Читать книгу "30 вопросов, чтобы влюбиться"

Глава 17

Анжелика настигает меня в конце коридора и хватает за волосы сзади жестко, я от шока даже взвизгнуть не могу. У нее хватка железная. Коготки царапают мне шею. В этом платье я вообще недееспособна. Даже вырваться не могу.

Все в актовом зале, поэтому спасения нет. Коростылева тащит меня на пожарную лестницу и выталкивает на балкон. Только упершись в перила, могу вздохнуть. Заглатываю воздух большими дозами. Сердце колотится неимоверно. Страх обуял всю нервную систему.

– Какого хрена ты залупаешься на моего парня? – Анжелика в бешенстве. Носится по балкону кругами, как пантера. Играется с жертвой. Раздерет меня на части, слопает и не поперхнется.

Я вжимаюсь в перила, дрожа. Коленки совсем расшатались, ноги не держат. Сердце стучит где-то внизу. И дождь стреляет мне в спину тысячами микроскопических льдинок.

– Все не так должно было пройти! – Коростылева толкает меня в плечо. Я чуть не вываливаюсь с балкона, но вцепилась в железную раму перил намертво.

– Я же выполнила обещание, – мяукаю жалостливо. – Так само пошло.

Боюсь смотреть в ее разъяренное лицо. В глазах – гроза, во рту – клыки. Не дай бог, рыпнусь, загрызет мгновенно.

– Что вы с ним делали? Куда пошли?

– Ничего! Я просто снимала его на телефон! И все! Не нужен мне твой Бархатов! И я ему тоже.

Господи, за что мне это?

Я уже рыдаю. Плевать, что выгляжу слабой. Мне больно. Мне страшно. Мне противно. Хочу рухнуть на пол и скрючиться в эмбриона. Просто реветь и проклинать свою жизнь. А собственная рука меня не отпускает. Держится за перила, как за соломинку. Не оторвать. Так и умру здесь, заклеванная птицами.

Мамочка… Мамочка, спаси меня, пожалуйста. Мамочка…

– Вот именно. Бегай за своим Валентином дальше, – Анжелика угрожающе нависает надо мной и тычет в лицо пальцем. – К Славе даже близко не подходи! Увижу – уничтожу. Последние твои три волосинки выдеру. Поняла?

Я киваю активно, заливаясь слезами. Макияж растекается вместе с ними по лицу. Сопли туда же. Я размазываю все это по щекам.

Коростылева хватает меня за грудки и яростно разрывает на мне платье. Булавки разлетаются в стороны. Тюль рвется на куски. Гардины мнутся, но не поддаются. Тогда Анжелика их просто выбрасывает за балкон. Ахая, я поднимаюсь за ними, но не успеваю поймать. Ткань улетает с ветром на газон. Дождь пригвождает ее за секунды к земле.

Мамины шторы…

Сначала мне зябко, потом жутко холодно. Я остаюсь в одном белье. Только тюль валяется под ногами.

– Так тебе, потаскуха дрыщавая.

Анжелика топчет ткань вокруг меня и заходит в школу, хлопая дверью. Я падаю на тюль и реву.

Не знаю, сколько я так провалялась. Знаю, что сильно замерзла. Когда на балконе появляется Валентин, я сильно дрожу, но уже не рыдаю.

– Лера? – впервые вижу его таким взволнованным вне сцены. – Ужас! Что случилось?

Голубые глаза бегают по моей фигуре. Не знаю, что ищут. Я сжимаюсь. Краснеть уже разучилась. Кажется, вся кровь во мне застыла. Но мне все равно стыдно. Жутко стыдно перед ним. Последний человек, который должен был увидеть меня в таком виде, это Валентин.

Как же мне везет.

Жмурюсь, чтобы опять не расплакаться.

Благо силикон не виден, вроде не выпирает. Грудь зато дико болит, рвется изнутри, по ощущениям.

Валентин снимает пиджак и накидывает на меня. Помогает подняться и заводит в школу. Хорошо, что коридоры пусты.

– В мастерскую, – подсказываю я, а сама прижимаю к груди тюль. Остатки тряпья.

Чертовски неловко. Мы спускаемся на минус первый этаж и входим в каморку. Там уже никого нет. Хоть в этом мне везет. Я боялась, что Ксюня с Дегтяревым могут до сих пор наслаждаться своим союзом. Лучше места и не найти во всей гимназии.

– Тебе есть во что переодеться? – спрашивает Валентин, оглядывая склад.

Я падаю в кресло-мешок, закрыв глаза. Вслепую могу найти здесь все что угодно. Справа стоит вешалка, там куча платьев и костюмов с прошедших спектаклей. Да, мне не по размеру, но добраться до дома хватит.

