Текст книги "Заблуждения сердца и ума"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zabluzhdeniya-serdca-i-uma-30563.jpg)
Автор книги: Клод Кребийон-сын
Жанр: Литература 18 века, Классика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Дамы поднялись со скамьи. Вставая, моя незнакомка на мгновенье повернулась ко мне лицом, но отвернулась так скоро, что я не успел ею полюбоваться. Хотя я был взволнован ее речами, я все же не преминул пойти за ней следом. Однако, чтобы она не заподозрила, что я подслушивал, я шел по другой аллее, в надежде встретиться с ней на перекрестке.
То, что я услышал, преисполнило меня жестокой тревоги; впрочем, Жермейль, по-видимому, не был любим. Я испытывал большое облегчение от мысли, что соперник, которого я считал самым опасным, не стоит на моем пути. Но кто же тот, кого она одарила столь нежным воспоминанием, если не Жермейль? Порой у меня мелькала призрачная надежда, что это я. Я вспоминал, что и я смотрел на нее со смущавшим ее упорством, тысячи других подробностей тоже сходились. Не столько самомнение, сколько горячее желание оказаться этим прекрасным незнакомцем побуждало меня признать свое сходство с нарисованным ею портретом. Но радостная надежда тут же меркла под влиянием других мыслей, которые могли быть не менее справедливыми. Я пристально смотрел на нее; вероятно, по мне было видно, что я восхищен; но разве я был единственным мужчиной, который мог ею залюбоваться? Разве все мужчины, бывшие в театре, не разделяли мой восторг? Я видел ее один лишь раз, в Опере; но из подслушанного разговора нельзя было узнать, где и когда она встретила незнакомца, оставившего такой глубокий след в ее памяти. Слова ее могли относиться ко мне, но могли относиться и к другому. Более того: этот незнакомец уже не был для нее вполне незнаком. Значит, она виделась с ним вторично? Возможно, это все-таки Жермейль. Разве мне было известно, как и когда он с нею познакомился? «Увы, – восклицал я про себя. – Не все ли равно, кто он, если он – не я? Пусть это не Жермейль – мне от этого нисколько не легче». Предаваясь тревожным мыслям, справедливость коих меня убивала, я шагал довольно быстро и, хотя дал крюку, вскоре снова увидел мою незнакомку и очутился совсем недалеко от нее. Я так обрадовался, словно один вид ее мог подать мне какую-то надежду.
Она беспечно прогуливалась по широкой аллее, ведущей к пруду. Я залюбовался стройностью стана и бесконечной грацией каждого ее движения. Я восхищался, хотя на таком расстоянии не мог видеть ее достаточно ясно. Но я был робок и дрожал при мысли явиться ей на глаза. Я и желал и боялся минуты, когда увижу ее вблизи, и этот миг застал меня в полном смятении чувств. Волнение душило меня. Я использовал разделявшее нас расстояние, чтобы успеть вложить в свой взгляд всю нежность, какую внушала мне эта девушка. По мере того как она подходила все ближе, я чувствовал, что волнение мое растет и робость сковывает мои движения. Я дрожал всем телом и едва держался на ногах. Самообладание покинуло меня. Я заметил только, что, когда нас разделяло всего несколько шагов, она отвела глаза; затем, снова взглянув на меня и убедясь, что я не свожу с нее глаз, опять отвернулась. Я объяснил себе ее смущение своей непозволительной дерзостью, а также, может быть, досадой и отвращением. Я не сумел отогнать от себя эту жестокую мысль и объяснить ее поведение другими, более лестными для себя мотивами и был так сражен, что, проходя мимо нее, опустил глаза, не смел больше взглянуть на нее. Кажется, я даже смотрел куда-то в сторону и с болью отметил, что это совершенно ничего не изменило. Незнакомка вообще меня не заметила. Подобное пренебрежение удивило и задело меня. Самонадеянность твердила мне, что я этого не заслужил. Наверно, именно с этого мгновения в сердце моем впервые шевельнулось то тщеславие, которое впоследствии стало моей второй натурой. Я решил, что ошибся, и не в силах видеть себя долее в столь нелестном свете, твердо сказал себе, что причиной ее поведения была лишь скромность и ничто иное.
