Текст книги "Поднебесный Экспресс"
![](/books_files/covers/thumbs_240/podnebesnyy-ekspress-174355.jpg)
Автор книги: Кирилл Кобрин
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Но то был не призрак китайского классика, а вице-президент «Древнего пути». Он приветствовал пассажиров экспресса. На китайском, конечно, но что именно говорилось, догадаться несложно, по крайней мере, мне, я такие речи тоже правил. Уважаемые господа. Когда наша великая страна. Проложен новый путь великого сотрудничества. Древняя дорога стала молодой. Надеемся. Всегда рады. Монументальные складки его широких брюк создавали иллюзию, что с нами говорит памятник. Каменный гость зовет нас в утробу дома на колесах. Скорее бы, пальцы уже не двигаются. Красные девушки запели еще раз, раздался звон китайского колокольчика, вице-президент спустился на платформу, помахал рукой и скрылся за углом павильона, в дверном проеме показался проводник в мышином мундире, из темных углов вышли носильщики и распорядитель церемонии посадки. Так-так, господа, в очередь, по одному, билеты, пожалуйста, номера спальных мест сразу показывайте проводнику. Насчет клади не беспокойтесь, за вами ее внесут.
Вход со стороны купе второго класса, так что недалеко. Бежевое пальто прошествовало в конец коридора, можно было не бояться, он человек высшей наценочной категории. За ним же спешила китаянка в меховой шапке, потом присмиревший русский, потом аспирантка, надо пропустить даму вперед, а вот и мое купе, номер пять. Уф. Верхняя полка поднята, на нижней сидит Сюин.
4
В вагоне девять купе. Четыре первого класса и пять – второго.
Социальная структура Поднебесного Экспресса, точнее, той его части, что следует за пределы Китая, такова:
upper class – 4 представителя,
middle class – 6 представителей.
Что касается пролетариата, то количество его сложно измерить имеющимися в нашем распоряжении средствами; в самом вагоне – два проводника, но ведь есть же и вагон-ресторан с поваром, официантами и проч., а также машинист, его помощник и, наверное, кто-то еще. Так что не будем крохоборничать, пролетариат на борту экспресса присутствует, но он – вполне в духе времени – не очень многочислен. Отсутствуют: трудовое крестьянство, люмпен-пролетариат, прекариат.
Таков социальный расклад. Соответственно, он отражен на схеме расселения пассажиров в вагоне. Четыре одноместных купе первого класса заняты полностью. Что касается купе второго класса, то заселены оказались только три, два пустых. Среднему классу предлагают концентрироваться по двое в клетушках, так сказать, куковать на насесте – а что такое верхняя полка, как не насест? – однако рядом есть клетушки незаселенные, то ли ждущие стремительного размножения пассажиров второго класса, то ли данные нам в ощущение того, что буржуазии есть куда стремиться, куда расти. Дерзни! и ты улучшишь жилищные условия, обретешь окончательную privacy, как большой пацан, или – будем гендерно корректны – как business shark. Дерзни! Только вот как это сделать здесь, в закрытой железной коробке, направляющейся из стороны восхода в сторону заката, под перестук колес, что надо свершить, какой подвиг смекалки и предприимчивости, какие чудеса протестантской этики капитализма? Собственно, способ только один – дипломатия, дипломатия плюс скромная точечная инвестиция в рост благосостояния ограниченного количества представителей рабочего класса, одного, максимум двух. Только не называйте это «взяткой», речь идет о вопросе чисто морального свойства, о поддержании высокого нравственного уровня, характерного как для вековых китайских традиций, так и кодекса поведения компании «Древний путь». Ну, разве можно допустить, чтобы в столь маленьком пространстве оказались – да еще и на две недели – незамужняя девушка и немолодой господин? Непристойность подобной ситуации очевидна; не могут же они спать вместе, пусть не горизонтально, а вертикально, разделенные лишь небольшим расстоянием между нижней и верхней полкой? Сама мысль о том, как наши уважаемые разнополые пассажиры, смущаясь, выбирают, кто будет сверху, а кто снизу, вгоняет в краску. Нет-нет, вы не то подумали, в краску негодования, причем праведного. А скромные предметы девичьего туалета, содержимое ее несессера и