Читать книгу "Девятое ноября"

Колин Гувер
Девятое ноября

Леви.

У тебя прекрасный музыкальный вкус, и ты не умеешь обниматься.

Всегда оставайся собой.

Гербера – главный символ этой истории.

Флористы часто выбирают ее яркие соцветия в конце осени, чтобы добавить красок и тепла в холодные ноябрьские дни. На языке цветов гербера означает искренность, преданность и любовь, способную пройти испытание временем.

Герои романа обрывают невидимые лепестки судьбы, спрашивая себя: живы ли их чувства?

Суждено ли им быть вместе? Любит, не любит?

Хрупкий, но стойкий символ, который каждую осень дает один и тот же ответ:

«Любит».

Серия «Все твои совершенства. Главные романы Колин Гувер»

Colleen Hoover

NOVEMBER 9

Copyright © 2015 by Colleen Hoover

Credit shall be given to Atria Books, an Imprint of Simon & Schuster, LLC, as the original publisher

Перевод с английского Юлии Дымант

Cover design by Danielle Mazzella Di Bosco

В оформлении обложки использована фотография:

© vetre / Shutterstock.com / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация:

© Kailash Roy 2019 / Shutterstock.com / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

© Дымант Ю., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Девятое ноября
Год первый

 
Я прозрачен, как вода.
Блуждаю бесцельно.
Она якорь, тонущий в моем море.
 

Бентон Джеймс Кесслер

Фэллон

Интересно, какой получится звук, если запустить стаканом ему прямо в голову? Стекло толстое, башка у него крепкая – думаю, стукнет как следует. Наверное, еще и кровь потечет. Жаль, салфетки на столе тоненькие – много не впитают.

– Ну и вот… Честно говоря, даже сам немного в шоке.

Я молчу и только сильнее сжимаю стакан – надеюсь, мне хватит силы воли сдержаться.

– Фэллон? – Как бы осторожно отец ни подбирал слова, они все равно вонзаются в меня подобно кинжалам. – Скажешь что-нибудь?

Стучу трубочкой по кубику льда на дне стакана, представляя на месте этого кубика его голову.

– И что же мне сказать? – капризно бормочу я, словно мне не восемнадцать лет, а пять. – Поздравить тебя, что ли?

Откинувшись на спинку дивана, складываю руки на груди. Чем же вызвано раскаяние в его глазах: переживает, что расстроил меня, или, как обычно, отыгрывает роль? Пяти минут не прошло, а он уже актерствует, как на сцене, и мне приходится лицезреть этот спектакль.

Отец пристально на меня смотрит, барабаня пальцами по краю чашки. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Видимо, ждет, пока я сдамся и скажу ему то, что он так жаждет услышать. Только вот последние пару лет он не очень-то рвался со мной общаться и потому даже не подозревает, как сильно я изменилась.

Заметив, что его уловка не сработала, отец со вздохом опирается локтями о стол.

– Думал, ты за меня порадуешься.

В немом изумлении трясу головой.

– Порадуюсь? Серьезно?

Пожав плечами, он самодовольно ухмыляется, чем еще сильнее меня бесит.

– Я и представить не мог, что когда-нибудь вновь стану отцом.

У меня вырывается издевательский смешок.

– Не сказать, что от тебя много усилий требовалось. Всего-то и надо, чтобы твоя молоденькая подружка ноги раздвинула, – с некоторой горечью отвечаю я, стирая этими словами улыбку с его лица.

Отец откидывается на спинку сиденья и слегка наклоняет голову набок. Фирменное движение! Он всегда использует его во время съемок, если не уверен, какие эмоции лучше подойдут. «Изобрази глубокую задумчивость, и сойдет практически за что угодно: ты грустишь, ушла в себя, терзаешься угрызениями совести, полна сочувствия – все, что хочешь». Неужели он забыл, что всю жизнь учил меня актерскому мастерству, и этот наклон головы я освоила одним из первых?

– Считаешь, я недостоин называться отцом? – Судя по голосу, мой выпад его задел. – Кто же я тогда, по-твоему?

Очевидно, вопрос риторический. Продолжая тыкать соломинкой, я аккуратно подцепляю кусочек льда со дна стакана и отправляю себе в рот. Жую нарочито громко, демонстрируя полнейшее безразличие. Не ждет ведь он, в самом деле, что я отвечу! Для меня он перестал быть отцом с той самой ночи, когда прервалась моя актерская карьера, – мне было всего шестнадцать. Честно говоря, не сказать, что и до этого он так уж хорошо справлялся с ролью родителя – скорее изображал из себя наставника.

