Читать книгу "Заступа: Чернее черного"

– Сама выкарабкивайся, не маленькая, – фыркнул Бучила. – А то визжать-то ты мастерица.

– Да я сорвуся сейчас! – Аленка безуспешно хваталась за край, вырывая комья травы. – Ну мам!

– Срывайся, мне что? – пожала плечами Серафима.

– Так убьюсь.

– Нарожаю еще. Дурацкое дело не хитрое.

– Сговорились, да? Сговорились? – закипела Аленка.

– Да прекрати ты шуметь. – Рух ухватил ее здоровой рукой за шкиряк и вытащил наверх. – Цыц у меня!

Аленка зафыркала рассерженной кошкой, но возражать не стала, во все глаза уставившись на полыхающий дом. Пламя стремительно охватывало усадьбу, бунтовщики выпрыгивали из окон, прихватив кто что успел. Слышались крики и восторженный смех. В парке вспыхивали огни, бунтовщики тащили охапки сена, обкладывали деревья и поджигали. Горела часовня. Пламя стремительно ползло вверх и жадно лизало позолоченный крест. Слухи не врали. Безбожники и христопродавцы как они есть. Рух за свою долгую жизнь всякого навидался: разбойников, грабителей, мародеров и насильников всех возможных мастей. Их всегда объединяло только одно – даже самые безумные из этой братии никогда не сжигали церкви. Нет, ну там монашек снасилить или иконы в серебряных окладах спереть, это-то завсегда, но чтобы жечь… Храм божий – единственное место, где можно спастись, когда Скверня наливается кровью и окрестная нечисть ползет из лесов. Так было и раньше, а после Пагубы это правило записано кровью. И самый распоследний убивец и козотрах знает: как станет худо, он постучится в кованые храмовые ворота и ворота эти откроются, невзирая на то, кто он и сколь нагрешил. И то, что происходило сейчас, было нереальным, невозможным и страшным…

– Церкву запалили, негодники, – изумился Бучила. – До такого даже я не додумался. Не, ну мечталось порой, но чтобы так. А, признаться, не верил, когда на каждом углу трубили, дескать, бунташники – сборище самых отъявленных сатанюг. Теперь-то, конечно, вопросов нет. Не, ну ладно церковь, меня самого подмывает подчас, но деревья зачем?

– Не сатанисты они, – тихонько возразила Серафима и на мгновенье смешалась, – хотя и не скажешь со стороны. Веруют они и в Бога, и в Христа, и в Святую Троицу.

– Чё-то не очень похоже, – возразил Рух. – Хотя нет. Вообще не похоже. Не припомню, чтобы в Библии говорено было, будто церкви надобно поджигать. А я в Писании разбираюсь получше иного епископа. Лет пять тому хотел податься на богословские чтения, ради забавы спор с попами там учинить, о создании Земли за шесть дней и на хрена было так торопиться, если вышло паршиво. Но спора не получилось, выгнали меня с тех чтений взашей, едва вызнав, кто я такой.

– Не похоже, – согласилась Серафима. – Сложно у них все устроено, свечей не ставят, крестов не носят, патриарха не признают. «Детьми Адама» величают себя, хотят былую чистую веру возродить, без попов и церквей. А в парке яблони жгут. Яблоко – дьявольский плод, из-за него все беды у рода людского.

– Ах вот даже как, – удивился Бучила. – Выходит, обыкновенные еретики? Яблоки, блядь, во всем виноваты. Тьфу, а шуму-то, шуму. Будто и рога у бунтарей растут, и копыта, и шерсть во всех приличных и неприличных местах, и верховодит ими чуть ли не лично сам Сатана. А оказывается, просто очередные полудурки новую веру изобрели. Старая-то скучная больно, тут соглашусь. А эти вроде и при Боге, а можно любое непотребство творить. Правильно понимаю?

– Вроде того, – кивнула Серафима. – Видел, морды белым накрашены?

– Видел. Симпатичные черепа. – Бучила на мгновение задумался. – Стой, дай угадаю, «Адамова голова»?

– Она самая, – подтвердила женщина. – И на знаменах тоже у них. Адамчиками кличут себя.