рюкзачка, которые придется являть миру в присутствии посторонних – пусть и корректно отведенных – глаз? Я уже не говорю о том, что подумают прочие пассажиры; относительно почтенных родителей юного создания, их реакцию лучше вообще не представлять себе. Чего доброго, они начнут с нами судиться (это мы как-то переживем), но вдруг они люди влиятельные и имеют связи в партийном руководстве города Х.? Нет, нет, такого допустить невозможно. Конечно, следовало бы предложить пассажирам второго класса, оказавшимся в столь неловкой ситуации, просто доплатить разницу между их нынешним социальным статусом и высшим, сделать, так сказать, смелый шаг вверх, однако они это делать решительно отказались, указав – надо сказать, вполне резонно – на то, что могли и раньше купить билеты в первый класс, но по разным причинам не стали этого делать. Тем более они не станут этого делать сейчас. Ситуация казалась безвыходной, пока один из двух представителей компании – они же представители рабочего класса, обеспечивающие чистоту, покой и порядок в нашем вагоне, – не выдвинул свежее остроумное предложение. Дело в том, что пустые купе второго класса будут заперты в течение всего путешествия, так что никакого ухода за ними, уборки, смены постелей и проч., конечно же, не понадобится. Если же в одно из них переместить отселенного пассажира, например вас, уважаемый господин… ммм …. подождите секунду, я сверюсь с билетом … господин Ти Ли Ло Фу … то объем работ для нас и моего напарника возрастет. Обязанности наши расширятся, однако зарплата – нет. В каком-то смысле, согласившись на такое, мы будем способствовать превращению справедливого труда – а в нашей стране весь труд справедливый, почитайте труды товарищей Мао, Дэна и Си – в несправедливый, тут начинает попахивать эксплуатацией и подрывом основ китайского коммунизма. Идея социальной справедливости в крови китайского народа – и точно так же, надеюсь, в вашей крови, уважаемый господин … Ти Ли Ло Фу. Так что нужно сделать все возможное и невозможное, чтобы эту идею защитить и укрепить. В нашем случае, как мне и моему товарищу представляется, дело даже не дойдет до невозможного и героического. Достаточно компенсировать наши дополнительные хлопоты в связи – со столь важным и даже необходимым – высокоморальным актом, как поддержание традиционных высоких жизненных принципов китайской молодежи путем отселения нашего уважаемого пассажира в пустое купе второго класса. Все будут довольны, не беспокойтесь. Мы перенесем ваши вещи, как только отъедем на двести-триста километров от города Х. Пока же вы можете посидеть с госпожой … ммм … посвети-ка мне, товарищ… с госпожой Сюин, обсуждая достижения нашей прекрасной страны, ее устремленность вперед, ее великую древность и не менее великое настоящее, не говоря уж о грядущем. Кстати, через час в вагоне-ресторане будет сервирован завтрак. Когда вы не торопясь допьете горячие и полезные напитки, находящиеся в ассортименте, все будет уже сделано. Да-да, лучше наличными. Си-си.
«Да, и называйте меня, пожалуйста, на европейский манер, не Ти Ли Ло Фу, хорошо?» – «Конечно, господин Кириллов».
5
Как прикажете, товарищ проводник, поговорим о грядущем. В начале путешествия поговорим о будущем. Будущее. Да, мышь выползает из него, как и из путешествия, впрочем, нет, из будущего – мышь, а из путешествия – гусеница. Путешествуешь, будто ползешь, несмотря на скорость перелетов, ведь все медленно, и большая часть любого путешествия – очередь, а она ползет неспешно, как гусеница. Очередь на секьюрити на входе в вокзал/аэропорт, очередь к стойке регистрации или на bag drop, очередь на обыск, уже основательный, руки вверх, снимай рейтузы, признавайся, где французы, очередь в кассу в duty free, очередь на посадку, очередь в самолете, чтобы добраться до своего пыточного кресла, очередь в туалет, очереди в обратном порядке – это самолет, но если поезд, то меньше, однако тут компенсируется, сам поезд – гусеница. Авто еще хуже, ведь трафик на трассе – очередь из точки a в точку b, встал на гусеницу конвейера и поехал, не спрятаться в кустах, справлять нужду только в специально отведенных точках трассы. Но за нуждой в точках тоже очередь, особенно если рядом отдыхает междугородний автобус.
