Читать книгу "Мистер Невыносимость 2 – Бездна в нас"

На руках у Аннеты была кричащая малышка.

– Лина! – прохрипела подруга чужим голосом.

Я, наконец, очнулась и подпрыгнула к ней.

– Держи ребёнка, дурная, а то уронишь!

Моё неожиданное появление сразило Аннету наповал. Она смотрела на меня, как на привидение, с открытым ртом. Даже Кати, которую она держала на руках, будто уловила мамину реакцию, и вдруг резко замолчала.

– Что ты тут делаешь?! – заверещала Аннета, когда до неё дошло, что я и вправду стою перед ней.

Я натянула неловкую улыбку:

– Ну… кажется, я вернулась!

После этих слов получила неслабую затрещину, и только потом мне позволили войти в дом. Потирая затылок, я поплелась за Аннетой в гостиную. Вся комната была усыпана игрушками, пелёнками и распашонками.

Кевин, четырёхлетний сын Аннеты, несмотря на то, что ни разу не видел меня вживую, тут же бросился меня обнимать, а потом не хотел слезать с моих колен. Все мамины уговоры и угрозы не работали. Он встретил меня теплее, чем подруга.

Кевин тут же разобрал все пакеты с подарками, но почему-то мои печенья понравились ему больше всего. Я уже пожалела, что испекла их так мало, особенно когда заметила, с какой тоской в глазах Аннета смотрела на то, как последняя печенька исчезает во рту её сынишки. Эти печенья всегда были её любимыми. В этот момент она вдруг напомнила мне о прежних временах. Некоторые вещи никогда не меняются. Её любовь к сладкому точно.

Я ухмыльнулась себе под нос и вытерла салфеткой ротик Кевина.

– Ну и когда ты решилась приехать? Почему ничего не сказала? – начала Аннета расспрос.

– На самом деле, совсем недавно. Прости, мне хотелось тебя удивить.

– Ну спасибо! Удивила! – фыркнула она. – Мои нервишки уже не такие крепкие, как раньше. Надо предупреждать! И надолго ты в наши края? Что заставило тебя так резко изменить настрой? – продолжила она допрос с прищуром. Её сухость меня немного задела. Я ожидала иного приёма.

– Такое ощущение, что ты мне совсем не рада… – пробормотала я, надув губы. Кати на её руках снова раскапризничалась, и Аннета начала ходить по комнате, покачивая малышку, чтобы успокоить.

– Рада, – бросила она через плечо, – но, зная тебя, не верю, что всё это просто так. Пять лет ты не могла собраться в Берлин даже на пару дней, несмотря на все мои уговоры. А тут бац – и ты на пороге. Подозрительно!

Я тяжело вздохнула. Аннета осталась прежней. Она всегда видела меня насквозь.

– Я приехала, чтобы закончить учёбу. Начинаю ординатуру в «Шарите», в педиатрии. Но дело даже не в этом. Я просто поняла, что пора взглянуть страхам в лицо и раз и навсегда покончить с прошлым.

Бровь Аннеты выразительно поползла вверх.

– Ты уверена, что правильно делаешь, вернувшись вот так надолго? Может, стоило начать с чего-то попроще? Например, пожила бы у меня пару дней, а потом уже принимала решения. Ты, как всегда, действуешь сгоряча, ничего толком не обдумав.

– Я обдумала всё много раз! Так что не обвиняй меня в легкомыслии, – возмутилась я нахмурившись. – У меня всё получится!

– Павучится! – повторил Кевин серьёзно, глядя на маму и дёргая меня за длинную прядь волос. – Тётя Лина теперь будет жить с нами!

Я засмеялась и погладила мальчика по голове. Такой милашка!

– Нет, я не буду жить с вами, но смогу часто приходить в гости.

Кевин надулся, но потом посмотрел на меня исподлобья.

– А печеньки принесёшь?

– Конечно принесу! – весело ответила я и снова потрепала его светлую шевелюру.

– Ага, как же! Размечтался! Один всё слопал и даже не поделился! К жадинам в гости никто ходить не любит! – пожурила его Аннета в шутку. Он бросил на неё серьёзный взгляд:

– Я не специально! Они были сильно вкусные!

Я снова залилась смехом.