Обе дамы шли медленно, и я надеялся, что смогу вновь встретиться с ними на этой аллее, не вызвав подозрений. Итак, я пошел дальше своей дорогой, то и дело оборачиваясь, отчасти для того, чтобы проследить, куда направится моя незнакомка, отчасти для того, чтобы подсмотреть, не оглядывается ли и она на меня. Уловка эта оказалась напрасной; я убедился лишь, что дамы направляются к воротам Пон-Рояль[4]4
Ворота Пон-Рояль – юго-восточные ворота сада Тюильри, ведущие на Королевский мост, перейдя который было легко попасть в район аристократических особняков и дворцов.
[Закрыть]. Я торопливо зашагал назад, прошел через несколько аллей и очутился у ворот как раз в ту минуту, когда они подходили. Я почтительно отступил, чтобы пропустить дам, и заслужил с ее стороны довольно сухой поклон; она сделала реверанс не поднимая глаз. На память мне пришли все описанные в романах предлоги, какими можно пользоваться, чтобы вступить в разговор с возлюбленной; к моему удивлению, ни один не подходил; я всем сердцем молил судьбу, чтобы красавица оступилась, чтобы даже вывихнула ногу, ибо не видел никакого другого способа завязать знакомство. Но этого не случилось, и она у меня на глазах села в карету, не потерпев никакого увечья, благоприятного для моих целей.
К несчастью, мой экипаж стоял у других ворот, там же остались и мои слуги. Мне некого было послать вдогонку за ее каретой, и я хотел было сам идти следом за ней. Но мое звание и изысканный наряд не позволяли мне долго бежать по улице; да, честно говоря, у меня бы не хватило на это сил. Я проклинал себя за то, что подъехал к другим воротам. Из-за этого я упустил случай узнать наверняка, кто такая моя незнакомка. Но делать было нечего; я жестоко корил себя за глупость, словно мог заранее предугадать, что встречу ее в Тюильри и что она войдет в сад именно через эти ворота.
Я вернулся домой, влюбленный как никогда и уязвленный равнодушием красавицы; я без конца вспоминал подслушанные мною речи и ненавидел всем сердцем того, кто затронул ее сердце, ибо я уже не мог льстить себя надеждой, что этот счастливец – я. В довершение всех зол, мне предстояло еще свидание со снисходительной госпожой де Люрсе. Меня не только не радовала такая перспектива, но я готов был на что угодно, лишь бы избежать ее. Увидев в Тюильрийском саду незнакомку, я понял, что могу любить только ее одну, а чувства мои к госпоже де Люрсе не более чем мимолетная склонность, какую светские люди питают ко всякой особе, подходящей под название «хорошенькой женщины», и даже такая поверхностная склонность не зародилась бы во мне, если бы маркиза сама не прилагала к тому усилий.