Отец проводит рукой по едва пробившимся волоскам на лбу – недавно сделал дорогущую операцию по пересадке.

– Зачем ты так? – Похоже, его начинает раздражать мое поведение. – Все еще злишься, что не пришел к тебе на выпускной? Я уже объяснял: у меня был очень плотный график.

– Нет, – спокойно возражаю я. – Ты не пришел, потому что я тебя не пригласила.

Он чуть не подпрыгивает на месте – явно не ожидал такое услышать.

– Почему?

– Пригласительных было всего четыре.

– И что? Я ведь твой отец. Какого черта ты меня не позвала?

– Ты бы все равно не пришел.

– Откуда тебе знать!

– Ты же не пришел.

Он закатывает глаза:

– Конечно, я не пришел, Фэллон! Меня не пригласили!

Тяжело вздыхаю:

– Ты невыносим. Понимаю теперь, почему мама от тебя ушла.

Отец слегка качает головой:

– Твоя мать ушла, потому что я переспал с ее лучшей подругой. Мой характер тут ни при чем.

Просто слов нет: он ни капли не раскаивается! С одной стороны, зла на него не хватает, а с другой – даже завидно. Жаль, мне не передалось побольше от отца, чем от мамы: он-то и не подозревает, как много у него недостатков, в то время как я о своих думаю днем и ночью.

– Кто заказывал рыбу?

Лучше момента не придумаешь!

Машу рукой, и официант ставит передо мной тарелку. Аппетит отшибло напрочь, так что я принимаюсь уныло ковырять вилкой рис.

– Постойте…

Подняв глаза на официанта, вижу, что обращался он не ко мне: взгляд прикован к отцу.

– Вы тот самый…

Господи, только не это!

Официант хлопает ладонью по столу, и я вздрагиваю.

– Точно! Вы Донован О'Нил! Играли Макса Эпкотта!

Отец застенчиво пожимает плечами, но я-то знаю: чем-чем, а скромностью он не страдает. Хотя сериал про Макса Эпкотта уже лет десять как закончился, отец все равно считает его лучшим в истории, и эта уверенность лишь подпитывается тем, что его до сих пор часто узнают. Можно подумать, люди никогда актеров вживую не видели! Мы вообще-то в Лос-Анджелесе – тут каждый второй в кино снимается!

По-прежнему ковыряюсь вилкой в тарелке, и тут официант просит сфотографировать его с отцом. Вздохнув, с досадой выбираюсь из-за стола. Официант сует мне телефон, но я, подняв руки, обхожу его стороной.

– Мне в туалет надо, – удаляясь, бормочу я. – Лучше сделайте селфи – он такое любит.

Срочно нужна передышка! Не знаю, зачем я вообще решила встретиться с отцом именно сегодня. Может, потому что уезжаю, и неизвестно, когда мы теперь в следующий раз увидимся? Нет, это не стоит таких мучений!

В туалете захожу в первую кабинку и, закрывшись, кладу на унитаз бумажное сиденье. Читала как-то исследование о микробах в общественных уборных: люди обычно проходят подальше, так как уверены, что первой кабинкой пользуются чаще. Именно поэтому я всегда выбираю именно ее. Нет, гермофобия у меня не всю жизнь – на гигиене я слегка помешалась, когда в шестнадцать лет угодила на два месяца в больницу.

После туалета мою руки не меньше минуты, не сводя с них взгляда. Постепенно я совершенствуюсь в искусстве избегать собственное отражение, хотя все равно, потянувшись за полотенцем, краешком глаза вижу себя в зеркале. Каждый раз одно и то же – никак не привыкну к этому зрелищу.

Провожу рукой по шрамам, покрывающим всю левую половину лица. Они идут через губы к шее, скрываясь за воротником рубашки. Под одеждой не видно, но в шрамах у меня и вся левая сторона тела до самой талии. Пробегаюсь пальцами по коже, которая теперь больше походит на сморщенную обивку кресла. Шрамы – постоянное напоминание о том пожаре. Это не ночной кошмар, это случилось на самом деле, и сколько бы я ни щипала себя за руку, проснуться не выйдет.

После пожара я несколько месяцев провела в бинтах и не могла прикоснуться к собственной коже. Теперь ожоги прошли, остались шрамы, и я постоянно их трогаю – не могу остановиться. На ощупь они как бархат. На вид же вызывают отвращение, и, казалось бы, трогать их должно быть так же неприятно, но мне, на удивление, нравится. Задумавшись, я частенько провожу пальцами по местам ожогов, тщательно прощупывая все неровности на коже, и, только опомнившись, отнимаю руку: эти шрамы сломали мне жизнь, и я, по идее, должна ненавидеть все, что с ними связано.