Валентин тоже видит эту вешалку и подгоняет ее ко мне. Она специально на колесиках. Он накидывает на меня какую-то плюшевую шкуру и укутывает ей по уши. Тепло кружит мне голову. Или его близость.

– Спасибо, – киваю, а сама посмотреть в глаза боюсь.

Валентин вздыхает, явно чувствует мой стыд и отходит подальше, к столу. Отворачивается. Рассматривает инструменты.

– Кто это с тобой так?

Я молчу. Не хочу отвечать на последующие вопросы: как, почему, зачем. Лучше сразу не говорить. Кому от этого станет лучше? Управу на Анжелику я все равно найти не смогу. И Валентин тоже. Что он ей сделает? Скажет: «А-та-та». Ха.

Выдыхаю слабый смешок. Он на меня оборачивается и смотрит невыносимых несколько секунд с такой жалостью, что мне хочется самой себя разодрать.

– Тебе надо пожаловаться на нее, – конечно, Валентин обо всем догадался. – Это уже слишком.

– На кого? – включаю дурочку и выжимаю улыбку, на которую он закатывает глаза. – Я просто танцевала очень активно, и у меня порвалось платье. Вышла освежиться, а оно улетело.

Господи, какой шизофренией я страдаю?

– Ты сегодня вообще не танцевала. Я не видел тебя в зале, – Валентин убежден. Щурится с подозрением.

Он что, выслеживал меня специально? Сердце затрепыхалось. Щекотно в животе. Бабочки проснулись?

– Ты просто не заметил, наверное, – отмахиваюсь лапкой шкуры, которой греюсь. Кажется, это костюм медведя. – Я в углу была.

– Нет. Я точно знаю, что тебя не было в зале.

Ну, технически я там была. Только за стойкой. Об этом тоже умалчиваю. Не хочу, чтобы Валентин что-нибудь подумал. Он, конечно, не Анжелика, но все же… Те его вопросы про Бархатова меня смутили.

Я жую бескровные губы. Они еще холодные. Кожа трескается. Солоноватый привкус железа появляется на языке.

– Ты была с Бархатовым? Поэтому Анжелика тебя так? – Валентин озвучивает это, как обвинительное заключение прокурора. Чувствую себя пойманной на месте преступления.

Ах получается беззвучным. Я цепенею с раскрытым ртом.

Когда он стал таким внимательным к нашим мирским страстям? Даже про Анжелику знает?

Не успеваю я переварить первые вопросы, как меня шокирует следующий.

– Он тебе нравится, да? – с каждым словом голос Валентина затухает.

Господи, как здесь жарко. Но мне страшно высунуться из шкуры. Во всей мастерской воздуха не хватает. Даже форточка закрыта. Глаза снуют по комнате в поисках спасения. До двери слишком далеко. На пути Валентин.

Еще утром я бы завопила с возмущением: «Чтоооооо?!», а теперь молчу и прячусь. Потею обильно и от волнения, и от жары.

– Вообще, какое тебе дело? – не выдерживаю и зарываюсь в шкуру глубже носом. Сама от себя не ожидала такой дерзости. Никогда еще с Валентином так не разговаривала. Поднимаю глаза – проверяю реакцию.

Он невозмутим. Смотрит на меня, сдвинув брови. Очень серьезен и сердит. И все равно прекрасен.

– Мне не плевать на тебя, – отвечает твердо и опускает веки. Тушуется с достоинством. Плечи держит прямо, голову чуть набок, только нервное моргание его выдает и частые глотки.

Сегодня международный день признаний, что ли?

Мое обесточенное сердце запускается заново. Стучит музыкально в ритме Мендельсона в фирменной Барховской обработке. И тут же спотыкается о собственные чувства.

Жизнь так круто перевернулась за неделю, что я в растерянности.

Я же вроде этого и ждала все последние пять лет. Столько мучилась с реквизитом в драмкружке. Терпела насмешки Анжелики. Таскалась за компанией хвостиком. Ради этого момента. Главного в своей жизни. А сама его так по-идиотски сливаю.

Бархатов, гаденыш!

Бешусь про себя с закрытыми глазами и прячусь в шкуре, чтобы ни одна эмоция не проскользнула ненароком и не выдала меня. Вдруг чувствую холодные пальцы у виска. Выныриваю и натыкаюсь на Валентина.

Он подкрался по-кошачьи неслышно. Присел на корточки. Поправил мне волосы. И смотрит теперь в глаза. Дает, наконец, углубиться в себя и изучить.

А я не могу сосредоточиться и вскакиваю.

– Извини, мне надо переодеться.

Валентин от моего прыжка падает назад, упирается руками и сидит, разложив ноги по-монашески. Голова на груди. Волосы растрепаны. Я слышу его громкое дыхание, как у Дарта Вейдера в «Звездных войнах», словно с микрофоном. Мне так отдается в полной тишине. Или от страха все чувства обострены. И кожу щиплет ужасная неловкость. Сопли еще текут, приходится вытирать их краешком костюма.