Путешествие – гусеница, будущее – мышь. Она скребется где-то на кухне или в чулане, то ли за плинтусом, то ли в норе, которую проделала под раковиной, замаскированной мусорным ведром. Она/оно всегда здесь, рядом с нами, пусть не замечаешь и не думаешь, вспоминаешь, лишь когда… вот-вот, шшшш, мышшшь, вспоминаешшшшь, думаешшшшь. Будущее скребется где-то в углу настоящего, подбирает крошки, упавшие со стола, доедает объедки из ведра, крадет то, что плохо лежит. Оно внушает непонятный страх, ведь ничего плохого не делает, так санитар кухни, ничего более, скребется, еще один звук в саунде оркестра настоящего. Но боишься его. Боишшшься. Особенно, когда оно случайно оказывается на виду, попадает в поле зрения, сколько ни отводи глаз, такое случается. И вот тогда уже даже не страх – у нервных, правда, бывает паника, – а гадливость и недоумение. Как такое вообще может быть? Что за мелкое серое пробегает из угла в угол, мечется, испуганное не менее верещащей девушки, вскочившей на табуретку, верещщщащщщей девушшшшки, вскочившшшшей, да, оно напугано, оно мечется, а иногда, если расположить тут и там несколько пружинных убийц, оснащенных предложением бесплатной дегустации того или иного изделия мясомолочной продукции, то приходится вытаскивать раздавленные трупы будущего и выбрасывать на помойку. Дело хлопотливое, но если не, то оно воняет – мертвое будущее.
Нет, не перспективная проекция настоящего. С нами оно, здесь, в углу. Шебуршит. Никаких стройных колонн, шшшагающщщщих вперед, ползущих в сторону восхода будущего. Вот оно восходит, подымается над горизонтом, мы вперили в него покрасневшие глаза, ох, что будет, жизнь никогда не станет прежней, будет, не будет, но жизнь остается прежней, солнце в зените, жарко, потно, кто-то опять прогрыз мешок с мусором и утащил протухший сыр. Ах, нас обманули. Будущее было не будущим. Зря тащились на восток, к восходу. Пора домой, в страну заката, меланхольничать. На душе мыши скребут.
Мыши, что-то детское. Мышиные короли, книжки большого формата, картинки, лучше которых никогда уже в жизни не увидишь. Персональная архаика, портативный золотой век, если повезло, конечно. Если нет, то даже лучше. Но, предположим, повезло, так писали в детских книжках. И во взрослых тоже. «Я маленький». «Только детские книги читать, только детские думы лелеять». Мыши увязли в архаике, как мухи в янтаре, не выбраться, так и остались, непременным атрибутом. Будущее, застывшее в янтаре, в мармеладе, в студне, заливное будущее. Да, но детство ведь оно и есть про будущее, оно есть будущее, оно ест будущее, им питается, грызет, прогрызает ходы вперед, чтобы в конце убедиться, что будущего нет. Будущее всегда с нами: это дети. Дети и мыши. Мыши будут всегда, так что будущее вечно. Дети тоже всегда, так как умрут позже нас, и мы не увидим, как их будущее стало настоящим. Если, конечно, не будет войны и часть детей не отправят на фронт умирать. Но сейчас другие войны, мы все равно умрем раньше их, generally. Мон женераль, наша победоносная армия, распущенная по домам после сокрушительной виктории, не обнаружила дома. Все умерли. Все в прошлом. Настоящего нет, только мы, будущее. Смирно! Приказываю перестать быть будущим и стать настоящим! Слушаемся! Служим Отчизне! Отче наш, еси.