Другое дело – как они выглядят. Словно все мои недостатки выделили розовым маркером и выставили на всеобщее обозрение. Как бы я ни старалась спрятать их за волосами и одеждой, они никуда не денутся – останутся со мной навсегда постоянным напоминанием о той ночи, что уничтожила во мне все лучшее.

Я не из тех, кто циклится на важных датах, но утром первым делом подумала о том, какой сегодня день. Возможно, причина в том, что вчера перед сном эта мысль не давала мне покоя. Ровно два года назад дом отца сгорел, а сама я чуть не погибла. Может, именно поэтому мне и хотелось сегодня с ним встретиться: вдруг он вспомнит, скажет что-то в утешение?.. После случившегося отец, разумеется, рассыпа́лся в извинениях, но разве можно простить, что он про меня забыл?

Обычно я оставалась у отца не чаще раза в неделю и в тот день написала, что переночую у него. Казалось бы, когда начался пожар, он должен был сразу побежать за мной: разбудить, спасти. Однако отец этого не сделал. Хуже того – он про меня забыл. Никто и не подозревал, что я в доме, пока пожарные не услышали мои крики из окна второго этажа. Знаю, он страшно винит себя за случившееся: первые несколько недель только и делал, что просил прощения. Однако со временем отец стал все реже появляться и звонить, поток извинений тоже иссяк, а вот обида до сих пор меня подтачивает, как бы ни хотелось обо всем забыть. Я стараюсь думать о том, что пожар был несчастным случаем, а мне повезло выжить, но злость моментально вскипает, стоит только посмотреть на свое отражение в зеркале. Более того, она буквально душит меня всякий раз, как я ловлю на себе посторонние взгляды.

В туалет заходит какая-то женщина и, увидев меня, сразу отводит глаза и идет в последнюю кабинку.

Надо было выбирать первую, дамочка.

Еще раз оглядываю свое отражение. Раньше я стриглась довольно коротко, но за последние пару лет волосы сильно отросли. Точнее, мне пришлось их отрастить. Теперь длинные темные пряди закрывают почти всю левую половину лица. Поправляю задравшийся рукав и поднимаю воротник, чтобы спрятать шею, – так шрамов практически не видно, и я даже могу без содрогания смотреть на лицо в зеркале. Раньше я считала себя красивой, а сейчас стараюсь спрятаться за волосами и одеждой.

Услышав звук смывного бачка, бросаюсь к двери, пока та женщина не вышла. Я прилагаю максимум усилий к тому, чтобы не пересекаться с людьми. Нет, не страшно, если они будут пялиться на мои ожоги. Я избегаю людей как раз потому, что они этого не делают. Заметив меня, все стараются тут же отвести взгляд – не хотят показаться грубыми или невежливыми. А как бы хотелось, чтобы хоть раз кто-то посмотрел мне прямо в глаза! Уже и не помню, каково это. Горько признавать, но мне не хватает внимания, к которому в свое время я так привыкла.

Возвращаюсь к нашему столу – отец по-прежнему на месте. Вот досада! Я-то надеялась, пока буду в туалете, его куда-нибудь срочно вызовут. От мысли о том, насколько неприятно мне общество отца, становится грустно, и я хмурюсь. Однако тут мое внимание привлекает человек за соседним столиком. Учитывая, что люди избегают встречаться со мной взглядом, обычно я их не замечаю, а этот парень смотрит на меня в упор, и в глазах читается живой интерес.

В голове тут же проскакивает мысль: эх, встретился бы ты мне два года назад! Я часто так думаю, когда вижу привлекательных мужчин, а этот весьма хорош собой. Он не походит на типичных обитателей Голливуда, точно под копирку списанных с одного шаблона. Напротив, этот парень – их полная противоположность. У тех щетина всегда ровная, буквально выверенная по линеечке, а у него торчит клоками, словно он всю ночь работал и действительно не успел побриться. Волосы взъерошены, но ни следа геля: он не из тех, кто делает себе укладку а-ля «только что встал с постели». Темно-каштановые пряди беспорядочно падают на лоб. Можно подумать, он проспал важную встречу и так спешил, что даже не потрудился заглянуть в зеркало.

Такой неряшливый вид вроде бы должен отталкивать, однако в том и странность: судя по всему, ему абсолютно наплевать на свою внешность, и это делает его безумно привлекательным. Вполне возможно, сказываются побочки моей маниакальной чистоплотности. Вероятно, в глубине души мне ужасно хочется тоже на все плюнуть, и теперь я приняла чувство зависти за увлечение. Или вот еще один вариант: этот парень кажется мне симпатичным, потому что за последние два года он единственный, кто не отвел глаза, как только я заметила на себе его взгляд.