– Аннета, вы даже во вкусах похожи! Яблоко от яблони…

Моя подруга нежно улыбнулась:

– Ага. И к тебе липнет, как я раньше, – подметила она. – Помнишь школьные годы?

Мы тепло переглянулись. Были времена! Но и сейчас в нашем уютном мире весело и надёжно.

– Ну а кто тебя надоумил податься в педиатрию? Ты же, вроде, работала в неотложке? – сменила тему Аннета, чтобы разогнать нахлынувшую меланхолию.

– Моя научная руководительница из университета решила, что педиатрия мне подойдёт больше. Она умеет убеждать.

– В этом есть логика, – сказала она, подмигнув и указав на Кевина, который увлечённо играл с новой машинкой, устроившись у меня на коленях.

– Надеюсь, – выдохнула я. Только время покажет, гожусь ли я в детские врачи.

После плотного обеда в дружной компании Аннета уложила детей спать. Мы вместе прибрались, а потом сели пить чай на кухне. Беседа продолжилась, но моя подруга казалась рассеянной и тише обычного. Я заметила, что её что-то тревожит, но она никак не решалась начать разговор.

– Аннета, ты в порядке? – прервала я наконец затянувшееся молчание. – Всё ещё сердишься, что я не предупредила тебя о приезде?

Она встрепенулась, будто вышла из глубоких раздумий, и резко замотала головой:

– Нет-нет! Не в этом дело. Просто… – она устало вздохнула. – Честно говоря… лучше бы ты осталась в Австрии. Не пойми неправильно! Я безумно рада, что ты снова рядом, но…

– Но? – спросила я с нажимом, когда Аннета замялась, не договаривая фразу. Она поёжилась.

– Ты уже слышала о Лоурене? – выпалила она на одном дыхании и сразу посмотрела на меня с тревогой, явно опасаясь моей реакции.

Обычно я тщательно избегала любых разговоров о нём. Моё настроение моментально портилось, и я замыкалась в себе. Но теперь всё было по-другому. Или, по крайней мере, я решила, что должно быть по-другому. Однако, несмотря на это, само звучание его имени вдруг кольнуло в грудь, будто невидимой булавкой. После разговора с Кариной я уже не знала, чего ожидать. Мне определённо не нужна ещё одна порция неожиданных откровений. Я постаралась не подать вида, что задета.

– Нет. Ты же знаешь, я не читаю журналы и не слежу за шоу-бизнесом. А что тебя так беспокоит?

– Ну-у-у… – замялась она. – Как бы сказать… В общем, ничего такого, просто… Лоурен тоже вернулся в Берлин. Примерно год назад.

Я вздрогнула, не успев сдержать инстинктивную реакцию. Это артиллерия посильнее, чем простое упоминание имени.

– И что? – спокойно ответила я. – Берлин – многомиллионный город. Вероятность того, что мы случайно встретимся, практически равна нулю. Мы вращаемся в абсолютно разных кругах. К тому же, какая разница? Даже если вдруг пересечёмся – это же не армагеддон. Пять лет прошло. Он, возможно, уже и в лицо меня не узнает. Я не закачу истерику и не сброшусь в реку от отчаяния, так что не строй из этого событие.

Аннета внимательно вглядывалась в меня, сканируя мельчайшие изменения в мимике. Видимо решив, что моя психика после этой новости выдержит и парочку других сюрпризов, она меня добила:

– Он развёлся несколько месяцев назад.

Повисло молчание. Чашка в моей руке дрогнула, и я подхватила её второй рукой.

Почему моё тело так предательски реагирует? Я ведь больше не имею никакого отношения к его жизни и утратила с ним всякий контакт. Какого чёрта моё сердце так больно сжимается в груди, и почему я ощущаю чувство облегчения и чёрной радости? Я ликую, потому что его брак развалился и он несчастлив? Пусть страдает! Он заслужил! Где-то в глубине души во мне по-прежнему бушевал гнев. Но однажды он угаснет, и мне действительно станет всё равно.

– Мне нет дела до Лоурена. Я здесь, чтобы работать и учиться. Мои воспоминания больше не управляют мной.

У меня есть цель. Я иду к ней, и такая мелочь не собьёт меня с пути.