– Адамчиками? Етить твою мать. Чудны дела Господа нашего, – восхитился Бучила. – Какого только не подкинет говна. – Он осторожно тронул Серафиму за плечо. – Ты это, слышь, вроде как спину прикрыла мне в подземелье, но не думай, что жизнь мне спасла и будто отныне я перед тобой в неоплатном долгу. Хер там бывал, я бы и сам справился.

– Сам так сам, – откликнулась Серафима. – И плату взыскивать не собираюсь, платой мне мертвый адамчик. И предчувствие у меня, если к тебе поближе держаться, то плата эта будет только расти.

– Не любишь их? – спросил Рух.

– У меня с тварями свои счеты, – от Серафимы пошла волна ненависти. И затаенного страха. – Убивала, убиваю и буду убивать. Костьми лягу, но последнему горло перегрызу.

– Боевая ты баба, – восхитился Бучила и тут же настороженно замолчал. Возле горящего особняка затеялась суета. Из толпы вывели кучку испуганных, в кровь избитых людей в изодранных ливреях и платьях горничных. Ясненько, выжившие слуги. Было их не больше десятка. Они стояли, вжав головы в плечи и пряча глаза. Вокруг них вопила и бурлила распаленная боем и кровью толпа. Один из адамчиков – видимо, главный, – здоровенный лохматый детина, что-то громко и властно заговорил, расстояние и шум толпы глушили слова. Слуги заволновались, задергались, явно не зная, что делать, потом от них отделился долговязый мужик и уковылял в сторонку, за ним бабенка, еще мужик и еще… Спустя мгновение тех, кто не отошел, осталось лишь трое. Они сбились в плотную кучу, и Рух шкурой чувствовал идущую от них обреченность.

– Адамчики предложили на свою сторону перейти, – горячо зашептала всезнающая Серафима. – Я такое видала. А эти не согласились. И зря.

Главный бунташник что-то сказал свеженьким предателям, и по его знаку им под ноги швырнули пару ножей и топор. Те растерянно запереглядывались, один замотал головой, и атаман тут же саданул его в висок булавой. Человек дернулся и свалился мешком. Атаман снова заговорил, указывая на брошенное оружие. Один из оставшихся верным присяге насмешливо крикнул что-то в сторону бывших товарищей. Долговязый мужичонка, первым переметнувшийся к бунтовщикам, подхватил топор и наотмашь ударил насмешника в грудь. Тут же остальные, как по команде, похватали ножи и накинулись на обреченных. Кому не досталось оружия, били кулаками и топтали упавших, спасая свою никчемную, жалкую жизнь. И Рух их не судил. Не за что. Да и рылом не вышел, раз сам с ними спина к спине не стоял. И не дай бог на месте том побывать. Через мгновение все было кончено, на земле остались искромсанные истерзанные тела. Бунтовщики орали, приветствуя новых собратьев. Повязанных кровью, смертью и страхом.

Толпа заволновалась, отхлынула, давая проход, и двое бунтовщиков вытащили безвольно обмякшего человека. В алых отсветах пылающего пожара Рух узнал графа Нальянова. Босого, избитого, с лицом, превращенным в жуткую алую маску. Камзол обвис лохмами, шляпа пропала, обнажая полысевшую голову. Атаман грубо схватил графа за подбородок, рывком поднял голову и быстро заговорил. Михаил Петрович закашлялся и плюнул атаману в лицо. Тот перестал улыбаться, утерся и что-то коротко приказал. Старого графа потащили к горящему особняку под вой и улюлюканье. Рывком прислонили к двери и раскинули руки. Страшно и громко застучали молотки. Граф Нальянов, непобежденный и несломленный, распятым повис на дверях своей крепости. И вместе с ним в ту кошмарную ночь были распяты совесть, милосердие и добро. Все то, на чем еще держался этой прогнивший, обреченный на муки и страдания мир. И огонь все ближе подбирался к нему. Рух отвернулся, только когда одежда вспыхнула от нестерпимого жара и кожа пошла пузырями. Когда даже железный граф Нальянов не смог больше молчать…

