Текст книги "Рассказчица"
![](/books_files/covers/thumbs_240/rasskazchica-249940.jpg)
Автор книги: Кэтрин Уильямс
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)
4
– А теперь наш следующий сегмент – «Слово дня»…
Из гостиной по телевизору доносится «Отчет Кольбера»[11]11
«Отчет Кольбера» (англ. The Colbert Report) – американская сатирическая новостная телепрограмма на канале Comedy Central; шла с 2005 по 2014 год. Ведущим был известный комик Стивен Кольбер.
[Закрыть]. Это папина любимая программа, хотя приходится ее записывать, потому что он всегда засыпает до ее начала. «Правдубеждение»[12]12
Truthiness – слово, введенное Стивеном Кольбером в пилотном эпизоде вышеупомянутой программы; означает убеждение, что нечто является истиной лишь на основе интуиции, без принятия во внимание фактов и доказательств.
[Закрыть], – говорит комик особым голосом, изобретенным для героя-ведущего.
Спящий папа чуть пофыркивает. Я осторожно вытаскиваю пульт у него из руки. Когда экран гаснет, папа дергается и просыпается, моргая, как маленький ребенок после тихого часа.
– Прости, – говорю я, забавляясь его удивленным взглядом. – Не хотела тебя будить.
– Нет-нет, я не спал, просто глаза прикрыл.
Чувствую внезапный прилив тепла.
– Я дома.
– Хорошо… Мама у себя в кабинете. Иди, скажи ей спокойной ночи.
Не знаю, сколько времени обычно уходит на подготовку сделки о покупке дома, но мама стала как-то часто засиживаться в кабинете. Хотя не нужно лишний раз обращать на это внимание папы.
– Слушай, – говорю я, – можно задать тебе странный вопрос? Реально странный.
Он наклоняется вперед в старом кожаном кресле коричневого цвета. Это его кресло. Механизм поскрипывает, на подножке – следы несмываемого маркера, оставленные нами с Гриффином в детстве, но это единственный предмет мебели, за который папа буквально боролся с мамой на протяжении многих лет.
– Задавай, – говорит он.
– Тетя Анна… Можешь о ней рассказать?
Он, еще сонный, потирает лицо.
– Про твою двоюродную прабабушку? – Секунду думает. – Она была замужем за Генри, братом Грэма. Он был интересной личностью, преподавал в Кинском университете.
– В смысле «интересным»?
– Ну, – усмехается он. – Помню, он носил монокль.
– Как мистер Арахис?[13]13
Мистер Арахис (англ. Mr. Peanut) – логотип компании Planters, арахис в монокле и цилиндре с тростью.
[Закрыть]
– Наверно, лучше назвать его эксцентричным. Он погиб в автокатастрофе, когда я был маленьким, году в шестьдесят первом вроде. – Папа замолкает, будто перебирая в памяти фотографии-полароиды. – После этого тетя Анна скрылась у себя дома и почти перестала появляться на людях.
– Ты не знаешь, откуда она?
– Откуда родом? – Он на секунду задумывается, хмурясь. – Знаешь, я понятия не имею. Как-то это грустно, да? Она… ну, она мало говорила. После смерти родителей я чувствовал за нее ответственность, ведь другой семьи у нее не было, но общаться с ней было непросто.
У меня возникает множество новых вопросов, но папа встает и хлопает меня по плечу, уводя из комнаты.
– Слушай, спасибо, что помогла сегодня маме, – говорит он, когда мы поднимаемся по лестнице. – Она, так сказать, много взвалила на свою тарелку.
Я тут же представляю маму у длинного стола в День благодарения – она кладет себе порцию за порцией, даже когда на тарелке не остается места. Когда мы первый и единственный раз приехали в ее родной дом в маленьком фабричном городе в Мэне и зашли на крошечную кухню, она взяла меня за подбородок и сказала: «Джесс, никогда не сомневайся, что ты можешь добиться всего на свете».
– Я знаю, – говорю я папе. – Просто интересно, когда она поймет, что можно не нагружать тарелку.
Он кивает и будто грустно улыбается.
