющей платформы, если бы носильщик с тележкой, груженой чемоданами, не занервничал.

– Девчонки! Что вы тут на дороге встали? Негде вам, бедолагам, больше поговорить что ли? Уйдите в сторону, мешаете.

– И правда, – спохватилась Дарья, – чего мы тут стоим? Пойдем же! Эмма, ничего, что я сразу на «ты»?

– Да и слава богу, – обрадованно кивнула гостья. – А то я не знала, как это предложить.

Они двинулась вперед. Эмма указала на вокзал.

– Точная копия нашего Московского вокзала.

– Конечно! У вас – Московский, а у нас–Ленинградский. А ты что, раньше не бывала в столице?

– Ну, что ты! Была сто раз. И по делам, и на экскурсиях, и у родственников.

– К деду что ли нашему приезжала? – Дарья, озаренная догадкой, резко остановилась.

– Если тебе это неприятно, я могу не рассказывать.

– Почему неприятно? Даже интересно. Оказывается, за нашей спиной такая бурная жизнь развивалась.

– Ну, ничего бурного, кстати, не происходило. Но ведь он и мой дед был. Он тогда, правда, жил не в той квартире, которую тебе оставил, а в другой, большой, на Полянке. Мы сначала с отцом к нему приезжали, а потом и я одна, когда повзрослела.

– Понятно.

Почему-то Даше было неприятно осознавать, что отец любил эту девушку больше, чем их с Наташкой, и что дед, который Дашу обожал, общался и с этой внучкой. Эмма, видно, почувствовав, ее настроение, тронула Дарью за рукав.

– Даша, давайте где-нибудь в кафе присядем. Поговорим. И я поеду назад ночным рейсом.

– Эмма, все нормально, – спохватилась Дарья. – Это я так… Просто иногда неожиданные новости ставят нас в тупик. Но я умею с этим справляться. И еще вот что. – она задумчиво поглядела в лицо гостьи. – Мне кажется, это не очень правильно.

– В смысле?

– Ну, нехорошо приехать, поговорить и сразу назад ехать. Возможно, ты и раньше знала о нас, но для меня и моей сестры это стало потрясением. Я вот что предлагаю. Давай сейчас поедем ко мне, поедим, поговорим. Ты у меня переночуешь, а завтра, если захочешь, я тебя еще с одной нашей сестрой познакомлю.

– Не хотела бы вас нагружать, – замялась Эмма.

– Перестань, – усмехнулась Дарья. – Мы же теперь, как-никак, близкие родственники. Значит, надо наверстывать упущенное. Ну, что? Согласна?

– Конечно, – растроганно кивнула Эмма. – Спасибо. Просто неловко как-то.

– Вот и отлично, – перебила Дарья. – Значит, поехали. Вон такси.

Вечер вышел долгим.

Уже успел забияка ветер пробежать по московским улицам, перекресткам и площадям. Уже поплыл по небу, кутаясь в кучевые облака, вечный бродяга месяц. Уже простучали по рельсам последние трамваи, закрыло двери городское метро, промчались запоздалые машины…

Город медленно засыпал, нехотя погружался в дремоту. Все тише становилось за стенами домов, все глуше – звуки телевизоров, все неторопливее движения уставших горожан.

А на маленькой кухне на третьем этаже все горел и горел свет.

Эмма, поначалу смущенно молчавшая, наконец, разговорилась. Она, очевидно, немного близорукая, смешно морщилась, пытаясь что-то рассмотреть. Улыбка удивительно красила ее худощавое лицо, черные глаза, похожие на перезрелые вишни, искрились симпатией. Девушка внимательно разглядывала комнату, на стенах которой висели картины.

– Это картины деда?

– Да, – Дарья кивнула на одну из них, – вот та, крайняя, по-моему, отца.

Эмма подошла к фотографиям, стоящим в рамках на старинном комоде.

– Какие интересные лица!

– Никого не узнаешь? – Дарья усмехнулась.

– Ну, как же! Это наш дед. А это папа, очень молодой. А это?