2

Адамчики явились после полудня. Сначала на западе к далеким черным дымам добавились клубы пыли, и из клубов этих по Бежецкому тракту посыпались настоящие орды. По-хозяйски свернули к Птичьему броду и вышли к Нелюдову с севера, нещадно вытаптывая молоденькую нежно-изумрудную рожь. О хлебе уже и не думал никто, тут бы до завтра дожить… Разбойное войско обошло Лысую гору и начало скапливаться в излучине Мсты, на общинных заливных лугах, в версте от нелюдовских башен и стен. Пешие, конные, обозы, телеги. И не было им конца. В селе истошно били в набат, мужики, похватав оружие, спешили на стены, бабы плакали и прятали в подполья детей. На паперти выли юродивые, пророча погибель и смерть, и нужно было бы поганцев унять, да ни у кого не поднималась рука. Беженцы, во множестве накопившиеся возле села, принялись умолять их впустить, но ворота остались закрыты, и люди при виде подходящих бунтовщиков ринулись прочь. На юге их поджидало бездонное Хорицкое болото, а на востоке кровожадно притихшие Гиблые леса, полные нечисти и мавок сверх всяких краев. И узкая дорога на Бежецк. Из сотни выживет, даст бог, десяток. И другого выхода не было. Нелюдово непомерной, огромной ценой спасало себя. Выстоит село, и на косогоре над речкой появится часовня или крест в память о невинно убиенных. И зажгутся поминальные свечи. А ежели не выстоит, то и горевать будет некому…

– Что-то предчувствие нехорошее, – вполголоса сказал стоящий рядом с Рухом на надвратной башне Фрол Якунин. Бучила, поутру ворвавшись в село, первым делом обрисовал приставу гадскую ситуацию, рассказал про адамчиков и случай в Воронковке, особенно напирая, что враг был внутри, и им чего-то подобного надобно ожидать. По случаю «праздника» Якунин вырядился в старенькую кольчугу с железными пластинами и шлем-ерихонку с наносником и резными щеками. – Сколько их? Тысячи полторы?

– Больше, – обнадежил Бучила. – Три точно есть. И прибывают еще. Все по твою душу пришли.

– Прямо и по мою, – поежился Фрол.

– Всякому ведомо, – успокоил Рух. – Бунтовщики простой люд на свою сторону тянут, а попов и чиновников вешают. Всех, кто при власти. Ты, значит, с нашим попом Ионой в преогромной опасности.

– Так и ты тоже при власти, – возразил Якунин. – Правая рука моя, высоким званием обличен.

– Это да, промашка вышла, – согласился Бучила. – Надо было, как все затеялось, тебя на хер послать и горя не знать. Сколько раз зарекался в дела людские не лезть, да ничего не учит меня. Одно горе имаю от доброты своей ко всяким просящим. Сидел бы сейчас у себя в норе да смотрел, как тебя поджаривают живьем. А ныне? Помрешь ты, Фрол, и я сгину через тебя. А мне еще жить да жить до Страшного суда.

– Поджаривают. – Фрол мелко перекрестился. – Ты мне как про Нальянова обсказал, с тех пор из ума не идет. Ужас какой. Где это видано так с человеком?

– Вчера, что ль, родился? – прищурился Рух. – Человек человеку волк. Знаешь, когда сказано? И я не знаю, но давненько, еще когда римляне в красивых халатах ходили, оргии устраивали, мудрости изрекали и заодно резали всех, до кого сумели достать. С той поры все стало только еще веселей. Фантазия разыгралась нешуточно, оттого убиваете друг друга с выдумкой и огоньком.

– Убиваете? – изумился Якунин. – А ты, значит, не убиваешь никого? Одуванчик божий, мать твою так!

– А ты видел? – тоном заправского стряпчего спросил Рух. – Не видел. А не пойман, не вор.

– По весне двое прохожих пропали возле Лысой горы, – уличил Якунин. – А после в реке их нашли.

– Пропали и пропали, мало ли случилось чего, – пожал плечами Бучила. – Может, купаться полезли, май-то дивно теплый стоял. Или разжалобились и захотели раков несчастненьких покормить, в речку и брякнулись. Я откуда знаю, чего у кого в голове. А может, решили вурдалачьи подземелья по дурости осмотреть, золото поискать, да переоценили себя и померли от разорванных жоп. Я не зрел никого. Спал. Спать страсть как люблю. А когда по подземельям без спросу шарятся – не люблю.

– А жены? – прищурился Фрол.