Подслушанные мною признания незнакомки не только не отрезвили, но еще больше растревожили меня. Ее красота, ее предполагаемая любовь к другому дали новый толчок моей страсти, и хотя эта новая любовь не сулила мне ничего, кроме страданий, я предпочитал быть несчастным из-за моей незнакомки, чем счастливым с госпожой де Люрсе. «На что мне это свидание? – рассуждал я. – Зачем было его назначать? Я об этом не просил. Я опять услышу, что она не хочет меня любить, что у нее для этого слишком разборчивое сердце. Ох! И еще надо благодарить бога, если у нее не заготовлено чего-нибудь похуже. Впрочем, нет; вчера мы, кажется, были настроены более благодушно. Пожалуй, предстоит еще долгая борьба добродетели с любовью, и боюсь, на мою беду, победа достанется второй». Я уже подумывал, не лучше ли устроить все так, чтобы вообще не идти к госпоже де Люрсе; написать ей, например, что срочные дела лишают меня удовольствия видеть ее. Но потом я понял, что из-за этого возникнут новые трудности, и так, не придя ни к какому решению, провел почти весь день у себя, в одиночестве. Наконец, я решился все же ехать к госпоже де Люрсе; но было уже так поздно, что она перестала меня ждать и велела принимать всех визитеров, какие к ней пожалуют. И я, действительно, застал у нее многочисленное общество. Она встретила меня холодно и едва подняла глаза от пялец, на которых что-то вышивала. Я тоже был с ней только вежлив, и не более того, и, видя, что она не намерена со мной беседовать, отошел и стал смотреть на карточную игру. Разумеется, я вел себя не совсем благородно, и она, как мне показалось, рассердилась не на шутку. Но это меня не беспокоило; лишь бы не дать ей повода сказать, что она оскорблена. Однако в ее намерения вовсе не входило молча снести обиду: я задел ее слишком больно. Заставить себя ждать, явиться поздно, с холодной миной и не сказать ни слова в свое оправдание, всем своим видом выражать, что я не нуждаюсь в ее прощении, даже не заметить, как она уязвлена! Я был виновен во многих преступлениях, и все это были преступления против любви. Она подождала некоторое время, не подойду ли я к ней еще раз. Но увидев, что ни о чем подобном я и не помышляю, она встала, прошлась несколько раз по гостиной и, наконец, приблизилась ко мне. В тот день она оделась так, чтобы вид ее привлек мой взор и мое сердце. Благородный и изящный, но простой туалет украшал и в то же время открывал взору ее прелести; она была небрежно причесана, почти не нарумянена – и все это придавало ее красоте что-то нежное и беззащитное; словом, убор ее был из тех, что не ослепляет взора, но взывает к чувствам. Надо полагать, собственный опыт подсказывал ей, каков будет эффект ее наряда, если она выбрала именно его для этого вечера, которому придавала такое большое значение.
Она подошла ко мне, делая вид, что тоже заинтересована ходом карточной игры. До этой минуты я не успел внимательно в нее вглядеться. Несмотря на свое предубеждение, я был поражен ее красотой. Какая-то невыразимая, трогательная нега сияла в ее глазах; черты ее, одушевленные желанием и верой в то, что она любима, были так прелестны, что я почувствовал волнение. Я не мог глядеть на нее без какой-то особенной нежности, какой еще никогда к ней не испытывал, да она никогда и не была так хороша, как в ту минуту. Куда девалась строгая, заученная мина, которая столько раз отпугивала меня? Передо мной была женщина, созданная для любви, не скрывавшая этого и желавшая тронуть мою душу. Наши взоры встретились: томное сияние ее глаз проникло в глубь моего сердца, вместе со всеми чувствами, разбуженными во мне ее красотой; волнение мое усиливалось с каждой минутой. Несколько подавленных, едва слышных вздохов, сорвавшихся с ее губ, окончательно покорили меня; в этот опасный миг ей досталась вся любовь, какую внушила мне моя незнакомка.
Госпожа де Люрсе была слишком опытной женщиной, чтобы не угадать своей победы и не воспользоваться ее плодами. Заметив произведенное ею впечатление, она подарила мне полный нежности взгляд, каким еще ни разу на меня не смотрела, и вернулась на свое место. Я безотчетно последовал за ней. Она снова принялась за свою вышивку и, казалось, так углубилась в это занятие, что, когда я сел подле нее, она даже не подняла глаз. Я выжидал, думая, что она сама заговорит, но, наконец, убедившись, что она не намерена прервать молчание, сказал:
– Эта работа поглощает все ваше внимание, сударыня.
По звучанию моего голоса она угадала, как я взволнован, и, по-прежнему не говоря ни слова, взглянула на меня исподлобья, как бы робея: такой взгляд действует неотразимо и многое решает в иную минуту.
– Значит, вы сегодня не выходили из дому? – продолжал я.
– Боже мой, конечно, нет, – отвечала она с лукавой улыбкой. – Кажется, я вам об этом говорила.
– Возможно ли, чтобы я забыл? – воскликнул я.
– Стоит ли из-за такой малости упрекать себя? – отвечала она. – Это неважно, и я тоже совсем позабыла, что вы обещали прийти. Пока вы не совершаете более серьезных прегрешений, я готова вас прощать. Ведь мы могли оказаться наедине! О чем же мы стали бы говорить? Вы, возможно, еще не знаете, что подобное уединение вдвоем не только предосудительно, но часто ставит в неловкое положение тех, кто на него решился.
