Читать книгу "Попаданка в деле, или тайна исчезнувшей графини"

– Мистер Блейк, – продолжила я мягким тоном, – а не заметили ли вы что-нибудь еще необычное в те дни? Может быть, странные звуки, необычные запахи?

Художник задумался, нервно покусывая губу.

– Был запах, – сказал он наконец. – Очень специфический. Сандал и что-то металлическое. И еще... горящее мясо. Мне стало плохо от этого аромата.

Именно те запахи, которые я почувствовала на месте преступления! Этот человек действительно был свидетелем, а не убийцей.

– И еще, – добавил он, понизив голос до шепота, – я слышал пение. Или что-то похожее на пение. На незнакомом языке. Очень жуткое. От него мурашки бегали по коже.

– Вы очень наблюдательны, мистер Блейк, – похвалила я. – А скажите, вы рассказывали об этом полиции?

Он горько рассмеялся.

– Кто поверит сумасшедшему художнику? Они сразу решат, что я все выдумал. Или что это галлюцинации от красок.

– Но вы ведь не выдумали, правда?

– Нет, – тихо ответил он. – Я бы хотел, чтобы это был сон. Но я знаю разницу между сном и реальностью. К сожалению.

Я поднялась со стула, обдумывая услышанное.

– Мистер Блейк, у меня к вам просьба. Если вы снова увидите этого человека, не следите за ним. Он может быть крайне опасен. Лучше сразу сообщите полиции или... мне лично.

– Вам? – удивился художник. – Но зачем графине...

– Скажем, у меня есть личный интерес к этому делу, – уклончиво ответила я. – И я гарантирую, что к вашим словам отнесутся серьезно.

Покидая мастерскую, я чувствовала удовлетворение от проведенного допроса. Блейк был не убийцей, а ценным свидетелем. Но я понимала, что инспектор Стэнфорд вряд ли разберется в тонкостях и может арестовать художника как наиболее очевидного подозреваемого.

Разговор с соседями подтвердил мои выводы. Все описывали Блейка как безобидного чудака, который никому не причинял вреда. Странного, пугающего, но не агрессивного.

– Он как ребенок, – сказала одна пожилая женщина. – Боится собственной тени. Единственное, что он может убить – это таракана, и то случайно.

Вернувшись в особняк, я не удивилась, когда через час раздался звонок от Стэнфорда.

– Ваше Сиятельство, у нас прорыв! – его голос дрожал от возбуждения. – Мы арестовали художника! Он признался, что рисовал эти символы! И у него дома полно картин с изображениями убийств!

– Инспектор, – мой голос приобрел стальные нотки, – вы арестовали невинного человека. Блэквуд не убийца – он свидетель. Его картины – отражение увиденного, а не содеянного.

– Но, Ваше Сиятельство...

– Никаких "но", – прервала я его. – Пока вы тратите время на ложные обвинения, настоящий убийца остается на свободе. И, поверьте мне, он гораздо умнее и опаснее безумного художника.

Я положила трубку, чувствуя раздражение. Типичная работа некомпетентной полиции – хватать первого попавшегося подозреваемого вместо того, чтобы проводить настоящее расследование.

– Ну что, Бастион, – обратилась я к коту, который блаженно развалился на подушке у камина, – теперь у нас есть описание настоящего убийцы. Высокий, худой, бледный, всегда в перчатках. И он орудует у причала номер семь.

– Звучит как начало неплохого плана, хозяйка, – промурлыкал кот. – Только не говори мне, что ты собираешься туда отправиться одна.

– Разумеется, не одна, – улыбнулась я. – У меня есть личный магический консультант с очень острыми когтями.

Бастион недовольно дернул хвостом.

– Мои когти предназначены для царапания мебели, а не для борьбы с темными магами. Но раз уж ты настаиваешь на этом безумии, придется составить тебе компанию.

Я почувствовала, как во мне пробуждается знакомый азарт охоты. Настоящий убийца наконец начал обретать конкретные черты. И скоро, очень скоро, мы встретимся лицом к лицу.

– Наша игра выходит на новый уровень, – прошептала я, глядя в огонь камина. – И на этот раз я не позволю ему ускользнуть.

Где-то в глубине души я чувствовала, что эта встреча изменит все. И не только в расследовании – в моей новой жизни ведьмы и детектива в одном лице. Битва между светом и тьмой была неизбежна. И я была готова принять в ней участие.

Глава 6

Если бы мне сказали, что следующий светский прием станет полем битвы для интеллектуальной дуэли, достойной Оскара Уайльда, скрещенного с Сократом, я бы рассмеялась до колик в животе. Ну право же, после всех этих балов манекенов, где самой острой мыслью была дискуссия о том, стоит ли носить перья павлина или страуса, я ожидала от очередной тусовки аристократов примерно такого же интеллектуального фейерверка, как от стада коров, решающих задачки по высшей математике.