– Отпускаю, – не моргнув глазом, соврал Бучила. – Просто старый обычай блюду, а невесту не трогаю, пою-кормлю, разговоры разговариваю и через черный ход выпускаю, толикой денег снабдив, с наказом бежать куда подальше и не показываться назад. Они мне, не поверишь, даже потом письма благодарственные шлют. Поминают мою доброту.

– Письма покажешь? – У Якунина дернулась щека.

– Ошалел? Это же личное, не для посторонних глаз и ушей. Девки-то особо приписывают, мол, Заступа-батюшка, только за ради Христа, от Фролки Якунина депеши скрывай, ибо креста на нем нет и дюже похотью одержим. Страшимся яво.

– Ах, вон оно как, – присвистнул Якунин. – Ну, тогда да, письма показывать не моги, раз обещал.

– Обещаниев не нарушаю, – похвастался Рух, – такой я принципиальный и честный товарищ. – И поспешил сменить щекотливую тему, щелкнув ногтем по фроловской кольчуге. – Ты из какого сундука эту рухлядь достал?

Новгородская армия лет уж как пятьдесят из разного старья переоделась в кирасы, рейтарские пластинчатые латы, кабассеты и паппенхаймы, успешно копируя западных мастеров и последнюю военную моду.

– Отцово железо, – то ли похвастался, то ли пожаловался Фрол. – Разнесло меня в последнее время, еле в панцирь залез.

– А по виду словно твой прапрапрадед в этой срани со Святославом на Константинополь ходил. Хоть бы ржавчину пооттер.

– Да ну, – отмахнулся Фрол, – делать мне нечего? Хай с ней, со ржавчиной, лишь бы держала удар.

– Какой удар? – усмехнулся Бучила. – В сечу, что ли, намылился? Ты ж полководец, должон позади войска стоять в золоченом доспехе, на белом коне, и чтоб хоругвь огромная вилась над головой.

– Ты войско-то видел мое? – Фрол кивнул в сторону замерших на пряслах [3]3
  Прясло – часть изгороди от столба до столба, участок крепостной стены между башнями.


[Закрыть] ополченцев, больше похожих на сборище каторжников или бродяг. – То-то и оно.

Бунтовщики продолжали прибывать, из-за реки тянулись все новые и новые отряды, ватаги и сотни. Со стороны набухающий лагерь в излучине Мсты был похож на ежегодную ярмарку. С одним лишь отличием: на ярмарке в лучшие годы убивают с десяток людей, а нынче собирались без разбору вырезать всех. Орали и суетились люди, поднимались шатры, ржали лошади, насвистывали дудки и боевые рожки. Глухо и страшно постукивал барабан. Дикая картина для богатого купеческого Нелюдова, полторы сотни лет не видевшего войны. Нет, случалось, конечно, всякое, и тати пытались нахрапом взять, и мавки дикие бунтовали, и чудь белоглазая пару раз набегала, и падальщики шалили, но завсегда отрядами малыми и никакой опасности не было. Самое неприятное: на утро тын от крови отмыть да мертвецов обезглавить и прикопать. Но чтобы так…

– Не похожи они на бунтующий сброд, – подал голос Фрол. – Глянь, даже знамена у них.

Знамен и правда было даже больше, чем надо. Почти каждый прибывающий отряд щеголял своим прапором, будто хвастая друг перед другом. В глазах рябило от грубо намалеванных изображений зверей, чудовищ и птиц. Бучиле особенно запали в душу здоровенный лапоть и трехглавый змей, выплевывающий огонь. Но главенствовали над всем этим безобразием два флага: первый – угольно-черное полотнище с белым черепом и костями; второй – ярко-алый, с женщиной в доспехах, золотой короной на голове и младенцем в руках. Что твоя Богоматерь. Расстояние и талант художника не позволяли разглядеть детали, но суть улавливалась достаточно явно.

– Серафима, – громко окликнул Бучила. – А ну, подойди!

На нижней площадке башни тут же затопали, и по приставной лесенке взобралась Серафима – красивая, застенчивая, успевшая постираться и смыть многодневную пыль. И когда только успела? В село приперлись перед самым рассветом, и Рух даже рожу не удосужился умыть и ходил-вонял грязью, копотью и гнильем. Чего, по правде, совсем не стеснялся. Некогда намываться, когда в опасности родное село! Серафиму с Аленкой он, понятное дело, провел с собой, злодейски нарушив распоряжение не допускать в село чужаков. Нет, ну не бросать же их после всего.