Поднявшись по лестнице, мы желаем друг другу доброй ночи, и я включаю телефон. В подвале Дага вообще не ловит связь, поэтому я только сейчас вижу два пропущенных вызова и шесть сообщений от Кэти. Театральная драма; режиссер заболел, и некий Уильям сказал ей пробежаться по тексту. Кэти не располагает добродетелью терпения, но ей придется подождать до утра, и она сама в этом виновата, потому что я не могу перестать думать о том, что она сказала в магазине.
Сундук прячется под дальним подоконником в моей комнате, куда мы с мамой притащили его днем. Я сажусь перед ним и скрещиваю ноги по-турецки. На этот раз ржавые замки поддаются без проблем. Вытаскиваю один из дневников. Меня переполняет любопытство.
Кожаная коричневая обложка украшена изысканным изображением двуглавого орла, обрез покрыт золотом. Я аккуратно открываю и вдыхаю сладкий – будто миндальный – библиотечный запах, запах старой бумаги и чернил. Буквы расплываются по странице резкими линиями и округлыми завитками. Некоторые выглядят знакомо – глаза вылавливают то «К», то «М», но что написано – я не понимаю, полная неразбериха.
Чувствую, что каждое слово что-то значит, – как чувствуется эмоция в голосе, даже если не знаешь языка, на котором говорят. Подчеркнутые слова – это пыл или гнев. Чернильные пятна – сомнения или ностальгия. Ползущие вниз строчки – владелец дневника торопился записать слова, пока они не исчезли.
Чувствуя прилив вдохновения, я хватаю с кровати ноутбук и открываю браузер. Вспоминая мамины слова о греческом, ищу алфавит. Некоторые буквы похожи, например «Ф» и, возможно, «δ», но все-таки это не греческий. На секунду вспыхивает надежда, когда я вспоминаю необычные буквы в огромной Торе с бат мицвы Хлои Коэн в восьмом классе, но я открываю алфавит иврита и понимаю, что это не оно. Арабский? Точно нет. Хинди? Не-а. По приколу решаю загуглить эльфийский алфавит – ну а вдруг моя любящая почитать тетушка фанатела от Толкиена. Да, есть что-то общее, но снова не то.
Потом меня озаряет, и ответ настолько очевиден, что мне стыдно, как поздно я до него дошла. Пишу запрос: «русский алфавит». Кириллица, как сказано в «Википедии»; заглавные буквы на сайте похожи на то, что лежит передо мной, но они все-таки слишком прямые и квадратные, а в дневнике – текучие и элегантные, как курсив. В самом низу странички я нахожу ссылку на русское рукописное письмо. Нажимаю – и мое сердце останавливается. Мой взгляд прыгает с экрана ноутбука на открытый дневник. Бинго.
Стоп. Русский? Тетя Анна не говорила по-русски, во всяком случае не при мне. Как и мама, я не помню, был ли у нее акцент, но я силюсь вспомнить хоть что-то: дрожащая «р», «зе» вместо the, w там, где должна быть v. Ничего не вспоминаю. Хотя люди ведь избавляются от акцентов, актеры так вообще все время это делают. Два года назад, готовясь к постановке «Оливера Твиста», Кэти три недели без перерыва говорила с британским акцентом. «Метод Станиславского», как она сказала. К третьей неделе я сообщила ей, что это должно называться «методом сведения с ума окружающих».
Раздраженная, я вытаскиваю из сундука все дневники до последнего. Все такие разные: в красной коже, в коричневой, в черной, в синей ткани, карманного размера, огромные, в линеечку, без линеечки, рельефные, с золотыми страницами, неприметные. Некоторые довольно тяжелые. Другие – не тяжелее колоды карт. Я аккуратно складываю дневники обратно в сундук и какое-то время сверлю их взглядом. Они жаждут быть прочитанными, но как я их прочту, если не знаю русского?
Еще один запрос в интернете выдает мне переводчик с русского, но ему нужна кириллица на клавиатуре. Зато на другом сайте я нахожу виртуальную клавиатуру. Я снова открываю дневник и беру первое слово, которое вылавливают глаза. Ввожу его.