– Не знаю, – возразил я, – но по мне… Я так горячо мечтал оказаться с вами наедине!..
– Ах! Довольно этой игры, – прервала она, – либо не говорите таких слов, либо согласовывайте с ними ваши поступки. Неужели вы не понимаете, что превращаете наши отношения в комедию? Да можете ли вы вообразить, что я способна поверить вашим словам? Если вы хотели меня видеть, кто вам мешал?
– Я сам, – ответил я. – Я боюсь совсем потерять голову. И вот, вы видите, каковы мои успехи, – продолжал я, пожимая ее руку, спрятанную под пяльцами.
– Чего же вы хотите? – спросила она, улыбаясь и не отнимая у меня руку.
– Я хочу, чтобы вы сказали, что любите меня.
– Если я это скажу, – возразила она, – я стану несчастнейшей женщиной на свете, а вы меня разлюбите. И поэтому я ничего не хочу вам говорить; разгадайте меня сами, если можете, – прибавила она, пристально глядя мне в глаза.
– Вы мне запретили разгадывать вас, – ответил я.
– О, неужели я сказала так много? Ну, значит, я не прибавлю к этому ни слова.
Я попытался вырвать у нее дальнейшие признания, но она упорно молчала. Некоторое время мы сидели, не говоря ни слова, но неотрывно глядя друг на друга; я все еще не выпускал ее руку.
– Как я снисходительна и как вы безрассудны! – сказала она наконец. – Хороши же мы оба. Послушайте, – добавила она, как бы размышляя вслух, – я, кажется, говорила вам, что по натуре откровенна, и рада дать тому доказательства. Я не очень подвержена увлечениям, и мне не приходилось взывать к голосу разума, чтобы уберечься от заблуждений юности. Странно же было бы сделать безрассудный шаг, который по ряду причин, ускользающих от вашего понимания, мне простили бы теперь меньше, чем когда-либо. И все же вы мне нравитесь. Прибавлю к этому одно лишь слово. Мне нужна уверенность в том, что я могу не бояться промахов, свойственных вашему возрасту и вашей неопытности; пусть поведение ваше даст мне право ввериться вам, и тогда вы будете мною довольны. Это признание далось мне нелегко. Поверьте, я впервые в жизни говорю так с мужчиной. Я могла, я даже должна была заставить вас ждать еще долго; но притворство мне ненавистно, я не умею притворяться. Будьте верны и осмотрительны; вы видите, я избавляю вас от трудов и огорчений, открывая вам тайну, в которую сами вы нескоро бы проникли; постарайтесь же заслужить право услышать когда-нибудь нечто еще более важное.
– О, сударыня… – вскричал я.
– Не надо благодарить, – прервала она меня. – Теперь это лишь новая неосторожность, а неосторожностей надо во что бы то ни стало избегать. Может быть, сегодня нам еще удастся поговорить.
– Нет, сударыня, – сказал я, – я от вас не отойду, пока вы не скажете, что любите меня.
– Вы требуете подобного признания здесь, в эту минуту! Значит, вы не представляете себе истинной его цены. Исполните мою волю, и прекратим разговор, над содержанием которого, весьма вероятно, многие уже ломают голову.
Я, хотя и против воли, подчинился. Я был опьянен своей победой и, потеряв интерес к карточной игре, погрузился в приятные мысли об ожидавших меня радостях. Я сел так, чтобы все время видеть госпожу де Люрсе. Я не сводил с нее глаз; она тоже то и дело бросала на меня взоры, исполненные любви и неги. Наконец-то гордая красавица, никогда – по ее словам – не знавшая любви, вздыхает по мне и сама в этом признается! И я – единственный, кто заслужил эту честь! Я восторжествовал над добродетелью! Да что: я восторжествовал над Платоном[5]5
То есть над принципами «платонических» отношений между мужчиной и женщиной.
[Закрыть]! Да, над Платоном: плохо разбираясь в этих материях, я все же понимал, что если в дальнейшем и зайдет речь об его учении, то в урезанном виде; а урезать Платона – значит разбить его наголову.