– Звал? – Серафима преданно заглянула в глаза.

– Звал, – кивнул Рух и представил женщину. – Это Серафима, моя знакомица новая. А это Фрол Якунин, самый главный в селе, чуть ли не выше меня, а ныне и воевода.

– Здравствуйте. – Серафима поклонилась в пояс.

– Серафима большой полезности человек, многое знает о бунтарях, – пояснил Фролу Рух. – Ты нам, людям темным, скажи, Серафима, что за знамена такие. Черное-то я знаю, «Адамова голова», а второе, алое с бабой?

– С Матерью воздающей, – живо поправила Серафима. – Войском адамчиков несколько атаманов верховодят: Степан Молотобойца, Ефим Дрязга, Игнат Красный и много еще. А это знамя Аньки Стерницы, беглой каторжанки и головорезки, каких поискать. Крестьянской царицей себя нарекла; бар, помещиков и попов бьет смертным боем, а всяким сирым, убогим и властью обиженным она словно мать. Деньги и землю беднякам раздает, сама ничего не имеет, кроме меча, оттого и любят ее. И красивая – страсть, нет бабы прекрасней во всей новгородской земле, и лоно ее обжигает, словно огонь. Сказывают, и правда царского рода она.

– Какого, сука, царского? – поперхнулся Бучила. – Откуда в Новгороде цари?

– А разве нету? – удивилась Серафима.

– И не было никогда. Испокон веку Новгород вольным был.

– Я и не спорю, – согласилась Серафима. – Да только люди говорят, был раньше добрый царь Михаил, шибко простому народу благоволил, и через то богатеи ненавидели и свергли его. В яму посадили, уморили голодом и темнотой. И семью царскую всю извели, спаслась лишь младшая дочь, и было это триста лет назад, и правду сокрыла новая власть и боится этой правды пуще всего. А Анька Стерница – последняя наследница доброго царя.

– Брехня, – фыркнул Фрол. – Какой только не напридумывают херни. Пф, наследница царская.

– За что купила, за то продала, – потупилась Серафима. – Но люди-то верят и идут следом за новой царицей своей.

– Может, и не брехня, – из гадского принципа возразил Фролу Бучила. – Ты, что ли, жил триста лет назад? Вот и я не жил. Кто его знает, как было? Крестьянину жрать нечего, налогами душат, тут волей-неволей поверишь в добренького царя.

– Я на тебя за такие крамольные речи доложу куда следует, – пообещал Якунин.

– Ябеда, – скривился Рух и приободрил Серафиму: – Ты давай расскажи этому толстому дядечке про адамчиков. Пущай просвещается.

– А чего рассказывать? – Женщина потеребила краешки платка. – Ведут себя от Адама, исповедуют, будто все люди одинаковы и не могёт один человек другого за просто так забижать. Не должно быть ни богатых, ни бедных, ни господ, ни холопов, ибо Господь нас всех равными породил. Нет у них брака, нет церквей, нет икон, и все общее: и деньги, и дети, и скарб. Хотят новый райский сад построить здесь, на земле, и ни в чем горя не знать. Да только для этого надо изничтожить всех мешающих простому человеку жить. От этого и война. Богатеи с барьями разве захотят власть отдавать?

– Конечно, не захотят, че они, дураки? – согласился Бучила. – У меня вон попробуй власть забери, так я на говно изойду. Так у меня власти той с гулькин хренок. Чего уж там про больших людей говорить. Тебя, Фрол, взять, кто ты без власти своей? Толстяк, пьяница и обормот. Чего умеешь, кроме как орать и пучить глаза? Ни-че-го. Да ладно-ладно, не бойся, я за тебя постою! – Рух замер. – Ого, гляньте-ка, посольство намылилось к нам.

Со стороны бунташного лагеря неспешно выехали несколько всадников. Бились и хлопали на ветру знамена: с черепом, с дамой в железе и третье – белое полотнище в знак предстоящих переговоров. Оно и хорошо, завсегда лучше сначала поговорить, чем сразу стрелять. Чуть впереди двигались двое бородачей без шлемов, но в латах, и сразу за ними еще человек, разглядеть которого толком не удавалось. Когда расстояние сократилось, Рух понял причину. Человек этот, а вернее баба, был одет в богатое алое платье, отороченное мехом и расшитое золотом и серебром. На голову была наброшена вуаль, скрывающая лицо.