«Корабль»! Это корабль. Но что о корабле?
Переворачиваю страницу и выбираю другое слово. «Полиция». Полиция?
И третье слово: «люблю».
Корабль. Полиция. люблю. Весьма интригующе, но такими темпами на перевод даже одного дневника уйдут месяцы, не говоря уже о целом сундуке. К тому же некоторые буквы в дневнике не похожи на те, что я вижу на экране.
Зубная щетка болтается у меня во рту, когда меня внезапно озаряет. Я сплевываю, бегу обратно к компьютеру и открываю «Крейгслист»[14]14
«Крейгслист» (англ. Craigslist, «каталог Крейга») – американский сайт объявлений, чаще всего используется для продажи/покупки вещей или услуг.
[Закрыть]. Кин, конечно, далек от Объединенных Наций в плане разнообразия населения, но это студенческий город. Может, кто-то в колледже знает русский. Особо ни на что не надеясь, я публикую объявление.
Работа → разное
Объявление: Требуется перевод с русского
Где: Кин, Нью-Гэмпшир
Описание: Нужен человек, свободно владеющий русским, чтобы перевести текст для личного проекта. Надо уметь разбирать русский текст, написанный от руки.
Оплата:
Последнюю строчку я оставляю пустой. После покупки очков «Окли» для Райана у меня осталось около четырехсот долларов – из подарков на день рождения и за работу бебиситтером, – но тратить это все на переводчика, как бы любопытно мне ни было, не очень-то хочется.
Я несколько раз переписываю графу «описание» и в конце концов останавливаюсь на «личном проекте». Загадочно, но честно. Перечитываю еще раз и публикую объявление, затем закрываю ноутбук.
Глаза постепенно привыкают к темноте. Если я повернусь на бок, в поле зрения окажется сундук в лунном свете, проникающем через щель между шторами. «я тоже писатель». Так сказала тетя Анна. Может, Кэти была права: может, эти дневники и правда меня ждали.
5
16 августа, 2007
ПоцелуйМеняКэти[15]15
Никнейм Кэти – отсылка к американскому мюзиклу (и его экранизации) «Целуй меня, Кэт», герои которого ставят мюзикл по мотивам «Укрощения строптивой» Шекспира; Кэт – героиня шекспировской пьесы, Катерина.
[Закрыть]: «Я в шоке».
Дзынь-дзынь – уведомления о новых сообщениях. Я не смотрю. Стараюсь не смотреть.
Настоящий писатель пишет каждый день – во всяком случае, я когда-то где-то это прочла. Пока у меня учеба, это кажется невозможным. Хемингуэй ведь не ходил на футбол, не учился в трех углубленных классах, не готовился к выпускным экзаменам и не отводил несколько часов в неделю на волонтерскую деятельность, чтобы повысить шансы поступления в колледж.
Хотя, если начистоту, дело тут не во времени. Я обожаю писать. Мне необходимо писать так же, как дышать, спать и есть. Но почему же так тяжело иногда просто взять и… сесть? Смотрю на ноутбук, лежащий на кровати, и все, что я чувствую, – это страх. Я даже не могу формулировать предложения, во всяком случае цельные. Получается просто набор слов, звон, как шум холодильника. Кем ты себя возомнила? Настоящим писателем? Ха! Да всем плевать на твои истории, Джесс. Ты даже не знаешь, чем эта история кончится! Может, просто успокоишься и посмотришь телевизор? Завтра продолжишь. Или послезавтра. Или… Ой, что там было за сообщение?..
Так что этим летом я дала себе слово: буду по часу каждый день писать, не отвлекаясь ни на что. Пока у меня получается, но этот поток сообщений от Кэти…
ПоцелуйМеняКэти: «Сага о Заке».
ПоцелуйМеняКэти: «Божебожебоже»
ПоцелуйМеняКэти: «Я. Просто. В шоке». Я сдаюсь.
ДжеширскийКот: «Да ладно».
ПоцелуйМеняКэти: «Да тут ТАКОЕ!!!»
ПоцелуйМеняКэти: «Ты же знаешь, я обожаю сплетни…»
Хорошо хоть, она это признает.