– Да, конечно. Я подожду за дверью.

– Зачем? – разворачиваюсь моментально.

Валентин теряется и хватает себя за руку, обегая глазами комнату.

– Подумал, что тебя нужно проводить.

– Не нужно! – остужаюсь, надув щеки. – Со мной все в порядке ведь. Спасибо тебе большое. Иди развлекайся. Дискотека еще идет.

Капец ситуация… Аркгх! Что мне делать, Вселенная?

Кивнув несколько раз, он движется к выходу. Проходя мимо, замирает на секунду, смотрит мне в лицо, но не решается ничего сказать. Я ему отвечаю невинным хлопаньем ресниц. Так и уходит.

Фуух…

И я снова плюхаюсь в кресло. Денек – огонь. Просто бомба. Ядерная. Вся моя жизнь снесена к чертям. Еще и шторы загубила.

Блииииин!

Домой я возвращаюсь на самокате. Пофиг, что дождь и слякоть. Зато быстро. Из всех костюмов я выбрала ту самую шкуру медведя, которую все равно измазала соплями и слезами. Заодно постираю.

Мама на кухне опять смотрит смешные ролики. Я уже столько за сегодня пережила, а боюсь. Опять дрожу и хлюпаю носом нервно. За шторами я по всему двору бегала. Так-то они целые… Постирать и будут как новые. Тюль только жалко.

Я пытаюсь проникнуть в ванную и кинуть их в корзину, но мама меня ловит у самой двери.

– Как прошло? – спрашивает она строго, сидя за столом напротив входа. Перед ней дымится чай.

Шторы выпадают из рук. Я за ними наклоняюсь.

– Неплохо, – выпрямляюсь и все-таки вхожу в ванную.

Корзина уже битком. Мы давно не стирались. Впихиваю туда шторы и прижимаю крышкой – до конца не закрывается. Оставляю так.

– Что случилось? Почему ты в таком виде? – мама ловит меня на выходе. Стоит в проеме кухни с чашкой.

Я закрываю дверь ванной и прислоняюсь к ней спиной. Выдыхая, набираюсь решимости.

В коридоре тускло. Только кухонная люстра его освещает, и то наполовину. В спальне совсем темно и пусто. Мамин телефон заглох. Тишину разбавляют шумы города. Мы живем на первом этаже. Все шорохи прохожих под окнами слышны. Со двора доносятся пьяные голоса местных гопников.

Мама сверлит меня взглядом, прямо в висок, оттого голова трещит. Силы вытекают вместе с соплями. Утираю их рукой, размазываю до самого запястья. Надо бы помыться и нормально высморкаться.

– Я испачкала шторы, – наконец, признаюсь, боясь поднять на маму лицо. – Тюль порвала, но гардины целые.

В ожидании праведного гнева я сжимаюсь и закрываю глаза. Долго испытываю гнетущий взгляд, но его ничего больше не сопровождает. В квартире также тихо и тускло.

Я слышу, как мама садится на табурет и ставит чашку на стол.

– Ты, правда, сделала платье из штор?

Я открываю один глаз для проверки. Опасность, кажется, миновала. На мамином лице вырисовывается улыбка. Вся фигура под цветастым халатом расслаблена. Во взгляде нет злости.

– Ну… да.

– И танцевала так на балу? – мама с каждым вопросом раскрывает глаза шире. И улыбку растягивает.

– Ну, да, – тоже улыбаюсь и поворачиваю к ней корпус, упираясь виском в дверь ванной. – Грохнулась, правда. Но я там такая не единственная получилась.

Вспоминаю Славу, и на душе теплеет.

– Ну, ты даешь, – мама качает головой. – А фотка хоть есть? Как получилось-то?

Я вспоминаю собственное отражение в этом платье, и мне хочется глаза себе выколоть.

– Поверь, для истории лучше, что эта фотография не сохранилась, – я выставляю ладонь вперед и мотаю головой обреченно.

Мама смеется.

– Неужели так плохо?

– Мам, это было ужасно! Лучше бы я в твоем платье пошла.

Мне нравится ее заливистый смех. Мама раскрывает объятия и принимает меня под свое крыло. Остро понимаю, как мне этого не хватало. Стискиваю ее, насколько могу сильно.

– Солнышко мое, прости меня, – шепчет мама, гладя меня по голове. – Прости, пожалуйста. Я не должна была это говорить. Про Валентина. И про шторы.

А я давно растаяла. После пережитого сегодня мне так уже хочется не придавать этому значения. Хотя мамина версия не сбылась. Один бал все изменил. Не в платье, конечно, дело, но Валентин, наконец, обратил на меня внимание. И мне хочется этим поделиться с мамой, рассказать ей во всех подробностях. И я уже не сдерживаюсь.