Между тем у госпожи де Люрсе еще оставалось немало средств против моих чар, если бы она захотела ими воспользоваться. Во-первых, неприступная суровость, которой она до сих пор добровольно держалась; хотя сама по себе эта суровость была напускной, она все же налагала узду на желания самой госпожи де Люрсе; во-вторых – стыд, не позволявший ей уступить слишком быстро, да еще господину, который сам никогда ни о чем не догадывается и предоставляет ей всю тягостную сторону первого шага; затем – боязнь нескромности с моей стороны: а ведь если наш роман станет достоянием гласности, она предстанет в крайне смешном свете, особенно после громких публичных заявлений о своем отвращении к подобным слабостям; наконец, само женское кокетство, из склонности к коему ей приятнее было разжигать мою страсть, чем удовлетворить ее; думаю даже, что ее внезапные переходы от крайней холодности к приливам любви объяснялись кокетством более, чем какими-либо иными побуждениями.
Ведь когда вы покорили сердце истинно добродетельной женщины, а она отдала вам его по доброй воле, больше нет почвы для борьбы. Истинное чувство не допускает ни хитростей, к каким прибегают кокетки, ни напускной фальшивой добродетели, столь недоступной на вид. Добродетельная женщина равно искренна и тогда, когда противится нашим домогательствам, и тогда, когда уступает им. Она сдается, потому что больше не может сопротивляться. Нередко победы, делающие нам весьма мало чести, достигаются с наибольшей затратой усилий. Лицемерие подчас щепетильней самой добродетели.
Хотя госпожа де Люрсе, как мне казалось, поборола, наконец, свои предрассудки, я все же опасался столь свойственных ей смен настроения и предпочитал не давать ей времени на размышления. Я был уверен, что особа столь строгой морали непременно должна стать жертвой жестоких угрызений совести. Чем блистательней казался мне мой триумф, тем сильней я страшился внезапных помех. Я покорил недоступное женское сердце; есть ли на свете подвиг завидней? Эта мысль пьянила меня сильней, чем все прелести госпожи де Люрсе; позднее, поразмыслив об этом первом опыте, я убедился, что для женщины важнее польстить нашему самолюбию, чем тронуть наше сердце.
Однако, размышляя о последних словах госпожи де Люрсе, я все больше убеждался, что она намерена одарить меня счастьем в полной мере. Вскоре она вновь подошла ко мне и, поддерживая общий разговор, сумела сделать мне множество нежных признаний. Она вложила в эти речи всю живость своего ума и всю любовь сердца. Я втайне изумлялся тому, как красит женщину любовь; я не мог определить, в чем именно заключалась непостижимая перемена, так преобразившая весь облик госпожи де Люрсе. Поминутно подавляемые, и тем еще более волновавшие меня порывы страсти; украдкой бросаемые взгляды, заметные лишь мне одному, – все, все подарила она мне, все пообещала. За ужином, усадив меня рядом с собой, она видела лишь меня одного и, несмотря на окружающих, сумела дать мне понять, что я один занимаю ее мысли. Все это лишь усугубляло мою природную застенчивость.
На речи ее я отвечал дурацкой улыбкой или, что было ничуть не лучше, бессвязным лепетом, столь же мало говорившим о моем уме. Но веди я себя еще хоть во сто раз глупей, я нисколько не уронил бы себя в ее мнении. Моя молчаливость, мои промахи, мой отупелый вид – все это были для нее неопровержимые доказательства владевшей мною любви; никогда я не видел в ее глазах столько нежности, как тогда, когда произносил какую-нибудь совершенно абсурдную тираду, и не одной ей случалось впасть в подобное заблуждение. Нередко женщины обожают нас именно за нелепость поведения; правда, лишь в том случае, если могут льстить себя мыслью, что причина их – наша любовь.