ПоцелуйМеняКэти: «Ты почту смотрела? Проверь».
ДжеширскийКот: «Кто сейчас пользуется поч той?»
ПоцелуйМеняКэти: «Преподы и Зак, вот кто».
ПоцелуйМеняКэти: «Ну проверь почту».
ДжеширскийКот: «Сейчас…»
Открываю хотмейл, который использую в основном для регистраций. Кэти переслала мне цепочку, которую ей переслал Тайлер от Зака. Снова «дзынь».
ПоцелуйМеняКэти: «Если в двух словах: Зак козел. Тайлер дурак. Конец».
Кэти всегда говорит напрямую. Мне хочется ей ответить, что вряд ли все так просто, – Тайлер с Заком та еще парочка, но, пока я решаю, стоит ли затевать спор, замечаю другое письмо. Тема: «Требуется перевод?» Письмо пришло вчера с адреса с университетским доменом.
С тех пор как я отправила крик о помощи в бездонную яму интернета, прошло почти две недели, и все, что я получила, – три сообщения от трех разных извращенцев, которые решили, что «личный проект» – это совершенно не то, что я имела в виду.
Хотя два скромных открытия я все-таки совершила: когда я спросила, могла ли тетя Анна быть русской, папа сказал, что многие люди того поколения иммигрировали в США между двумя мировыми войнами. «Это бы объяснило ее чувство стиля», – фыркнула мама. Возможно, прабабушка и правда была среди тех иммигрантов.
Второе открытие было более существенным. Я поняла, что цифры вверху страницы – даты, записанные на европейский манер, отличный от нашего; так их подписывал мой французский друг по переписке, с которым мы общались в третьем классе. Сначала день, потом месяц: «1.10.16» – первое октября 1916 года. Стало ясно, что почти все дневники были написаны в 1910-х и 1920-х годах… что все равно ни о чем мне не говорит, если нет человека, способного их прочесть. Я уже начала отчаиваться.
Но зря.
ПоцелуйМеняКэти: «КААААААроче… мы собрались в кино. Заедать горе Тайлера жирным попкорном».
ПоцелуйМеняКэти: «Ты сегодня опять со своим мальчиком?»
ПоцелуйМеняКэти: «Ау-у-у-у-у». Я думаю только о письме. «Требуется перевод?»
ДжеширскийКот: «Прости. Нет, он сегодня идет с бабушкой в ресторан на ее рд».
ДжеширскийКот: «др».
ПоцелуйМеняКэти: «О-о-о-ох Рай! Примерный внук».
ПоцелуйМеняКэти: «Тогда давай с нами! Может, потом проберемся на следующий сеанс».
Слишком много всего и сразу. Я хочу прочесть письмо. И остаться дома. Родители вечером идут в ресторан, Гриффина снова нет – на этот раз он в футбольном лагере, куда его спонтанно отправили родители, после того как наказали всего через два дня после его возвращения из лагеря по лакроссу, поэтому дом в моем распоряжении. Когда Райан сказал, что будет ужинать с бабушкой, я тут же решила провести вечер в пижаме за поеданием печенья и просмотром «Доктора Кто».
Я знаю, что надо провести время с друзьями, но, если честно, мне совсем не хочется этого делать.
ПоцелуйМеняКэти: «Пожалуйста пожалуйста пожалуйста!!!»
ДжеширскийКот: «Твои восклицательные знаки меня убивают».
ПоцелуйМеняКэти: «Этого и добиваюсь».
В моей голове роятся и гремят оправдания, чтобы не идти: простудилась, голова болит, электричество отключили, меня похитили пришельцы, сковал экзистенциальный кризис… Но сколько раз еще я смогу отказаться, прежде чем меня вообще перестанут куда-то приглашать? В голове эхом звучит мамин голос: «…если она только молча сидит в углу?»
Я сдаюсь.
ДжеширскийКот: «Ок. Напиши мне детали».
ПоцелуйМеняКэти: «УРА!!!»
ДжеширскийКот: «Надо отойти. До скорого».