Аннета откинулась на спинку стула и с облегчением выдохнула:

– Тогда ладно. Давно пора. Я уже заждалась, когда ты снова заговоришь здраво. Теперь я узнаю прежнюю Лину. Ты можешь рассчитывать на меня, если станет тяжело. Сбросить оковы, в которые тебя заковал Гроссмайер, задача не из простых. Он далеко не самый обыкновенный мужчина, поэтому понимаю твои чувства.

Аннета много обо мне знает. Я на мгновение задумалась, стоит ли рассказать ей о разговоре с Кариной. Но передумала. Это ни к чему. Только зря разбережу старые раны.

– Не оправдывай мою слабость. Я сама виновата, что так долго не могла его отпустить.

Мы обе замялись от неловкости.

– А Натан? – спросила я, неожиданно даже для себя. – Ты что-нибудь о нём слышала?

Аннета пожала плечами:

– Я с ним не общаюсь. Но, насколько знаю, у него всё хорошо. Он открыл свою адвокатскую контору, занимается уголовными делами. По крайней мере, так пишут в прессе. А ещё вот…

Она потянулась к стопке глянцевых журналов на столике, раскрыла несколько, отыскала нужные страницы и протянула их мне. Там был Натан во весь рост, в элегантных костюмах, с серьёзным, но до жути сексапильным выражением лица. Он ещё больше похорошел и возмужал. Всё тот же Натан, но теперь он казался далеким, почти недосягаемым. Я сглотнула внезапно подкативший к горлу ком.

– Он не потерял популярность, – добавила Аннета. – Похоже, его адвокатская карьера пошла в гору, и нужные люди это заметили. Теперь он ещё и модель. Лицо десятка брендов. У тебя прям талант влюблять в себя звёздных мужиков! Оба бывших знаменитости, бизнесмены и любимчики женщин.

Я посмотрела на неё с кислой миной.

– Натан не мой «бывший». Он был другом, только и всего.

Аннета прищурилась и бросила на меня выразительный взгляд.

– Всего-то другом? Кого ты пытаешься надуть, Лина? Я, может, и не знаю всех деталей, но после твоей выписки ты вдруг стала отдаляться от него. Смею предположить, он тебе всё-таки признался, а ты его отшила.

Я молчала.

– Натан был влюблён в тебя с самого начала. Эти его «дружеские чувства» – ну не смеши. Ты, может, и думала, что он рядом, как друг, только он рассчитывал на большее. Вот и ушёл в итоге. А ты хотела, чтобы он вечно ждать тебя, как верный пёс. Прости, но ты эгоистка, Лина.

Аннета поймала меня с поличным. Я никому не рассказывала о признании Натана: ни о неожиданном поцелуе, ни о том, как мучилась после. И Натан никому не проговорился. Но Аннета слишком проницательная. И в чём-то она права. Я сама виновата. Потеряла его из-за собственной нерешительности. Но обвинять меня за то, что я не смогла ответить взаимностью – это несправедливо.

Я почувствовала, как заливаюсь краской, и отвернулась, тем самым сразу себя выдав.

– Думаешь, легко дать надежду дорогому человеку, зная, что не можешь её оправдать? Я не хотела ещё сильнее его ранить.

– И поэтому просто отказалась от него совсем? Стало легче? Совсем не жалеешь о своём решении? Тогда почему ты до сих пор думаешь о нём? Пять лет прошло! Для «просто друга» – это чересчур долгий след. Вы были рядом всего-то год, – не унималась она, и, похоже, уже перестала щадить мою ранимую натуру.

– А что я могла?! – вдруг сорвалась я. – Я не хотела его терять! Но притворяться, что люблю… Кто бы я тогда была после этого?! Лгунья? Предательница?

Аннета тяжело вздохнула и покачала головой:

– Ты всегда всё слишком усложняешь. Думаю, он прекрасно понимал, что ты не сможешь разлюбить Лоурена вот так по щелчку. Но он был готов рискнуть. Даже если бы у вас ничего не вышло, он бы не стал тебя винить. Зато вы хотя бы попытались бы. А теперь остались только сожаления.