Впрочем, несмотря на обуявшую меня страсть к госпоже де Люрсе, несмотря на волнение чувств, вызванных всем случившимся, мысль о незнакомке не раз и не два приходила мне на ум. Но я не хотел думать о ней, я гнал от себя ее образ; мне казалось, что он забрал надо мной непомерную власть; укоры совести рисовали мне новое увлечение как вероломство и измену госпоже де Люрсе; если я все еще хотел нравиться ей, надо было забыть любовь к незнакомке. Чтобы отвлечься от воспоминаний о ней, я воображал себе ждущие меня наслаждения. По правде говоря, я бы предпочел ждать их от незнакомки. Но это вовсе не значило, что я готов был отказаться от благосклонности госпожи де Люрсе.
Ужин подошел к концу.
– Мелькур, – сказала мне госпожа де Люрсе, когда гости вставали из-за стола, – вы сами видите, что сегодня нам не удастся поговорить; признаться по чести, я этому даже рада. Возможно, вы дали бы мне повод рассердиться на вас.
– Я, сударыня? – ответил я. – Неужели вы еще сомневаетесь в моем уважении к вам?
– Да, конечно, сомневаюсь, – сказала она. – В этом отношении я не могу всецело на вас положиться. Это не значит, разумеется, что я не смогла бы удержать вас в должных границах. Но лучше вам, пожалуй, прийти ко мне завтра.
Я улыбнулся. Не забавно ли: чтобы удержать меня в должных границах, она назначает мне новое свидание!
– Понимаю вас, – продолжала она, – вы догадываетесь, что и завтра мы не будем одни.
Я опешил, рушились все мои надежды; я чуть не ответил: «Как вам будет угодно».
– Но, сударыня, – заметил я, немного опомнившись, – почему вы не хотите побеседовать со мной сегодня?
– Здесь слишком много народу; нельзя нарушать приличия: все заметят, что вы остались. И в этом вы тоже сами виноваты. Стоило вам пожелать, и это многочисленное общество не собралось бы здесь и вам не на что было бы жаловаться.
– Я в отчаянии, сударыня, – ответил я, – и не вижу никакого выхода из этого печального положения.
– Мне непонятно, – сказала она, – что вас побуждает так упорно добиваться уединения, которое само по себе для вас безразлично; но раз уж вы настаиваете, посмотрим, что тут можно сделать.
В подобных случаях более опытный партнер берет дело в свои руки, и госпожа де Люрсе справедливо полагала, что, не слишком долго ломая голову, могла бы придумать выход из затруднительного положения. Но ей хотелось во имя женской чести показать мне, что она в крайнем смущении и не знает, как быть в столь новых для нас обоих обстоятельствах; поэтому она надолго задумалась, потом предложила чуть ли не двадцать способов подряд, тут же их отвергла и наконец, как бы исчерпав все возможности, сказала, что не видит ничего проще и разумнее, как отказаться от намерения остаться наедине. Я спорил, но без горячности. Я не мог ничего придумать, положение было сложное, и мне казалось, что она права. Она не ожидала, что убедит меня так легко, и в ту же минуту приняла решение.
– Я, безусловно, права, – сказала она, – это совершенно очевидно. В самом деле, невозможно ничего, ну решительно ничего придумать. Конечно, не будет, в сущности, ничего особенного, если вы немного задержитесь у меня; неужели люди так уж непременно подумают, будто между нами что-нибудь есть. Но свет зол, а вы так молоды. Никто не поверит правде, а простую случайность, непредвиденную и неподготовленную, которую никто не собирался скрывать, превратят в целую историю, в заранее условленное свидание. Как это жестоко и несправедливо; я, без сомнения, поставлю под угрозу свое доброе имя, погублю себя самым плачевным образом; я жертвую многим; для вас эта жертва мало значит, а я потеряю все. Я вижу, вас печалит это препятствие; мне тоже досадно, что приходится так долго толковать о подобном предмете. Я знаю, тысячи женщин не стали бы тревожиться на моем месте. Но я так неопытна в подобных затруднениях, что вы не должны удивляться, видя мое замешательство. Если бы чистоты помыслов было достаточно для спокойствия, мне не в чем было бы упрекнуть себя. Скажу еще раз: что может быть невиннее, чем наше желание остаться вдвоем? Конечно, я не сомневаюсь, что вы воспользуетесь этими минутами, чтобы еще раз сказать, как вы любите меня. Но если бы даже вы сказали это во всеуслышание, все равно я не могу принудить вас к молчанию; так уж пусть лучше никто этого не услышит, кроме меня. Впрочем, все эти рассуждения ни к чему не ведут… Есть тут кто-нибудь из ваших людей?