Перед тем как раздается дзинь-дзинь последнего сообщения Кэти, я открываю письмо.
«Уважаемая мадам!
Пишу осведомиться, по-прежнему ли Вы нуждаетесь в переводчике с русского языка. Меня зовут Эван Герман, я второкурсник Кинского университета; моя специальность – русский язык и литература. В переводе чего Вы нуждаетесь?
Искренне Ваш,
Эван Герман».
У меня в груди загорается маленький огонек надежды. Перечитываю письмо еще раз и еще. Оно написано странно официальным языком, но сомнений в достоверности не вызывает. «Ответить». Пальцы застывают над клавиатурой.
«Дорогой Эван…»
Удаляю.
«Здравствуйте, Эван».
Так-то лучше.
«Сложно объяснить. Это старые дневники, написанные от руки, будто курсивом. Вы можете такое прочитать? Спасибо!»
Убираю последнее слово. Слишком обыденно.
«Всего доброго, Джесс».
Отправляю. К своему удивлению, тут же получаю ответ.
«Да, я умею читать написанное от руки. Вы согласны встретиться завтра в „Брюбейкерс” в два часа? Там можем обсудить оплату».
«Брюбейкерс» – кофейня на Центральной улице, недалеко от колледжа. Она нравится мне обшарпанностью и теплой атмосферой – потертый сосновый пол и такой же кожаный диван. Вроде достаточно безопасное место для встречи с незнакомцем из интернета.
Строгость ответа Эвана Германа, особенно обращение на «вы», почему-то меня смешит, а слова об оплате немного беспокоят, но с этим можно разобраться позже.
«Согласна, – беспечно пишу я. – До встречи завтра».
6
17 августа, 2007
Я сразу замечаю Эвана Германа. Он выглядит именно так, как я представляла человека, который спрашивает «согласны ли Вы»: худой парень с копной каштановых волос, торчащих во все стороны, будто он только что оторвал голову от подушки. Эван хоть и сидит, но сразу видно, что он высокий и – другого слова не подберешь – ботан. Сейчас лето, жара, а на нем до боли старомодная бежевая замшевая куртка, под ней – ярко-зеленая кофта. Он выглядит так, как стремятся выглядеть хипстеры, только без намека на моду.
Что меня удивляет, так это насколько Эван Герман симпатичен: полные губы, худощавое лицо и точеные скулы. Густые брови драматично приподняты вверх, что делает его похожим на озорного эльфа.
Эван занял столик на двоих в конце длинного и узкого кафе. Из фарфоровой кружки перед ним поднимаются завитки пара. Сам Эван склонился над книгой.
Я направляюсь к нему, большая сумка через плечо с тремя дневниками внутри похлопывает по бедру.
– Эван?
На меня смотрят серо-голубые глаза, сначала удивленные, потом смущенные.
– Джесс?
Я киваю.
– я думал, ты старше, – говорит он, явно разочарованный.
– А, ну, мне семнадцать? – Зачем вопросительная интонация? Почему неловко мне, хотя грубо себя ведет он? – Так что…
– Что ж… присаживайся.
Он закрывает книгу и отодвигает ее на край стола. «Братья Карамазовы» Достоевского. Внушительный томище.
– легкое чтиво, да? – шучу я.
Эван хмурится.
– Если можно назвать философскую книгу о проблемах веры и неверия легким чтивом, то да.
Ла-а-адно.
– Ну, спасибо, что согласился прийти на встречу.
Чувство юмора – это не то, что мне от него нужно, нужно только умение переводить с русского.
Он опускает взгляд на мою сумку на полу:
– Что-то для меня?
– Там дневники.
Я достаю из сумки три случайно выбранных дневника и кладу их между нами. Первый дневник – простой, в синем переплете, с потрепанными закругленными углами и красным корешком. Второй похож на него, только на обложке написано «Дневник». Третий – самый красивый, коричневый, с золотой каемкой и кожаной застежкой. я, разумеется, ни один из них не читала.
– Можно? – спрашивает Эван.