Ну что тут скажешь… Я гнала от себя эти мысли. Притупляла, делала вид, что всё уже неважно. Если бы я только знала, что Натан вот так резко оборвёт всё и вообще исчезнет, я бы сделала шаг ему навстречу. Когда он стал холоден и больше не отвечал на мои звонки, моё сердце рвалось на куски. И если бы он тогда просто перезвонил – хоть один раз! – я бы, возможно, сама предложила ему встречаться. Но он не перезвонил. Ни разу. Он не стал добиваться меня снова. Хотя, может, именно этого я и ждала, что он не сдастся. Но теперь уже поздно. Ничего не изменить. Я потеряла и любовь, и дружбу. Так умею только я.

Заметив подступившие к моим глазам слёзы, Аннета тактично ретировалась:

– Прости, не стоило поднимать эту тему. Просто, начни всё сначала, Лина. Мы все ошибаемся. Главное, больше не оглядывайся назад. Просто иди вперёд.

Она встала и обняла меня со спины.

– Как же я рада, что ты снова рядом! Теперь всё будет хорошо. Вот увидишь.

Вечером с работы вернулся Пауль, и я собралась уходить. Не хотела мешать их семейному вечеру, хотя он предлагал остаться подольше. Кевин хныкал, провожая меня. Ему не хотелось, чтобы я уходила. Я пообещала, что скоро снова приду и обязательно принесу много вкусного печенья. Он тут же повеселел и помчался обратно играть.

На улице было уже темно, фонари мягко освещали дорогу. Я закуталась в шерстяную кофту. Сентябрьские вечера стали заметно прохладнее. Всё вокруг было тихо, дышало спокойствием и умиротворением. Хороший район: уютный, зелёный и чистый.

Я пошла к остановке пешком, хотя изначально собиралась взять такси. Мне было грустно. Наверное, я немножко завидовала подруге. За те пять лет, пока я купалась в своём горе, она успела сделать так много: у неё семья, дети и она заочно заканчивает институт. А я… просто я. Хотя, возможно, отношения – это действительно не моё. Слишком сложно.

Аннета с Паулем вместе ещё со школы. Сколько раз они ссорились! Я и подумать не могла, что у них всё получится. Но вот результат. Раньше она казалась мне ветреной и несерьёзной. А теперь я понимаю – это я была узколобой. Не видела дальше собственного носа. Аннета всегда больше заботилась о других, чем о себе. Сейчас я стала ценить Аннету ещё сильнее – не только как подругу, но и как личность, с которой стоит брать пример. Я догоню её. Непременно!

Глава 4

Моя начальная эйфория и раздумья о личной жизни очень быстро отодвинулись на второй план. На первый снова вышла работа. Мой новый куратор гонял меня как Сидорову козу. Рук в отделении катастрофически не хватало, и я частенько работала как полноценный врач. Не то чтобы я не привыкла действовать самостоятельно, но во многих вещах мне не хватало ни знаний, ни опыта. Профессор же на все мои вопросы просто бросал передо мной толстенные тома по детским болезням и исчезал в больничном коридоре. Я, конечно, понимала, что он человек крайне занятой, но зачем было брать меня под опеку, если с самого начала он намеревался бросить меня на произвол судьбы?

Бывали моменты, когда я чувствовала себя абсолютно беспомощной, и спросить совета было не у кого. Я отрабатывала две смены подряд. Когда не было наплыва пациентов, сидела как проклятая и изучала детские болезни. В выходные я спала и снова училась. Раз в две недели выкраивала день и наведывалась к Аннете, а та всё ворчала, что меня эксплуатируют и я себя загоняю, будто бы забыла, как сказала, что из меня получится хороший детский врач. Впрочем, это объяснимо. Она так и не избавилась от пристрастия читать любовные романы и смотреть бестолковые сериалы. Аннета слишком романтизировала профессию врача. У неё было довольно смутное представление о том, сколько на самом деле отнимает эта работа.

Через несколько месяцев мне стало полегче, а к Рождеству я окончательно прижилась. Освоив основные моменты, я втянулась. Многое стало рутиной, хотя дел, увы, меньше не становилось.

Когда я перешла на отделение нефрологии[1], то «приобрела» постоянную головную боль по имени Виктория. У моей тринадцатилетней пациентки был на редкость непростой характер, но она мне нравилась.