Только про Анжелику с ее угрозами молчу, чтобы не волновать маму лишний раз.

Она меня внимательно слушает, удивляется, охает и качает головой. Еще бы! За неделю столько всего произошло. Мы пьем чай до полуночи. А я все не могу остановиться говорить… о Славе.

– Доча, кажется, ты влюбилась, – заключает мама и добивает меня беззлобной улыбкой.

Я оседаю на табурете, глядя пространно в стену. В душе смута и мрак.

– А как же Валентин? – протягиваю разочарованно.

Я отчетливо представляю его лицо перед собой и уверена, что оно мне нравится. Я все еще много о нем думаю. Все еще трепещу перед ним. Все еще хочу ходить в драмкружок ради него. И список фильмов по его рекомендациям я еще не просмотрела. Не могут же пять лет вот так резко закончиться?

– Что мне делать, мам?

– Не знаю, дочь, – она вздыхает и выхлебывает остатки чая. На дне плавают редкие чаинки. – Я в свое время сглупила.

Брови сами поднимаются в предвкушении интересной истории. Мама никогда не рассказывала о своих отношениях.

– Я много лет встречалась с одним моряком. Порядочным человеком, обходительным, перспективным. Стабильным, – мама махает на окно и хватается за чашку, в которой пить уже нечего. – Только он не торопился жениться. Мы, наверное, лет восемь так жили. Он постоянно в плавание уходил по полгода. Добилась я-таки предложения, – она показывает кольцо с бриллиантом на безымянном пальце левой руки, которое никогда не снимает. – Он опять ушел на полгода. Я потихоньку готовилась к свадьбе. Платье это вот купила. А за пару месяцев до его возвращения поехала в отпуск на море…

Глубокий, судорожный вздох прерывает ее речь. Я все больше прилегаю к столу и тоже беру чашку в кольцо ладонями. Мама продолжает:

– В общем, у меня случился бурный курортный роман с одним художником. Очень безрассудный и очень эмоциональный. Никогда ничего подобного в моей жизни не было. Но я оборвала эту связь, замуж ведь собиралась. Художник тот был сорвиголова, а моряк мой надежный. Просто нашло на меня… помутнение какое-то.

Я чувствую мамин стыд. Мне самой неловко. Щеки краснеют.

Слава – тоже мое помутнение?

– Ко мне еще тогда, на курорте, гадалка пристала. Сказала, что я на распутье, – мама опять тяжко вздыхает и скользит пальцем по ободку чашки. – И что, если не в этом платье, то замуж я больше не выйду. Мне это вроде бредом казалось, но так запало в душу, что я решила просто пропасть, ничего не объясняя художнику. А перед самой свадьбой узнала, что беременна тобой.

Мы смотрим друг другу в глаза. В маминых я читаю много сожаления, которое уже перебродило, но не выветрилось.

– Вот платье и ждет до сих пор своего часа, – она смеется со слезами на глазах. – Ты права абсолютно. Я такая глупая, не знаю, почему так зациклилась на нем. Надо было дать тебе его перешить. Прости меня.

– Мамочка!

Я кидаюсь ее обнимать, а у самой все щемит в груди. Наверное, ей было очень больно услышать те мои слова. Какая же я жестокая.

А еще я, получается, испортила ее главную мечту. Ей пришлось отказаться от замужества из-за меня? Опять в груди закололо.

Мама словно мысли мои читает и торопливо добавляет:

– Только не думай, ни в коем случае, что я о чем-то жалею. Я счастлива, что у меня такая чудесная дочь. Ни за что на свете бы не отказалась от тебя!

Мы обе плачем и смеемся.

Мама целует меня в лоб и ахает, затем трогает его рукой.

– Да ты горячая. Давай, температуру померим.

Градусник показывает тридцать восемь. И на неделю я выпадаю из реальности.

Глава 18

Болеть ненавижу, но в этот раз вышло очень кстати. Мне выпала целая неделя на то, чтобы отойти от первого шока, обмозговать все происходящее в жизни и немного разложить по полочкам чувства.

Ксюня пишет каждый день, интересуется моим здоровьем, а потом рассказывает о Ванечке, да так его расхваливает, что я боюсь влюбиться в третьего. Но я рада за нее, искренне. Раньше всем парочкам завидовала, а за этих прям болею. И всегда в разговоре со Славой стараюсь упомянуть, намекнуть о мире, тоже похвалить Дегтярева. Однако Бархатов, железное сердце, не сдается.

Слава пишет гораздо реже, и меня это огорчает. Все равно каждому новому сообщению я радуюсь, как пес пришедшему с работы хозяину. Что бы ни делала, сразу беру и отвечаю. Потом думаю, что, наверное, это не комильфо. Во всех девчачьих пабликах учат