Архаика есть будущее. Персональная и общественная. Дети и мыши. Они скребутся на душе, пора напустить на них кошек разума. Сон кошек разума рождает чудовищ.
Продукты жизнедеятельности детей засоряют жизнь, помет будущего нарушает порядок настоящего. Следы того, что никогда не произойдет, так как уже произошло. Оно с нами, и надо научиться его распознавать, с ним жить. Аминь.
Когда это было? Осенью. Да, в октябре, конкурс русского языка в соседнем универе, попросили посудить. Первым делом конкурсант читает речь, две минуты, потом сдает тест на грамматику, потом беседа, потом что-то еще, но не знаю, я судил первую, речь. Даже не речь, а стейтмент, кредо. Типа куда стремлюсь, во что верю, за чьим примером следую, как победить, используя силу воли и добрый нрав. Карнеги за две минуты на почти незнакомом языке. Прислали тексты, чтобы можно было заранее взглянуть, нет ли крамолы и неконфуцианства какого. Дали почитать два. И да, вот оно, мыши хвостиком писали, обмакнув кончик в чернила, дети настучали пальчонками на смартфоне, отвлекшись от просмотра в нем анимационного будущего. Привет типа из другой Галактики. Message in the bottle.
Девочкино и мальчикино. Я потом справился. Девочкино – уже аспирантское, то есть лет 25, мальчикино – второго курса, то есть двадцать. Конечно, я сохранил их в своем лэптопе, гости из будущего, дети во вселенной, лучи дошли, сообщение расшифровано, меры приняты не будут, ибо мер нет, ничего нет. Оно рядом с нами, в углу, шебуршит, скребется. Или это мы уже в углу, а они за столом и роняют нам крошки.
Первое:
Кончил дело – гуляй смело
Несколько дней назад, мне было нужно написать статью. Я сразу собрал книжные материалы и нашел в библиотеке нужные журналы. Все было аккуратно. Я кончил статью скоро и отлично. Очевидно, сейчас я всегда выполняю свою задачу вовремя. Каждый день надеюсь на новую работу и новую жизнь.
Но раньше я не был такой человек. Каждый день у меня были задачи, которые мне нужно выполнить. Но, когда я хотел начать свою работу, что-то всегда мешало мне приступить к работе. Я осознавал важность и срочность работы, но отвлекал свое внимание на бытовые мелочи или развлечения.
Однажды учитель задавал нам домашние задания в понедельник и сказал, что он будет проверять эти задания в следующий понелельник. Мне казалось, что у меня есть много времени и мне можно сделать задания отлично. Я был свободен на этой неделе. Я думал, что это прекрасное время отдыха и развлечения. Я решил поиграть новые компьютерные игры. Кроме того, я занимался спортом, смотрел фильмы и так далее. Время бежал, пора было делать домашние задания. Но мой друг приходил ко мне, чтобы позвать меня погулять. Он сказал:
– Еще рано. Ты можешь делать в воскресенье.
Я согласился с ним и погулял. Но я заметил, что всегда испытывал беспокойство и не мог разгуляться. Я тратил время на второстепенное, поэтому мне пришлось сделать задания скоро. Конечно, мои задания были очень плохие. В результате мой учитель сказал мне:
– Пословица гласит: Кончил дело – гуляй смело. Значит, дело превыше всего, а после и можно отдохнуть.
Это верно. Работа является приоритетным занятием в жизни человека, а отдых должен быть заслужен.
Я решил изменить свою жизнь. Я учусь планировать, создавать список дел на каждый день и делаю задания вовремя и серьезно. Сейчас я пишу контрольную работу на отлично. Кроме того, после занятий у меня хватает времени, и мне можно делать то, что я люблю. Я могу отдыхать спокойно, не думая о деле.