Я киваю, он берет коричневый дневник и вертит его в руках. У него пальцы пианиста, длинные и изящные, с коротко стриженными ногтями, – я когда-то мечтала, чтобы у меня были такие. Эван открывает дневник на случайной странице. У него за спиной шипит кофемашина.
Я внимательно изучаю лицо Эвана, пытаюсь понять, разобрал ли он что-то, но по его лицу совершенно ничего не ясно.
– Значит… ты можешь это прочесть? – наконец спрашиваю я.
Он не отвечает, продолжая сканировать текст. Может, зря я это затеяла? Эван не давал поводов в нем сомневаться, но брат Тайлера купил машину тоже на «Крейгслисте», а три недели спустя обнаружил, что ее топило, и пришлось менять всю обивку. Надо убедиться, что Эван и правда в силах сделать, что обещает, – перевести дневники.
– Может, прочтешь страничку-две вслух?
По его изогнутой брови мне кажется, что я его оскорбила. Он что-то говорит по-русски, я не понимаю.
– «Доверяй, но проверяй», – переводит он. – Это пословица.
– А-а, – говорю я.
Он прокашливается, склоняется над дневником и начинает читать.
Снова снег, но сильный ветер разогнал с неба тучи, лиса гонится…
Он хмурится, пытаясь либо вспомнить, как переводится следующее слово, либо разобрать почерк.
…за зайцами. Какое чудесное синее небо! Днем гуляли с Марией. Снег блестел на солнце как полотно бриллиантов, – так ярко, что было больно смотреть. Гуси разделяли наш восторг. Они много кричали, особенно тот, злой, что живет у мраморного моста. Он нас насмешил. Завтра катаемся на санках.
Сценка предстает передо мной раскраской, наполняясь цветами. Это красивая картина, и – на мой взгляд – весьма неплохо описанная. Эван перелистывает несколько страниц.
Утром был парад. Солдаты-новобранцы. Такие серьезные в красивой форме! Пили чай с тетей Ольгой. Сегодня вечером наш друг придет молиться. Завтра Пасха. Буду уплетать пасху и кулич, пока не лопну! Днем – поцелуи и яйца.
– Это православные традиции, – объясняет Эван. – яйца красят в красный с помощью луковой шелухи, три раза целуют в щеки.
Он снова перелистывает страницу и читает. Снова перелистывает. Он читает гладко, пропуская некоторые моменты в угоду более интересным, его голос меня завораживает.
– Этого достаточно? – наконец спрашивает он, едва заметно ухмыляясь.
Он доволен своим выступлением, да и я, собственно, тоже. И мне стыдно, что я в нем сомневалась. Мои щеки розовеют.
– Да, спасибо, – говорю я чуть застенчиво.
Эван снова переворачивает страницу, просматривает ее и закрывает дневник. Резко встает.
– Прошу прощения, я отойду, возьму еще мокко.
Я остаюсь одна за столом. Разглядывая загадочные слова, я понимаю: мне нужен Эван Герман. Когда он садится обратно с огромной чашкой кофе в руках, я спрашиваю, как он нашел мое объявление.
– Образовательный кредит, – прозаично отвечает Эван. – Надо же как-то его выплачивать. Ты не поверишь, но специалистов по русской литературе не заваливают предложениями работы. – Он замечает мое каменное лицо и добавляет: – я шучу. – Отпивает кофе. – В общем, я наткнулся на твое объявление и подумал, что это идеальный для меня вариант, – если ты сможешь заплатить, конечно.
– Я могу заплатить, – возмущаюсь я. Меня взбесила снисходительность в его голосе. я, между прочим, взяла с собой пятьдесят долларов из заначки. – Сорок долларов.
– За дневник?
– За все три.
Эван фыркает. Громко.
– Это же меньше двадцати пяти центов за страницу!
Чувствую, как у меня краснеют шея и щеки.
– Ладно, что ты предлагаешь?
– Пятьдесят долларов за каждый.
Теперь фыркаю я.
– Это намного меньше того, на что я рассчитывал.
– Хорошо, – с вызовом говорю я и перебрасываю волосы на другое плечо, надеясь, что этот жест продемонстрирует безразличие, а не отчаяние, которое я начинаю испытывать. – В университете ведь целое русское отделение, так? Не сомневаюсь, что найду там желающих помочь с переводом.