– Крестьянская царица, – выдохнула Серафима. – Самолично пришла.

– Экая честь, – скривился Бучила. – Всегда мечтал на особу царских кровей поглазеть. А чего она закуталась вся?

– Откуда мне знать? – удивилась Серафима.

– Я думал, ты знаешь все обо всем, – огрызнулся Рух и толкнул Фрола локтем. Кольчуга масляно звякнула. – Ты давай не позорься, как переговоры начнешь. Не заикайся, губами не шлепай, слюней не пускай. Делай вид, будто ничего не боишься и на херу их вертел. Но вежливо.

– А я и вертел. – Фрол подобрался, задрал бородищу и громко прокричал: – Не стрелять! Пусть подходят!

По стене пробежал сдавленный шепоток.

Парламентеры не доехали до стен шагов с пятьдесят и замерли, давая себя рассмотреть. Люди как люди, ни рогов, ни копыт, ни безобразных оскаленных харь. И никакого оружия. Знаменосцы одеты в кольчуги, а предводители – или кто их там разберет – в добротные латы, густо покрытые затейливыми письменами. Вот это худой знак, отметил про себя Рух. Всякую херню на доспехах пишут разные полудурки, свихнувшиеся на религии и разных богах. Навроде «Псов Господних» у московитов или рыцарей-тевтонцев. Фанатики, попросту говоря. А с такими пытаться договориться – только время терять.

– Красиво наряжены, – шепнул Фрол. У пристава дернулась щека. – А говорят, голь перекатная и вооружены всяким дубьем.

– На испуг берут, – отозвался Бучила. – Башку на отсечение даю – прислали самых красивых. По амбару помели, по сусеку поскребли. Остальные щеголяют в рваных портках, а в руках косы, вилы да топоры. Я их давеча навидался. Хотя, с другой стороны, особой разницы нет, чем вскроют живот: вилами навозными или золоченым мечом. Вилами даже обидней.

– Это верно, – согласился Якунин.

Бунташники еще немного покрасовались, и один из латников, горбоносый, смугловатый, со страшным шрамом поперек бородатой рожи, поднял руку и пробасил:

– От имени первого человека, детей Адама и Крестьянской царицы зовем на переговор. Я – Петр Колдыба, первый воевода. Со мной Илья Сороток, ровня мне, и пресвятая, Господом выбранная царица Анна.

– И чего вам надо? – проорал в ответ Фрол.

– Хотим избегнуть кровопролитья и брани, – доложил Колдыба. – Условья такие: открываете ворота, даете съестных припасов, сколько нам нужно, и махонькую выплату золотом на нужды «Адамова войска». А такоже выдаете попов, чиновников, купцов и ростовщиков для справедливого суда и расправы. Мы тогда село не трогаем, простым людям обид не чиним. Если не согласитесь, у нас пять тыщ отборных бойцов, пойдем на штурм, и тогда пощады не ждите, вырежем всех.

Повисла напряженная жуткая тишина. Казалось, высеки искру, и воздух загорится огнем. Рух шкурой чувствовал, что многие на стене согласны с условиями. Тут даже и отказываться вроде не к месту, уж больно шикарное предложение – подумаешь, отдать чинуш да попов. Этих-то дармоедов в народе разве жалели когда? Тем более они как клопы: вроде повывел, а они тут же плодятся сами собой. Все выжидающе смотрели на Фрола.

– Ворот не откроем! – чуть поразмыслив, отозвался Якунин. – И не выдадим никого! Остальное могём обсудить! Дадим мяса, хлеба, соли, рыбы и пива, сколько нужно. Деньгой не обидим. Только проваливайте своей дорогой.

– Попов, чиновников, купцов и ростовщиков придется отдать! – возразил Колдыба. – Адамова вера, истинная и изначальная, требует очистить мир от всякой человеческой грязи. От той грязи, что мешает трудиться и жить. Мешает человеку быть человеком. И грязь эта будет пытаться вас переубедить, будет доказывать, что она нужна и без нее вам не обойтись. Не дайте себя обмануть. Решайте.