Второе:
Путь, который мы выбираем
Выбор правильного пути – дело непростое и серьезное и не каждому удается решить эту задачу без ошибок. Жизнь – это череда выбров. Жизненный выбор касается каждому. Такой выбор тоже часто появился в произведениях литературы. Наш герой всегда выбрал необыкновенный путь. В романе булгакова ‹Мастер и Маргарита› нам показан путь Маргарита, что ей приходится принимать в тяжелые минуты. Она любит Мастера и желает отдать жизнь ради своего возлюбленного под угрозой князя тьмы Воланда. Мы тоже видим выбор Иешуа. Он готов пройти тяжелый путь ради верности найденной им истине. Если мы не знаем, к какаой пристани держить путь, для нас ни один ветер не будет попутным.
В любом случае, не бывает двух одинаковых жизней, не встречается абсолютно одинаковых путей. Иногда не важно какой путь мы выбираем. Главное, чтобы хватило сил и смелости его достойно пройти и не сдаваться на дороге. В прошлом году я была на перекрестке жизни: работать или продолжать заниматься. Такие важные вопросы были поставлены в моей сердце: как быть уверенной в правительности моего выбранного пути? Получится ли из меня хороших руссистов? В конце концов я выбрала путь к аспирантуру. После тяжелых подготовки мне удалось поступить в мой любимый университет. При всех вопросах и сомнениях я часто отвечаю: пока у меня есть интерес к русскому языку, мне надо идти твердо по этому пути. Вот я жила в новом университете и в новом обстановке. Новая жизнь учит меня как реализовать свой потенциал и получить настоящее удовольствия от своей деятельности. Каждый день читаю много книгов на русском, английском и китайском языке и познакомлюсь с новыми людьми.
Жизнь всегда дает сюрприз. В тяжелые минуты нам надо собираться смелости и выбрать путь по душе и потом идти твердо по этому путь. Наш герой удивляет нас своей смелостью при выборе. Давай не размениться по мелочам, не бросаться из крайности в крайность. Давайте следовать своему выбору до конца.
Витя Малеев в школе и дома. Учатся хорошо – ошибок немного, браво. Все можно понять – и интенцию, и каденцию. Типовой гармонический оборот, завершающий музыкальное построение любого уровня. От «я решил изменить свою жизнь» до «я могу отдыхать спокойно не думая о деле». От «жизнь всегда дает сюрприз» до «давайте следовать своему выбору до конца». Музыкальное построение завершено. Месседж доставлен. Все будет хорошо, нет, все уже хорошо, жизнь изменена, можно отдыхать, не думая о деле, делу – время, потехе – час, пусть сюрприз и поджидает нас. Дорогой правильной идем мы до конца.
Нет, не хихикать, конечно. Над письмами с Марса не смеются. Марс не в смысле расстояния или географической метафоры. Марс здесь. И он атакует, забрасывая стейтментами будущего. Выглядит оно подозрительно похожим на прошлое, но не верь тому. Оно и не похоже, и не на прошлое, оно в настоящем. И ты, дурак, этого не понимал, пока Витя Малеев не прислал тебе записочки из школы и дома. Читай, думай, понимай.