– Это моя бабушка. Мамина мама.

– О, какая красавица!

– Угу, – вздохнула Дарья, – очень красивой в молодости была. А теперь пьет нашу с Наташкой кровь.

– Как это?

– Да шучу, конечно. Она очень классная, наша опора, но характер, я тебе скажу. До сих пор пытается все контролировать, хотя ей уже за восемьдесят.

– Здорово, когда семьи большие, – Эмма обернулась к Дарье. – А у меня уже никого, кроме папы.

– Да? – Даша нахмурилась. – Почему? – Но тут же спохватилась – Пойдем, покормлю тебя. И заодно все расскажешь. Если мы сестры, так надо все узнать подробно, правда?

– Правда, – послушно кивнула Эмма.

Разговор получился нелегким. Эмма поначалу не слишком откровенничала: то ли стеснялась, то ли не хотела грузить впечатлительную Дарью своими проблемами. Отвечала на вопросы отрывисто, в подробности не вдавалась. Даша внимательно слушала, а потом остановила ее.

– Эмма, давай договоримся. Если хочешь нормальных родственных отношений, будем друг с другом искренни. Я не умею быть родственником наполовину или сестрой на одну треть. Мне нужно или все, или ничего. Понимаешь?

– Хорошо, – Эмма покраснела, опустила голову. – Просто я уже давно хозяйка сама себе и позабыла, что значит семья.

– Сколько тебе?

– Двадцать восемь. Будет летом двадцать девять.

– В каком месяце?

– В августе.

– Вот! – Дарья торжествующе хлопнула в ладоши. – Именно это я и услышала в твоем голосе сразу.

– Что – это? – опешила гостья.

– Твой голос насквозь пропитан летом, летним зноем, истомой, негой.

Эмма смотрела на сестру с недоумением и опаской.

– Не понимаешь, да? – Дарья усмехнулась. – Многие сначала не понимают. Все очень просто. Я людей различаю не только по голосу. Я слышу не просто ритм, тембр, манеру, но и. Как тебе это объяснить. Я чувствую, как голос пахнет, какие ароматы источает. Твой, например, пахнет ягодами, августовским медом.

– Вот это да. – Эмма восхищенно посмотрела на Дарью. – Это очень тонкое эмоциональное восприятие. Звуковое чутье. Это удивительный дар!

– Да какой там дар! Ничего особенного в этом нет, – Дарья отмахнулась. – Я, между прочим, людей вообще в цветном диапазоне вижу.

– Как это?

– Ну, как. Каждое имя соответствует определенному цвету. Например, имя моей мамы, Ирина, – малиновое. Я закрываю глаза, произношу имя, и вот тебе цвет выплывает. Попробуй, это легко.

– Нет, – засмеялась Эмма, – у меня не получится. А мое имя какого цвета?

– Серого, стального. Вот закрывай глаза и слушай: Эм-ма. Видишь? Серый цвет лидирует.

– Ничего себе! Как у тебя это выходит?

– Не знаю. Я с детства это умею. Наша Наташка, например, голубого цвета, Юлька, племяшка, – розового. Муха – сиреневого.

– Муха? – изумилась Эмма. – Какая муха?

– Это Зойка. Подруга. Она для нас как сестра. Завтра тебя познакомлю и с ней. Она славная, добрая, безотказная. Мой ангел-хранитель.

– Господи, – пораженно замерла Эмма, – какие же вы все здесь счастливые!

– Что ты, – Дарья фыркнула. – Счастье умеет, конечно, удивлять, но бывает не слишком щедрым. Нам всем достается по чуть-чуть. Но мы не жалуемся. – Она устроилась поудобнее на стуле, отодвинула опустевшую тарелку, подложила руку под щеку. – Ну, что, сестренка? Давай начнем с начала?

– Сказки из моей жизни не получится, – тепло улыбнулась Эмма. – Но начать можно вот так. Жила-была в удивительном русском городе Петербурге маленькая девочка Эмма.