– Да, – ответил я, – вы полагаете, лучше их отослать?
– Ах нет, – возразила она, – как вы можете так говорить! Не вздумайте, прошу вас, это сделать, но… к которому часу вы приказали подать экипаж? К полуночи?
– Да, – ответил я.
– Плохо. Это как раз час разъезда.
– А если я велю приехать за мной в…
– В два часа, например, – прервала она меня. – Если вам уже пришло в голову, почему вы не сказали раньше? Отличный выход; он устраняет все трудности, и я признательна вам за хорошую мысль. В самом деле, надо же вам дождаться своих людей; но что, если кто-нибудь предложит подвезти вас в своей карете? Найдете ли вы предлог, чтобы уклониться от приглашения?
Вместо ответа я нежно пожал ее руку и вышел отдать распоряжение своим слугам, смеясь в душе над ее уловкой: приписать мне честь удачной мысли, автором которой следовало бы с полным основанием считать ее самое.
Вернувшись, я застал всех за картами; госпожа де Люрсе жаловалась на мигрень; при всей своей глупости я понял, что она ссылается на головную боль, чтобы поскорее остаться со мной наедине. Я поражался неучтивости этих людей, не спешивших закончить игру, чтобы дать хозяйке покой, в котором она столь явно нуждалась. Тем не менее и вопреки владевшему мною нетерпению, гости довели до конца все начатые партии. Мое тайное волнение дошло до предела. Я с тоской обращал глаза к госпоже де Люрсе, как бы спрашивая, зачем эти люди так мучают нас, и она нежными взглядами давала мне понять, что разделяет мои чувства.
Наконец страстно ожидаемое мгновение наступило. Гости поднялись и направились к выходу. Я вышел со всеми и сделал вид, что удивлен, не найдя в передней своих людей. Случилось то, что и предвидела госпожа де Люрсе: кто-то предложил подвезти меня в своем экипаже; я поблагодарил довольно смущенно. Предложение было повторено, и весьма настойчиво. Замешательство мое усилилось: я не приготовил никакой отговорки и, вероятно, дал бы себя увезти, если бы не госпожа де Люрсе: она была куда находчивей меня и не так легко терялась.
– Неужели вы не догадываетесь, – шутливо заметила она любезному господину, непременно желавшему увезти меня в своей карете, – что вы совсем его смутили. А если он не хочет, чтобы вы знали, куда он собирается ехать? Возможно, у него назначено свидание. Но ваши люди, несомненно, не заставят себя ждать, – продолжала она, обращаясь ко мне, – и хотя у меня ужасно болит голова, я разрешаю вам подождать их здесь.
Все это было сказано так естественно, что всякий непредубежденный человек поверил бы ей. Я едва мог пролепетать слова благодарности. Смущение мое приписали ее нескромной догадке: и нашутившись вдоволь над моими тайными похождениями, гости в конце концов разъехались.
Очутившись с глазу на глаз с госпожой де Люрсе, я почувствовал такой приступ страха, какого еще не испытал за всю свою жизнь. Не могу описать охватившее меня волнение. Я дрожал всем телом, я не мог совладать с собой, я не решался взглянуть на маркизу. Госпожа де Люрсе отлично понимала, что со мной творится, и нежнейшим голосом приказала мне сесть рядом с ней. Она полулежала на софе, откинувшись на подушки, и рассеянно перебирала пальцами бахрому шали. Время от времени она бросала на меня томные взгляды, а я каждый раз почтительнейшим образом опускал глаза. Думаю, она молчала из коварства, чтобы испытать меня. Наконец я собрался с духом.
– Сударыня, вы завязываете узелки? – произнес я дрожащим голосом.