Виктория страдала серьёзным заболеванием почек. Ей приходилось почти всё время проводить в больнице. Бедняжка уже не один год стояла в очереди на трансплантацию. Постоянный диализ был для неё жизненно необходим, пока не найдётся подходящий донор.

Виктория казалась старше своих лет. Не внешне – духовно. Я часто наблюдала такой феномен у тяжело больных пациентов. Они словно торопятся жить – гонятся за временем, которого у них нет. Каждая минута, любая мелочь – самый ценный подарок. Это не всегда доступно пониманию здорового человека. Такие дети не перестают мечтать и надеяться, даже когда ситуация почти безнадёжна.

Но Виктория немного отличалась. Она всегда делала равнодушное лицо, но я знала: она хочет жить. Эта девочка терпеть не могла жалость к себе, и поэтому инстинктивно отталкивала людей. Хотя, пожалуй, это была не единственная её проблема. Она, как и я, плохо умела сближаться с другими и налаживать контакт. Из-за болезни она не ходила в школу, и друзей у неё не было. На отделении Виктория вечно ходила с тусклой, хмурой миной. Этим она и отпугивала всех от себя.

Как бы то ни было, я и оглянуться не успела, как к этой девочке у меня выработалось особое отношение. Я часто заглядывала к ней, хотя наши разговоры сложно было назвать душевными.

На Рождество мне выпала вечерняя смена. Такое нередко случалось и раньше. Cотрудники с семьями и детьми освобождались от работы в праздничные дни. Я особо не возмущалась: за такие дежурства платили вдвое больше. Но в этот раз всё же немного расстроилась. Теперь, когда я снова далеко от сестры, одиночество в праздники ощущалось особенно остро.

Чтобы прогнать тоску, накануне Рождества я испекла пирог и взяла его с собой в больницу. Детей, которые не нуждались в круглосуточной интенсивной терапии, на праздники разобрали по домам родители. Отделение почти опустело, и к вечеру стало тихо и спокойно. Конечно, всё могло в любой момент измениться. Тишина в больнице бывает обманчива. Но я надеялась, что ночь пройдёт без происшествий.

Когда закончила обход, направилась с пирогом в палату Виктории. Я заранее решила, что составлю ей компанию.

Она сидела на кровати у окна и пристально всматривалась в тёмное тусклое небо, словно там было написано что-то важное.

– Привет! – бодро поздоровалась я. – Одна веселишься? А где соседка?

Виктория обернулась и уныло посмотрела на меня:

– Дома, наверное. Где и все. Зачем спрашиваешь, если и так знаешь?

Мы уже давно перешли на «ты». Неформальное общение – обычная практика в детской больнице.

Я неловко улыбнулась. Конечно, я знала, кто из пациентов остался, а кто – нет. Но с чего-то же надо было начать разговор.

– Я тут принесла кое-что, – сменила я тему и поставила на стол пирог. – Пойдём, сделаем чай и отметим праздник!

– Доктор, зачем ты это притащила? – Виктория посмотрела тяжёлым взглядом сперва на выпечку, потом на меня. – Я не хочу ничего отмечать. Да и нечего. День как день, не понимаю, чего все суетятся. Ненавижу Рождество.

Она надула губы и снова уставилась в окно. Я напряжённо вздохнула. Хоть бы раз получилось пробраться сквозь её защитный панцирь. Но, по правде говоря, мне это ещё ни разу не удавалось. Её лицо всегда оставалось мрачным. Я ни разу не видела, чтобы она кому-то улыбнулась. Но сдаваться я не собиралась.

– Не занудничай! Поднимайся давай. Хватит киснуть!

Я подошла и взяла её за локоть, чтобы помочь встать, но она резко выдернула руку и окинула меня диким, возмущённым взглядом.

– Тебе что, заняться больше нечем?! Когда ты уже отстанешь со своей дурацкой заботой! Она мне не нужна! Проваливай! Мне от тебя ничего не надо! Ни от кого не надо!

Виктория забилась в угол. В её глазах стояли слёзы, губы дрожали. Она вновь упрямо уставилась в окно.

Я молча проглотила обидные слова и села на край её кровати. У меня была догадка, почему она ведёт себя так грубо.