По жанру оба сочинения, представленные на наше рассмотрение, представляют собой трактаты на этические темы, род произведений, столь популярный в некоторые исторические эпохи, причем как на «Западе», так и на «Востоке». Моральные сентенции, примеры из изящной словесности и/или фольклора, случаи из собственной жизни – все говорит об этом. На Западе возникший еще в античности жанр (в основном в латинской литературе, хотя внимательный и доброжелательный читатель вспомнит, конечно, популярные в свое время «Моралии» Плутарха, на что мы ответим, что почти восемьдесят сочинений, вошедших в рукописный сборник, известный под данным названием, представляют собой опыты в самых разных жанрах: здесь и исторические рассуждения, и так называемые «утешительные речи», и философские трактаты, собственно, и именуемые «моралиями», хотя чаще всего это тексты религиозного, политического, литературного и даже естественноисторического содержания, наконец, «Застольные беседы», впрочем, дружеские пирушки и сегодня часто заканчиваются выяснением вопросов именно этических) расцвел в Средневековье, что вполне логично, учитывая характер господствующего тогда мировоззрения, да и большинство вопросов, политических, эстетических, а также философских, конечно, имели разрешение быть разрешенными только в поле этическом, но строго христианском. Второе рождение жанр получил в эпохи барокко и Просвещения – по разным причинам. В первом случае сам культурный воздух барокко стремился воплотиться в столь странном и промежуточном жанре, как трактат, тем более что появившийся в конце Ренессанса новый жанр, «эссе», освободил трактат от необходимости быть читабельным, или по крайней мере читабельным от начала до конца. Это развязало руки многим, от Роберта Бёртона до Бальтазара Грасиана, а нас одарило прекрасными творениями человеческого духа. Барочный трактат, расцветший в эпоху Контрреформации и, увы, самых кровавых европейских войн донаполеоновского периода, не мог обойти моральные темы; по сути, и «Анатомия меланхолии», и «Карманный оракул» – сочинения прежде всего моралистические, но только не морализирующие. Именно эту особенность следует положить в качестве главной отличительной черты настоящего трактата на этические темы – он моралистичен, но не морализаторствует. В нем – несмотря на вышеупомянутое присутствие примеров из биографии автора – всегда наличествует дистанция, критическое расстояние, возможность взглянуть на различные ситуации этически, даже если таковые ситуации являются болезненно-персональными. Обратим в связи с этим внимание на еще одно сочинение, уже эпохи Просвещения – на «Трактат о человеческой природе» Дэвида Юма. Позволю себе напомнить читателю следующий – на самом деле широко известный – пассаж оттуда: «Я заметил, что в каждой этической теории, с которой мне до сих пор приходилось встречаться, автор в течение некоторого времени рассуждает обычным способом, устанавливает существование Бога или излагает свои наблюдения относительно дел человеческих; и вдруг я, к своему удивлению, нахожу, что вместо обычной связки, употребляемой в предложениях, а именно “есть” или “не есть”, не встречаю ни одного предложения, в котором не было бы в качестве связки “должно” или “не должно”. Подмена эта происходит незаметно, но тем не менее она в высшей степени важна ‹…› должно быть указано основание того, каким образом это новое отношение может быть дедукцией из других, совершенно отличных от него. Но так как авторы обычно не прибегают к такой предосторожности, то я позволю себе рекомендовать ее читателям и уверен, что этот незначительный акт внимания опроверг бы все обычные этические системы и показал бы нам, что различие порока и добродетели не основано исключительно на отношениях между объектами и не познается разумом». Именно с этой точки зрения, с позиции замечательного деятеля Шотландского Просвещения, мы и взглянем на предложенные нашему вниманию два текста.