– Я бы отдал, – шепнул Рух. – Правда, вот какой от вас, мироедов, толк? Все закончится, новых пришлют, никто и не заметит пропажи. Ты подумай, Фрол, спасешь своей жизнью село. Медаль посмертную заработаешь, может, даже статую отгрохают напротив борделя в полный рост на лихом коне. В этих числах людишки будут тебя поминать. Заманчиво, а?

– Ерунду не мели, – испуганно откликнулся Якунин. – Нашел дурака! Ага, как же. Держи карман шире, выдался я. Ум у тебя есть? Я помирать не хочу, мне только жалование повысить обещали, дочь по осени замуж за обормота какого-то собралась, а ты меня толкаешь на грех.

– Это самолюбие в тебе говорит, – медовым голосом пропел Бучила. – Ты подумай, какая благодать жертвенным агнцем на заклание стать. Надо с Ионой переговорить, он, поди, с радостью согласится положить живот за други своя. Заделается святым, на зависть посторонним попам. – Рух закрутил головой, выискивая Иону, но священника нигде не оказалось. Хитрый поп, поди, молил о спасении в своей уютненькой церкви, заместо того чтобы реально помочь.

Колдыба устал ждать ответ и вновь прокричал:

– Выдайте попов, отошедших от Бога, чиновников, купцов и ростовщиков. И также всех колдунов, знахарей и ворожей, как племя, противное Господу нашему. И любую нечисть и нелюдь, и всех, сношавшихся с ней, ибо человек, яшкавшийся с бесами, осквернен и прощения ему нет. Остальных не тронем, мое слово крепко. Клянусь Адамом!

– Не, не будем мы тебя выдавать, – спохватился Бучила. – Люблю я тебя, Фролушка, спасу никакого нет. Будем до конца стоять.

– Ага, по-другому запел? – издевательски ухмыльнулся Якунин и повысил голос: – Подумать нам надо, посоветоваться на вече, как древний обычай велит. Трудный выбор у нас.

Колдыба подъехал к Крестьянской царице, выслушал короткую тихую речь, кивнул и провозгласил:

– Царица времени вам дает до рассвета. С первыми лучами ждем ответ. Если не согласитесь, идем на приступ и пощады не ждите!

Парламентеры развернулись и дали шпоры коням. Взвились опавшие было знамена. В излучине Мсты набухал и разрастался разбойничий лагерь. И все уже знали, что никакого веча не будет и все решено. Нелюдово готовилось обороняться до последнего вздоха.

К вечеру задул неприятненький ветерок и небо затянули свинцовые тучи, укрывшие Скверню. С реки и болот мглистой дымкой пополз холодный туман, затапливая овраги, перелески и берега. Ночка выдалась черная, непроглядная, воровская. Огромный бунташный лагерь подмигивал сотнями разожженных костров. Цепи редких огней протянулись во все стороны, замыкая село в сторожевое кольцо.

– Трави потихоньку, – скомандовал Рух, судорожно хватаясь за растрескавшиеся бревна бойницы, выходящей к реке. Под ногами жадно разверзлась бездонная бездна. Ну как бездонная, вроде всего две с половиной сажени стена, но сейчас эта небольшая сутью своей высота казалась огромной. Веревка, обвязанная под мышками, разом ослабла, он сорвался и ухнул вниз, с трудом подавив рвущийся крик.

– Потихоньку, сказал, – прошипел он.

– Прости, Заступа-батюшка, – без тени раскаяния отозвался голос сверху. Там же чуть слышно хихикнули, матерно заругался Фрол.

– Вернусь, похихикаю вам, – пригрозил Бучила. – Давай, без рывков.

Веревка заскользила мягко и ровно, каблуки зашуршали о сруб и совсем скоро коснулись твердой земли. Рух облегченно выдохнул и поспешно распустил узел на привязи. Уф, а то словно пес на цепи. Хорошо то, что хорошо кончается. Ну, или начинается, смотря с какой стороны поглядеть. Этой прекрасной ночкой он собрался совсем не по бабам или на безделью прогулку. Истомленная бездействием и неизвестностью, грешная душенька требовала веселых приключениев и разных забав. Вот и записался в лазутчики, етишкиный рот. Не, ну а чего, всегда полезно, что там у супротивника посмотреть. Красться во тьме, замирать и чутко прислушиваться, баюкая в рукаве длинный, остро наточенный нож. Романтика, как она есть.