Но судьба, эта старая интриганка в потрепанном платье, решила подбросить мне противника, достойного моих когтей и клюва.

– Ну что, хозяйка, – промурлыкал Бастион, устроившись у меня на коленях в карете, – готова к очередному параду человеческого тщеславия? Или сегодня планируешь кого-нибудь интеллектуально растерзать еще до подачи шампанского?

– Заткнись, шерстяной философ, – прошипела я, поправляя корсет, который явно был изобретен каким-то садистом с университетским образованием. – Может, хоть сегодня встречу кого-то с мозгами объемом больше чайной ложки.

Особняк графа Пемброка сиял, как новогодняя елка в борделе – роскошно, вызывающе и слегка безвкусно. Гости прибывали один пышнее другого, создавая впечатление, что кто-то решил устроить конкурс на самое нелепое сочетание денег и отсутствия вкуса.

Войдя в бальный зал, я тут же ощутила на себе десятки взглядов, полных того особого интереса, который испытывают люди к диким животным в зоопарке – любопытство, смешанное со здоровым инстинктом самосохранения.

– О, смотрите-ка, – протянула леди Честерфилд, подплывая ко мне в платье цвета больной канарейки, – наша знаменитая графиня Уилморт! Та самая, что предпочитает общество трупов живым людям!

– Что поделать, леди Честерфилд, – улыбнулась я с энтузиазмом хирурга, приступающего к особо интересной операции, – мертвые гораздо приятнее в общении. Они не говорят глупостей о погоде.

В наступившей тишине я услышала медленные аплодисменты. Обернувшись на звук, я увидела ЕГО.

Господи правый. Если бы дьявол решил получить университетское образование, добавить к нему аристократические манеры и щепотку той особой наглости, которая граничит с гениальностью, результат выглядел бы именно так. Высокий, элегантный, с тем видом интеллектуального превосходства, который мог бы свести с ума любого, кто считает себя умным.

И повязка на левом глазу, которая не портила его внешность, а делала его похожим на философа-пирата, способного процитировать Канта, прежде чем пустить противника на дно.

– Браво, – произнес он, приближаясь с ленивой грацией хищника, который точно знает, что охота будет интересной. – Наконец-то кто-то признал очевидное преимущество покойников перед здравствующими членами общества.

– А вы кто такой, – поинтересовалась я, изучая его единственный глаз, который сверкал той особой искрой, которая бывает у людей, получающих удовольствие от интеллектуальных игр, – местный критик светских развлечений?

– Лорд Джонатан Грант, – представился он с элегантным поклоном. – Дилетант, циник и большой поклонник острого ума в любой упаковке. Даже в корсете.

– Как мило, – протянула я. – Значит, вы из тех мужчин, которые считают, что женский ум – это что-то вроде цирковой диковинки. "Смотрите, господа, она умеет думать!"

– Напротив, – усмехнулся он, – я из тех, кто считает, что большинство людей независимо от пола демонстрируют примерно такие же интеллектуальные способности, как декоративная капуста. Но иногда встречаются приятные исключения.

– И я, полагаю, должна польщена тем, что меня исключили из разряда овощей?

– Пока рано говорить, – его глаз сверкнул озорством. – Для окончательного вердикта мне нужно больше данных. Например, ваше мнение о том, стоит ли применять дедуктивный метод Холмса к расследованию убийств, или лучше довериться божественному озарению местной полиции.

Бастион у меня на руках издал звук, подозрительно похожий на хохот.

– Этот мне нравится, хозяйка, – сообщил он мне в голове. – Он почти так же нагл, как ты. И от него пахнет опасным умом и хорошей библиотекой.

– Холмс, – задумчиво произнесла я, – был бы очарован нашими местными методами расследования. Особенно тем, как они умудряются не видеть улики, даже когда те танцуют перед ними канкан в ярко-красных юбках.

– Ах, значит, вы действительно интересуетесь детективной работой? – в его голосе послышались нотки искреннего любопытства. – И как вам наши доблестные защитники закона?

– Они напоминают мне слепых котят, пытающихся поймать мышь в темной комнате, – ответила я с невинным видом. – Много шума, суеты, но мышь тем временем спокойно грызет сыр.

– Жестоко, но справедливо, – кивнул он. – А что бы вы сделали на их месте?

– Для начала научилась бы видеть разницу между уликой и собственной тенью, – съязвила я. – Это значительно облегчило бы процесс.

– Любопытно, – протянул он, явно наслаждаясь нашей перепалкой. – А вы когда-нибудь сами пытались применить свои теории на практике?

– Возможно, – уклончиво ответила я. – А вы?