В «Кончил дело – гуляй смело» читаем: «Работа является приоритетным занятием в жизни человека, а отдых должен быть заслужен». Если бы эту фразу сочинял Дэвид Юм, она могла выглядеть следующим образом: «Работа есть приоритетное занятие в жизни человека, а отдых есть ее результат». Перед нами констатация одного из главных положений «протестантской этики», той самой, которую в качестве главной движущей силы развития капитализма предложил через сто шестьдесят лет после Юма Макс Вебер. Для протестанта Юма такой подход является само собой разумеющимся, для философа Юма данное рассуждение является еще одной, любопытной, но не более, точкой зрения на устройство человеческой природы. «Работа» этически нейтральна, она может быть названа «добродетелью», но разум ни подтвердить этого, ни опровергнуть не может. Соответственно, и зависимость отдыха от труда так же рационально недоказуема. Этот тезис можно утверждать лишь ab absurdo, что автор первого из рассматриваемых сочинений и делает. И делает это исключительно искусно. Большую часть его небольшого трактата занимает история того, как он откладывал выполнение домашнего задания на последний день; заметим, в этом сочинении лишь мельком упоминается, как именно он его выполнил, в тексте приводится только реакция его учителя. Иными словами, учитель – который явно знает, что наш автор провел в разнообразных удовольствиях шесть дней, – выносит свой вердикт вне реального качества проделанной работы. Домашнее задание выполнено скверно только потому, что оно сделано не тем путем, каким следует делать задания учителя. И тут мы из владений европейской культуры переносимся в области, находящиеся под властью Конфуция и Лао-цзы. О втором из них мы подробнее поговорим в связи с другим представленным на наш суд трактатом, а вот влияния конфуцианства на рассматриваемый нами текст отрицать невозможно, да и просто неразумно. Первое, что бросается в глаза в этой связи, – явное следование автором культу старших. Старший, учитель (лаоши) сразу понял, в какой ситуации оказался его ученик; вместо того чтобы ругать его, он привел лишь поговорку, выражающую мудрость предков – да и народа в целом. Именно его слова привели к изменению отношения к жизни нашего автора, они стали переломным моментом. Заметим, что целью «новой жизни» является вовсе не успех в учебе и даже не успех вообще – о том, что ученик пишет теперь контрольные работы на отлично, говорится между делом, походя. Главными же целью и итогом этического переворота, произошедшего с автором данного сочинения, является душевное спокойствие, этот идеал истинного мудреца; причем душевное спокойствие связано с занятием «любимым делом», то есть не с учебой. «Протестантская этика капитализма» окончательно уступает место восточному созерцанию, не исчезая, впрочем, окончательно. Запад перемешивается с Востоком. Так выглядит будущее.
Второй короткий трактат, представленный на наше рассмотрение, следует в том же направлении, однако в нем чувствуется влияние не Шотландского Просвещения, веберианской социологии и конфуцианства, а почтенной традиции западной популярной культуры, взятой в даосские рамки. Важнейшая точка, где сходятся разные интеллектуальные влияния, расположена в заглавии сочинения – слово «путь». Упоминание романа М. А Булгакова «Мастер и Маргарита» в этом тексте, безусловно, является уловкой, задача которой – отвлечь читателя от истинного, внутреннего сюжета. Кстати говоря, это тоже одна из важнейших черт барочного трактата как жанра – множество декоративных референций, ведущих никуда, самих по себе роскошных, даже избыточно красивых, скрывающих подлинный ход мысли автора и контуры здания его сочинения. Автор трактата, о котором мы сейчас ведем речь, намеренно использовал отсылку к «Мастеру и Маргарите», намекая, что ее текст следует прочитывать в традиции так называемых «романтических» девичьих сочинений, особенно популярных среди двадцатилетних студенток в некоторых странах мира. Намек здесь такой – Китай также принадлежит к числу этих стран.
Однако за орнаментальным романтизмом, неизбежным в первые посттинейджерские годы жизни определенной гендерной группы, стоит совсем другая культурная традиция, точнее – совсем другие. Рассматриваемый трактат посвящен этическим проблемам, возникающим при выборе того или иного «жизненного пути», что ставит в центр нашего анализа саму концепцию «пути». Именно здесь «Восток» встречается с «Западом», чтобы, впрочем, тут же разойтись по своим углам.
В даосизме «Путь» (Дао) – определенное направление даже не движения, а мышления и поведения. По этому пути невозможно идти, следует либо осознать свою принадлежность к нему, либо не осознать. Второе приведет к прискорбным результатам, они негативно скажутся не столько на жизни данного человека, сколько на балансе и равновесии мира как такового. Иными словами, «путь» не «выбирают», а его «находят», о нем «думают», его «созерцают», ему пытаются «соответствовать». Впрочем, основателю даосизма Лао-цзы пришлось не раз выбирать пути в самом прямом смысле слова – то есть дороги, по которым следует перемещаться по местности. Согласно одной из легенд, он, проведя много лет при дворе правителя, отправился в путешествие на запад. Когда Лао-цзы выходил за пределы Великой