– Они сегодня не приехали, да? – спросила я прямо.

– Нет, не приехали, – честно ответила она.

Виктория была сиротой – момент, который делал нас похожими. Я не могла смотреть на неё равнодушно, зная, какое одиночество ей приходится переживать. Но, в отличие от неё, у меня хотя бы есть сестра, а у Виктории – никого. И, к сожалению, в её детстве нет светлых воспоминаний. Мать была наркоманкой, а отец неизвестен. Бабушка по материнской линии страдает слабоумием и живёт в доме престарелых. Виктория стала свидетельницей смерти своей матери. Эту ужасную историю в больнице знают все, но стараются не произносить вслух. К Вики до сих пор регулярно приходит психолог. Я удивляюсь и одновременно восхищаюсь силой её духа. На долю этого ребёнка выпало столько страданий, и она всё ещё держится. К сожалению, отношения с нынешними опекунами у Виктории тоже не складываются. Она слишком часто находится в больнице, поэтому не привязана к ним. Они живут довольно далеко и навещают её редко. За все месяцы, что я проработала в отделении, я видела их всего несколько раз. Я не хотела жалеть эту девочку, но в душе всё равно жалела. Судьба обошлась с ней жестоко. Очень жестоко!

– Пошли, сделаем чаю, – тихо настояла я. – Не хочется пить и есть в одиночестве. И тебе ведь тоже, правда?

Она робко посмотрела на меня, а потом молча встала и поплелась следом. Так же молча мы поставили чайник в комнате отдыха медсестёр, взяли заварку и чашки, потом вернулись в палату. Я разрезала пирог. Мы сели и начали есть.

– Вкусно, – призналась она. – Спасибо. Сама сделала?

– Угу, – кивнула я, прожёвывая кусок.

– Никогда бы не подумала, что ты умеешь готовить.

– Почему? – удивилась я.

– Ну… ты же вроде как из тех женщин, карьеристок-феминисток, – выдала она прямо в лоб. Я чуть не поперхнулась.

– Вот спасибо за такую оценку! – заметила я с сарказмом. – Вообще-то я никогда не была феминисткой. Работаю много, потому что люблю свою работу.

Виктория взяла второй кусок пирога, откусила его и пробурчала с набитым ртом:

– Значит, тебе тоже некуда идти. Как и мне. Какой нормальный человек будет торчать в этом месте круглые сутки по доброй воле, даже если ему нравится работа?

Логика этой задавалы ставила меня в тупик. Часто я просто не знала, как реагировать на её слова.

– В каком-то смысле ты права, – призналась я, переваривая её обвинение, – но, надеюсь, так будет не всегда. Одиночество – состояние проходящее. И ты, когда поправишься, заживёшь другой жизнью: вернёшься к приёмным родителям, пойдёшь в школу, найдёшь друзей.

Виктория отпила чай, поставила стакан на стол, сложила руки в замок и уставилась на них.

– Вот же ты наивная, доктор. А вроде взрослый человек. Хотя… может, ты просто снова пытаешься меня утешить. Зачем ты это делаешь? Ты ведь знаешь, что для меня всё кончено. Какой смысл жить пустыми надеждами, если уже сейчас ничего нет? Мне совсем недолго осталось. Я это знаю и чувствую.

Впервые разозлилась на её слова. И откуда в этом создании берётся столько пессимизма?!

– Я твой лечащий врач! Как только найдётся донор, ты пойдёшь на поправку! Не говори о смерти так, будто это в порядке вещей!

Виктория резко вскочила и снова забилась в угол своей кровати.

– Все говорят, что я не доживу до операции. Все врут мне в глаза, а за спиной шепчутся. Не понимаю я взрослых! Вы всё время лжёте – себе и другим! Это так бесит!

Ах, вот оно что! А я себе всю голову сломала, почему Виктория в последнее время совсем поникла. Это болтушки медсёстры виноваты! Трындят посреди коридоров и забывают, что дети не мебель. Они слушают и понимают, о чём говорят взрослые.

Я устало потёрла лоб. Нужно будет устроить этим клушам разнос и напомнить, что язык – это тоже часть профессиональной этики.

Отложив чайную ложку, я подошла к Виктории и обеими руками осторожно развернула её лицом к себе. Потом пристально заглянула в её мутные карие глаза.