– Я предпочитаю изучать человеческую глупость с безопасного расстояния, – философски заметил он. – Это как наблюдать за извержением вулкана – зрелище захватывающее, но стоять слишком близко опасно для здоровья.

– Какая житейская мудрость, – сладко улыбнулась я. – Значит, вы из тех, кто предпочитает критиковать, не пачкая рук?

– А вы из тех, кто бросается в бой, не подумав о последствиях? – парировал он.

– Думать о последствиях – это для людей, которые боятся жить, – отрезала я.

– А не думать о них – для тех, кто не планирует жить долго, – невозмутимо ответил он.

Между нами повисла тишина, заряженная электричеством взаимного вызова. Я чувствовала, как мы кружим друг вокруг друга, словно два фехтовальщика, изучающие стиль противника перед решающим ударом.

– Знаете, – сказал он наконец, – большинство людей считает философию скучным занятием для пыльных профессоров. А я считаю ее искусством интеллектуального садизма.

– Садизма? – заинтересовалась я.

– Ну конечно. Что может быть приятнее, чем довести собеседника до понимания собственной глупости методом сократовских вопросов? – его улыбка стала откровенно хищной. – Это как медленная пытка, но для ума.

– Звучит как хобби для людей, которым нечем больше заняться, – заметила я.

– Или для тех, кто получает эстетическое удовольствие от наблюдения за тем, как рушатся чужие иллюзии, – возразил он. – Есть что-то прекрасное в моменте, когда человек вдруг осознает, что всю жизнь принимал свои предрассудки за истину.

– Лорд Грант, а не садист ли вы случайно? – прямо спросила я.

– Интеллектуальный садист, – поправил он. – Это гораздо тоньше и гораздо приятнее. Физическая боль примитивна, а вот заставить кого-то усомниться в основах собственного мировоззрения – это искусство.

– И много ли жертв у вашего искусства?

– Достаточно, чтобы не скучать, – он окинул взглядом зал, полный аристократов. – Видите леди Пемброк? На прошлой неделе я убедил ее, что ее знаменитая коллекция "античных" ваз – это подделки девятнадцатого века. Она до сих пор не может решить, расстрелять меня или поблагодарить за открытие глаз.

– Жестоко, – оценила я.

– Но честно, – пожал он плечами. – Разве ложь во спасение лучше болезненной правды?

– Зависит от того, кого спасаем и от чего, – философски заметила я.

– Ах, значит, вы тоже относитесь к вопросам морали с практической точки зрения? – в его глазу загорелся интерес. – Большинство дам предпочитает абстрактные рассуждения о добре и зле.

– Большинство дам никогда не сталкивалось с по-настоящему злыми людьми, – ответила я. – Трудно философствовать о морали, когда видишь результаты ее отсутствия в виде изуродованных тел.

– О, – протянул он, – значит, вы действительно видели такое? Или это просто яркая метафора?

– А как думаете? – улыбнулась я загадочно.

– Думаю, что вы гораздо интереснее, чем казались на первый взгляд, – сказал он медленно. – И гораздо опаснее.

– Опаснее? – переспросила я.

– Умные женщины всегда опасны, – философски заметил он. – Они разрушают привычный порядок вещей одним своим существованием. А умные женщины, которые еще и красивы, представляют угрозу для всей системы мироздания.

– Лорд Грант, вы флиртуете или философствуете?

– А есть разница? – усмехнулся он. – Хороший флирт – это всегда философия в действии. Соблазнение ума гораздо тоньше соблазнения тела.

– И вы специалист по соблазнению умов?

– Скорее по их разрушению, – честно признался он. – Я как интеллектуальный вандал – люблю ломать красивые, но ложные теории.

В этот момент к нам подплыла герцогиня Мальборо со своей обычной свитой сплетниц.

– Лорд Грант! – воскликнула она. – Надеюсь, вы не морочите голову нашей дорогой графине своими еретическими теориями?

– Напротив, Ваша Светлость, – ответил он с невинным видом, – я пытаюсь выяснить, насколько еретическими могут быть ее собственные взгляды.

– Мои взгляды? – невинно переспросила я. – О, они совершенно безобидны. Я всего лишь считаю, что большинство людей живет в состоянии добровольного умственного паралича.

Герцогиня поперхнулась шампанским.

– Графиня! – воскликнула она. – Это же... это же...

– Правда? – подсказал Джонатан с видом ученого, помогающего школьнику с трудной задачкой. – Да, с правдой иногда трудно примириться.

– Это оскорбительно! – возмутилась одна из спутниц герцогини.

– Только для тех, кто узнал себя в описании, – невозмутимо заметила я.

– Графиня Уилморт, – Джонатан повернулся ко мне с театральной серьезностью, – боюсь, вы проявляете опасную склонность к честности. Это может серьезно навредить вашей репутации в обществе.