Услышав столь интересный и остроумный вопрос, госпожа де Люрсе удивленно взглянула на меня. Хотя она уже знала, как я застенчив и дик, но даже ей трудно было поверить, что я не сумел сказать что-нибудь другое.
Не желая, однако, добивать меня окончательно, она, не ответив на мой вопрос, сказала:
– Пожалуй, все-таки напрасно вы остались здесь. Теперь мне уже представляется, что наша выдумка, показавшаяся нам такой удачной, не спасает положения.
– Почему же? Мне кажется, ничего плохого не случилось, – сказал я.
– Мы не заметили одного просчета, – ответила она, – и просчета ужасного. Вы слишком долго и горячо говорили со мной; боюсь, смысл этого разговора был всеми разгадан. Впредь следует быть осторожнее на людях.
– Полно, сударыня, – сказал я, – никто не мог ничего разгадать.
– Все равно, – сказала она, – люди сначала злословят, а уж потом начинают разбираться, был ли повод для злословия. Помнится, мы беседовали довольно долго, к тому же предмет разговора был таков, что вы не могли сохранить полного хладнокровия. Когда мужчина говорит, что влюблен, он старается всеми средствами выразить свои чувства, и даже если сердце его при этом молчит, глаза бывают слишком красноречивы. Я, например, наблюдала за вами и видела в ваших глазах больше огня, больше нежности, чем вы сами могли бы подумать. Это происходило помимо вашей воли, – собственно, не так уж сильно вы меня и любите, чтобы вам меняться в лице, – и тем не менее все эти чувства читались в вашем взоре. Боюсь, когда-нибудь вы станете большим обманщиком; я заранее оплакиваю женщин, которых вы захотите обольстить. Ваше лицо дышит правдой, все чувства выражаются на нем с такой силой, оно так открыто говорит о страсти, что трудно устоять, и я готова признаться, что… Но нет, – вдруг прервала она себя и добавила, как бы спохватившись: – Какой смысл, зачем говорить то, что я думаю?
– Говорите, сударыня, – сказал я нежно, – говорите и, если это возможно, сделайте меня достойным вашей любви.
– Моей любви! – воскликнула она. – Ах, Мелькур, любви-то я и боюсь; и если такова ваша цель, откажитесь от нее, умоляю вас. У меня есть веские причины ее бояться. Я не создана для этих бурь; все же, может быть, вы завладеете моим сердцем. Боже! – продолжала она печально. – Неужели я до сих пор избегла такого несчастия лишь для того, чтобы теперь испить полную чашу?
Эти слова госпожи де Люрсе и ее тон глубоко тронули меня; я был так взволнован, что не мог выговорить ни слова. Мы оба молчали; она вся отдалась безотрадным думам; она то взглядывала на меня с волнением, то поднимала глаза к небу, то снова нежно устремляла их на меня и отводила с видимым усилием. Она бурно вздыхала, и в смятении ее было столько искренности и беззащитности, так хороша она была в своей тревоге, внушала такое почтительное чувство, что, будь даже я к ней совершенно равнодушен, в эту минуту я непременно постарался бы заслужить ее любовь.
– Но почему же, – едва выговорил я сдавленным голосом, – вы считаете любовь ко мне таким ужасным несчастьем?
– И вы еще спрашиваете? – промолвила она. – Разве я не вижу, какая между нами пропасть? Сейчас вы говорите, что любите меня, и говорите, быть может, искренне. Но долго ли вы будете меня любить, не накажете ли меня потом за мое легковерие? Допустим, сейчас я вам нравлюсь, вы остановили на мне свой выбор. Но вы слишком молоды, чтобы привязаться к женщине надолго, и скоро дадите мне почувствовать, что изменились. Чем преданнее буду я, тем равнодушнее станете вы. А когда я попытаюсь вернуть вашу ускользающую любовь, вы увидите во мне не любящую женщину, а невыносимую, докучливую обузу. Вы начнете корить себя за те чувства, что когда-то питали ко мне, и если не предадите меня на всеобщее осмеяние, не оповестите всех и вся о моей слабости, то этим я буду обязана не вашему великодушию, а вашей боязни признаться, что когда-то вы любили меня, и тем самым выставить себя в смешном свете.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?