– А ты поменьше слушай, что говорят вокруг. Я тебе не вру. И я лучше знаю. Нужно бороться и не сдаваться, потому что именно в тот момент, когда ты опустишь руки, всё будет по-настоящему кончено. Но пока ты держишься – надежда есть. Однажды ты выйдешь отсюда, и у тебя будет всё, чего ты пожелаешь. Ты очень хорошая и умная девочка. Ты многое можешь понять и осмыслить. Знаю, тебе тяжело, но без надежды мы ничто.

Я говорила искренне, от всего сердца. Состояние у Виктории действительно было тяжёлое. Без слёз на неё не взглянешь. Бледная кожа, цвета ветхой бумаги, обтягивала исхудавшее личико. Она вся была хрупкая и миниатюрная, словно могла рассыпаться от одного прикосновения. Не знаю, на чём держалась душа в этом измученном теле, но я точно не собиралась её отпускать. Ни за что!

– Ты очень добрая, но я не уверена, что у меня хватит сил… – сказала она тихо, не отводя глаз. В них мерцала глубокая усталость. Это был не детский взгляд, и от него разрывалось сердце. Виктория ненавидела своё беспомощное состояние, и это срубало на корню все её стремления и желания. Она не позволяла себе преждевременно лелеять пустые мечты, чтобы потом не разочаровываться. Такой способ борьбы с реальностью. Но мне хотелось поменять её настрой.

– Я тебе помогу. Для этого я и здесь – чтобы вылечить тебя.

Она немного помолчала, а потом неожиданно сказала:

– Доктор, у меня есть к тебе одна просьба.

– Какая? – я сразу оживилась. Неужели моя пламенная речь подействовала так быстро?

– Давай дружить.

Я удивлённо подняла брови. Такой странной просьбы я не ожидала.

– А разве мы уже не дружим?

– Нет, не как врач и пациент, а по-настоящему. Знаешь, рассказывать друг другу разные вещи, как подружки. Сможешь так? Сможешь быть моим другом? Не из жалости, а потому что я тебе нравлюсь.

Я запнулась.

– Ну… я тебя намного старше. По идее, тебе было бы проще дружить со сверстниками.

– Не проще, – резко перебила она. – Никто не может меня понять. Никто не примет меня такой, потому что быть в моём возрасте настолько больной и стоять на пороге смерти – ненормально. Все этого боятся. Боятся слова «смерть» и просто смотрят в сторону. Но я не могу их за это винить. Потому что, будь я здоровой, я бы тоже отворачивалась. Тоже смотрела бы в сторону.

Моё сердце обливалось кровью от её слов. Почему этот мир так несправедлив, что ребёнку приходится думать о таких вещах? Наверное, мне никогда не понять.

Я придвинулась к Вике ещё ближе и поцеловала её в макушку. Её волосы были мягкими и пушистыми, как птичьи пёрышки. Она не сопротивлялась.

– Хорошо. Давай дружить. Давай вместе пройдём это сложное время.

Под нахлынувшими эмоциями так легко давать обещания. Тогда я и представить не могла, с каким жарким любопытством она начнёт выпытывать у меня подробности моей неприглядной жизни. Через месяц Виктория знала почти каждую мелочь. В беседах – после смены или до неё – я всё чаще ловила себя на мысли, что она будто бы проживает моё прошлое вместе со мной. Она слушала так внимательно, что почти не шевелилась… и даже не дышала.

А вот о себе она говорила мало. Мне бы хотелось, чтобы она поделилась со мной детскими воспоминаниями. Я могла бы её утешить. Насколько хорошо она помнит смерть матери? Помнит ли, как жила до этого? Терзается ли? Несмотря на множество открытых вопросов, я не настаивала и ничего из неё не выпытывала.

В итоге наша странная, неординарная дружба стала приносить плоды. С каждым днём Вики расцветала. Становилась всё живее, всё разговорчивее. Начала общаться с другими детьми и подростками. Улыбалась медперсоналу. Я давала ей пищу, которая отвлекала её от мыслей о болезни: интересные истории, сплетни, шутки.