– За такие деньги – нет.
Я смотрю на него с яростью. Он уже не кажется мне таким симпатичным, хотя я понимаю, что он прав.
– Тридцать пять, – говорю я.
Он прочесывает волосы пальцами, подергивая их за концы, – нервный жест, означающий, что он размышляет.
– Сорок пять.
– Сорок.
– Сорок пять. – Он прищуривается.
Я быстро просчитываю стоимость. Сто тридцать пять долларов – треть всех моих накоплений – за три дневника. Надо же с чего-то начинать.
– Ладно, – нехотя говорю я. – Сорок пять за дневник.
– Договорились. Мне нужен депозит в двадцать пять долларов.
Поднимаю брови:
– Это еще зачем?
– Чтобы не вышло так, что я все перевел, а ты меня надула.
– У тебя такое уже бывало? – спрашиваю я с сильнейшим сарказмом.
– У тебя бывало, что на объявление отвечал человек, утверждающий, что знает русский, хотя это не так?
Я закатываю глаза:
– У меня с собой только двадцатка.
– Пойдет.
Недовольно бормоча, я откапываю в сумке кошелек и бросаю купюру на стол. Эван разглаживает ее, прежде чем убрать в свой кошелек, и встает из-за стола. Он придвигает дневники к себе.
– Постой, – говорю я, инстинктивно накрывая рукой его руку, держащую дневники. Неожиданное прикосновение удивляет нас обоих, я одергиваю руку. У меня в животе что-то переворачивается. – Я дала тебе аванс. А ты как докажешь, что тебе можно доверять?
Когда до Эвана доходит мое подозрение, что он может их украсть, на его лице появляется противная ухмылка.
– Видимо, никак, – говорит он. – Но откуда тебе знать, что это не просто записки какой-то русской домохозяйки, списки покупок и жалобы на мужа-алкоголика и десяток гадких детей?
Я начинаю терять терпение.
– Это не записки какой-то русской домохозяйки, – огрызаюсь я. – Это дневники моей умершей двоюродной прабабушки Анны.
Не обращая внимания на мой возглас, он берет книги под мышку. Опустевшая сумка непривычно легко повисает у меня на плече.
– Сколько займет перевод? – спрашиваю я.
– Ну, если хочешь побыстрее, придется доплатить…
– Ладно! Меня и такая цена устраивает. Просто как ты думаешь, сколько у тебя на это уйдет?
Он дергает бровью, рассчитывая срок в уме.
– Неделю. Плюс-минус. Я позвоню, как все будет готово.
– Значит, тебе нужен мой номер?
Теперь его очередь смущаться.
– Э… да, – запинается он. – Да, наверно, мне нужен твой номер.
– Хорошо… У тебя с собой телефон?
У него розовеют щеки – либо оттого, что девушка хочет дать ему свой номер, либо оттого, что не подумал, как иначе сможет мне позвонить. Он копается в кармане и извлекает телефон-раскладушку примерно 2000 года. Я с трудом вбиваю туда свой номер и нажимаю кнопку вызова. Мой телефон звонит, я закрываю его телефон и возвращаю ему:
– Теперь у меня тоже есть твой номер.
Огибая столы, мы выбираемся из кофейни.
Эван встает спиной к солнцу, я прикрываю глаза, глядя на него снизу вверх, и указываю на дневники в его руках.
– Будь с ними осторожнее, ладно? Думаю… – я немного мнусь. – Мне кажется, тут есть какая-то история.
Я сама до конца не понимаю, что имею в виду, но Эван улыбается, поддерживая книги чуть на высоте.
– Конечно, тут есть история. Это ведь дневники. «Так как же вы жили, коль нет истории?»
Я прищуриваюсь.
– Поговорка?
Он улыбается.
– Достоевский. Обещаю, что буду с ними осторожен. Честное ботанское.
Щеки мои краснеют. Неужели он сразу понял, что я о нем подумала?
Эван салютует мне двумя пальцами, щелкает пятками и уходит в сторону университета.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?