– Три раза дерну веревку, тащите назад. Если не вернусь до рассвета, запомните меня молодым, – прошептал Рух и, не дожидаясь ответа, отлип от стены. Туман в ночном зрении окрасился синевой, огни близкого лагеря отливали оранжевым. Раскидистые ракиты на берегу макали ветки в реку. От воды шла прохлада, пахнущая рыбой и тиной, тонко звенели сатанеющие от духоты комары. Далеко на восходе черное небо подсвечивалось всполохами уходящей грозы. Лягухи, почуяв вторжение, подняли хай. Чтоб вы глотки порвали, подумал Бучила, отмахал две сотни саженей и, благополучно добравшись до сторожевых костров, укрылся в высокой траве. От костра к костру неспешно прогуливались патрули, порой пересекаясь и перекидываясь смешками и короткими фразами. Рух подождал, когда мимо пройдет парочка, за версту разящая потом, кислятиной и мочой, и без труда прошмыгнул мимо, что твоя серая мышь. Бунташный лагерь не спал, гудя рассерженным ульем. Пахло дымом и нечистотами, как от всякого сборища тысяч людей. Повсюду шастали бродячие псы. Бучила, опасливо покружив, добрался до крайних шатров и затаился на границе света и тьмы. Прямо перед ним высился жалкий навес из тряпья, под которым ютились совсем не те, кого увидеть он ожидал. Вместо злобных, вооруженных до зубов бунтарей возле крохотного, плюющегося искрами костерка сидела женщина болезненного вида и двое худющих детей. Старшему лет десять, младшему около трех. Голый малец ползал в вытоптанной траве и что-то искал. Над огнем побулькивал убогий берестяной котелок. Примерно то же самое наблюдалась и дальше – женщины, дети и старики: картина, не особо вяжущаяся со слухами о воинстве Сатаны.

Мелкий и по виду особо опасный и закореневший в злодействах бунтарь пополз от костра, поднялся на кривые тонкие ножки и, пошатываясь, побрел в сторону Руха. Остановился в трех шагах и улыбнулся.

– Иди отсюда, – прошептал Бучила. – Проваливай.

Ребенок прислушался. По-собачьи склоняя голову на плечо, надул пузырь из слюней и загунькал. Живот у него был огромный, надутый, как барабан. Бучила таких навидался за длинную жизнь. Мальчонка пухнул от голода.

– Уходи, – повторил Рух.

Малой обворожительно улыбнулся.

– Ванятка, ты чего там? – окликнула мать. – Никита, сходи за ним. А то вчера у Матрены псы утащили робенка и сожрали в кустах, отбить не смогли.

Старший послушно вскочил, подошел к младшему братику, взял за руку и замер, увидев Бучилу. Вот тебе и лучший лазутчик, мать его так. От детей погорел.

– Мам, там человек, – без особого страха сказал Никита.

– Где? – всполошилась мать.

– Тут, в потемках сидит. Страшный. Хворый, видать.

Мать заохала и пошла к ним. Рух терпеливо ждал, чем все закончится. Дальше скрываться от бабы с детьми было глупо. Может, получится договориться. Иначе бессловесно сбежавший во тьму человек поставит на уши весь лагерь. И тогда начнется охота…

– И правда, человек, – удивилась женщина. – Ты кто таков?

– Адама сын, – отозвался Бучила, пытаясь сойти за своего. – Следом за войском иду, сил не осталось, присел отдохнуть.

– Ночью бродишь? – ужаснулась баба. – Совсем сполоумел? Сюда иди.

Рух вышел на свет, женщина пригляделась и всплеснула руками.

– Господи, спаси и сохрани. Ты живой? На мертвяка обликом схож. Пораненный?

– Измотался, – надавил на жалость Бучила. – Четвертый день в пути.

– Тоже бежишь? Давай к нам, негоже валяться на голой земле. – Женщина жестом позвала за собой. – Чем богаты, тем и рады.

Бучила послушно сел возле костра на кусок драной дерюги.

– Клавдией меня звать. А фамилия наша Тетерка, – представилась баба. – Это сыночки мои, Никита и Ванечка.

– Семен я, Семен Еналей, из деревни Обжерихи, – почти что и не соврал Рух. – Благодарю за прием.