Но не всем понравилась моя благодетель. Зав. отделением начал поглядывать на меня косо. А потом однажды открыто заявил, что не одобряет столь тесного сближения с пациенткой. Но я чихала на его предупреждения, потому что мои старания не пропали даром.

После выговора на работе, в первый же выходной я, конечно же, пожаловалась Аннете на своего бездушного начальника. Он наябедничал моему научному руководителю, и в результате я получила нагоняй и от него. Во мне всё кипело. Хотелось выговориться, чтобы хоть как-то успокоиться.

– Ты представляешь, – начала я, усаживаясь на диван, – они даже пригрозили, что назначат Виктории другого лечащего врача, если я не перестану, как выразился профессор Вальтер, играть с ней в дружбу! Они вообще нормальные?

Кевин, как всегда, устроился у меня на коленях. Это место он давно приватизировал. Стоило мне переступить порог дома Аннеты, как он уже нёс ко мне охапку машинок, устраивался поудобнее и принимался играть. Когда игрушки ему надоедали, он начинал копошиться у меня в волосах, перебирая пряди. Таким милым способом он выражал свою привязанность ко мне.

– Ну, с какой-то стороны он прав, – отозвалась Аннета, одновременно пыхтя и наклоняясь к Кати, которая в это время начала исследовать нижний ящик тумбочки.

С тех пор как Кати научилась ползать, Аннете не было покоя. Она носилась за дочкой по всему дому, чтобы та не лезла, куда нельзя. Кати, разумеется, выражала громкий протест при каждом вмешательстве. Аннета выглядела вымотанной. Шустрость дочки добавила ей забот, а я уже давно по умолчанию была её вечной заботой номер один.

– Это ещё почему? – возмутилась я.

– Потому что ты ей не мать. И не родственница. Ты не сможешь быть рядом с ней всегда. И чем сильнее она сейчас к тебе привяжется, тем тяжелее ей будет потом с тобой расставаться. Этот момент всё равно наступит. Ты об этом думала?

Я притихла. Нет. До этого я, если честно, не доходила в своих мыслях. Ну и что? Сейчас ей лучше рядом со мной, а остальное пока что не играет роли.

– Ладно, – пробурчала я, – но её здоровье сейчас важнее. Эмоциональное состояние напрямую влияет на физическое. Это не только моё мнение, а научно доказанный факт.

– Оправдание всегда найдётся, если ты уже для себя всё решила, – вздохнула Аннета и опустилась рядом со мной на диван, усаживая Кати на колени. Девочка угомонилась, когда моя подруга дала ей кусочек почищенного яблока. С наслаждением Кати стала мусолить его во рту.

Аннета внимательно посмотрела мне в глаза:

– Ты одинока и ты знаешь, что это за чувство, поэтому помогаешь Виктории. Но кроме этого, ты сама мучаешься одиночеством и инстинктивно ищешь утешение в ней. Ты здесь уже больше полугода. Да, ты молодец, справляешься. Но, может, пора перестать прикрываться работой и недостатком времени? Найди себе хорошего парня, – предложила она. – Повстречайся с ним, переключись. Посмотри на себя и на ситуацию со стороны. Твои идеалы – они прекрасны. Но жизнь не идеальна. Для Виктории тоже будет лучше, если ты проведёшь чёткую границу. Это не значит, что ты должна перестать ей помогать. Просто… оставайся в рамках разумного.

Я не совсем поняла, что конкретно хотела донести до меня Аннета своей проповедью, но насчёт поиска партнёра с ней трудно не согласиться. Я вечно откладывала свидания на потом, а теперь мне уже двадцать пять. И проводить остаток жизни в одиночестве как-то не хочется. Было бы неплохо для начала хотя бы обзавестись ухажёром. Вопрос только – как? С тех пор, как я рассталась с Лоуреном, я ни к кому больше не испытывала привязанности, молчу уже про влюблённость и любовь. Словно во мне что-то сломалось. В довесок к этому я не обладательница особенной внешности и харизмой не блещу. А ещё я никуда не выхожу. Все подходящие мужчины-врачи в нашей клинике либо давно женаты, либо в отношениях. Остальные – мимо.

– Я как бы не против найти себе кого-нибудь, – вздохнула я, – но классные парни на дороге не валяются. Сама знаешь.