Китайской стены, стражник (начальник заставы) попросил Лао-цзы записать его учение и оставить офицеру, чтобы тот мог его изучить. Лао-цзы так и поступил. Но когда мудрец возвращался через те же ворота, он перечитал то, что написал много лет тому назад, – и оказался сильно разочарован. Здесь, конечно, стоит привести еще одну притчу, сюжет которой, судя по всему, тоже связан с Великой Китайской стеной. Ее можно найти в романе Ф. Кафки «Процесс». В соборе священник рассказывает Йозефу К. притчу о поселянине, который просит привратника пропустить его к Закону. Врата Закона открыты, внутрь его твердыни можно даже заглянуть, но привратник утверждает, что сейчас войти нельзя. Впрочем, никто не препятствует поселянину самовольно миновать ворота. Однако тот ждет, проходит год за годом, занятые препирательствами со стражником, попытками его подкупить и так далее. Наконец, наступает старость. Поселянин уже не помнит толком, зачем пришел, как не думал о том, что наверняка есть и другие ворота, ведущие в твердыню Закона. Наконец он умирает. Перед самым концом он задает стражнику один – чисто логический, на самом деле, – вопрос: отчего за все годы никто, кроме него самого, не пришел к этим вратам Закона? Стражник отвечает: «Никому сюда входа нет, эти врата были предназначены для тебя одного! Теперь пойду и запру их». То, что дело происходит в Китае, на границе Империи, у Великой стены, подтверждается следующим описанием стражника: «Тут он пристальнее взглянул на привратника, на его тяжелую шубу, на острый горбатый нос, на длинную жидкую черную монгольскую бороду и решил, что лучше подождать…».
На первый взгляд, сложно представить себе что-либо более далекое от даосизма и его представления о Пути, чем моральный трактат, который мы анализируем здесь. Ведь его автор утверждает, что, во-первых, Путь не является единственным, путей много. И что выбор делается не между Путем и не-Путем, между знанием Дао и не-знанием Дао, как в даосизме, а между несколькими путями. Более того, данный текст предполагает, что жизнь есть «череда выборов». Это намекает на знакомство автора с теорией синергетики, взглядами Ильи Пригожина, прежде всего – с концепцией так называемых «точек бифуркации». Если так, то перед нами действительно лишь намек, никаких указаний на это философское направление в тексте не содержится. Тем не менее этот намек действительно присутствует: «жизнь – череда выборов», иными словами, жизнь есть последовательность точек бифуркации. Учитывая, что данный текст подан на конкурс, устроенный для изучающих гуманитарные науки, не стоит исключать знакомства автора с книгой Ю. М. Лотмана «Культура и взрыв».
Тем не менее более тщательный анализ представленного на наше рассмотрение трактата отчасти опровергает сделанный нами ранее вывод об отказе автора от даосской традиции. Да, речь в нем идет о выборе пути и даже путей, но выбор этот совершается достаточно пассивно, без должных рациональных резонов, он скорее напоминает ситуацию игрока в фараон (описанную в частности в повести А. С. Пушкина «Пиковая дама»), когда игрок выбирает карту, на которую он ставит все (свою жизнь и благополучие), следуя иррациональной Судьбе. «Судьба», «Рок» – понятия, конечно, далекие от древнекитайской традиции, но определенное сходство с Дао обнаружить можно. Однако главное здесь другое. Автор представленного на наш суд трактата находит смысл в правильном выборе только после того, как он сделан. «В прошлом году я была на перекрестке жизни: работать или продолжать заниматься. Такие важные вопросы были поставлены в моей сердце: как быть уверенной в правительности моего выбранного пути?» Отметим несколько любопытных деталей в процитированном отрывке. Вопросы о выборе пути ставятся не в «голове», а в «сердце», что означает изначальный отказ от рационального обоснования решения. Решает сердце, которое должно интуитивно понять, какой путь верен. Второе обстоятельство – то, что содержание выбранного в конце концов пути не столь важно: «руссистика» появляется лишь в третьем предложении обсуждаемого пассажа. Вопрос же стоит по-иному, выбор делается между чистыми от всякого конкретного содержания способами жизни: «работать или продолжать заниматься?» Чем именно продолжать заниматься и кем именно работать – вопрос не столь важный. Интерес же к русскому языку прокламируется как нечто, появившееся только после того, как выбор был сделан; правильность выбора подчеркивается возможностью «получить удовольствие». Нерациональный, слепой выбор приводит к счастью (или к суррогату его).
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?