Приближаясь к его столику, я все никак не могу решить, что лучше: пройти быстрее, чтобы избавиться от его внимания, или, наоборот, замедлить шаг и насладиться им в полной мере. Подойдя ближе, я краем глаза замечаю какое-то движение, и внезапно мне становится некомфортно от его взгляда: чувствую, как краснею, по коже бегут мурашки. Опускаю голову, и волосы падают мне на лицо – всячески стараюсь закрыться от незнакомца. Не знаю, почему мне вдруг стало так неуютно. Всего пару минут назад я думала о том, как соскучилась по вниманию, а теперь, заполучив его, хочу одного – чтобы этот парень поскорее отвернулся.

Бросаю напоследок еще один взгляд. Он что, улыбается? Мне? Наверняка шрамы заметил – других объяснений быть не может.

Откуда вообще такие мысли! Я же никогда такой не была! Моя самооценка сгорела в том пожаре, и, как бы я ни старалась ее восстановить, сложно поверить, что хоть кто-то сочтет тебя привлекательной, когда сама на себя в зеркало взглянуть боишься.

– Никогда не надоедает, – заявляет отец, стоит мне присесть.

Поднимаю на него глаза – чуть не забыла, что он вообще здесь.

– Ты о чем?

Отец указывает вилкой в сторону официанта.

– О поклонниках. – Он продолжает с набитым ртом: – Так что ты хотела обсудить?

– С чего ты взял, что я хотела поговорить о чем-то конкретном?

Он обводит рукой стол:

– Ты позвала меня пообедать. Очевидно, собираешься сообщить нечто важное.

Да-а-а, жаль, что наши отношения свелись к такому: дочь не может пригласить отца на обед, чтобы просто повидаться.

– Я переезжаю в Нью-Йорк. Завтра. Точнее, вылет сегодня ночью, а на месте буду только десятого ноября.

Прикрыв рот салфеткой, отец откашливается. По крайней мере, мне так кажется – не подавился же он от моих слов.

– В Нью-Йорк? – выдавливает он. И… начинает хохотать.

Да, прямо хохотать! Можно подумать, я сказала что-то смешное. Спокойствие, Фэллон! Твой отец козел, ничего нового.

– Чего ради? Что ты там забыла? Почему именно Нью-Йорк? – Пытаясь переварить информацию, он засыпает меня вопросами. – Только не говори, что познакомилась с кем-то в Интернете.

Пульс зашкаливает. Хотя бы вид сделал, что поддерживает меня!

– Хочу сменить обстановку. Может, попробуюсь на Бродвее.

В семь лет отец повел меня на Бродвей смотреть «Кошек». Я тогда впервые оказалась в Нью-Йорке, и эта поездка стала одной из самых запоминающихся. И если раньше отец все время навязывал мне актерскую карьеру, то, увидев мюзикл вживую, я поняла, что должна стать актрисой. Устроиться в театр шансов не было – отец признавал исключительно кинематограф. Теперь я уже два года ничем не занимаюсь. Не знаю, хватит ли мне духа пойти на прослушивание в ближайшее время, однако решение переехать в Нью-Йорк – один из самых смелых моих шагов с момента пожара.

Сделав глоток, отец со вздохом опускает стакан на стол.

– Фэллон, я все понимаю – ты скучаешь по съемкам. Однако не пора ли тебе найти другое занятие?

Плевать, почему он так говорит! Плевать, что он сейчас на меня целую бочку дерьма вывалил! Всю жизнь отец только и делал, что помыкал мной. После пожара его энтузиазм заметно поугас. Я не идиотка и все вижу: он считает, у меня нет шансов остаться актрисой. Откровенно говоря, отец прав: все-таки внешность в Голливуде главное. Именно поэтому я и переезжаю в Нью-Йорк. Если уж продолжать актерскую карьеру, то в театре мне еще хоть что-то светит.

И все же мог бы не так явно выражать неодобрение. Мама вот в восторг пришла, когда я сказала ей о переезде. Окончив школу, я живу у Эмбер и почти не выхожу из дома. И хотя мама расстроилась, что мы будем так далеко друг от друга, она рада, что я наконец решилась покинуть не только квартиру, но и штат Калифорния – конец жизни отшельника. Жаль, отец не понимает, насколько это важный для меня шаг.

– А как же работа? Ты вроде аудиокниги озвучивала.

– Работа никуда не денется. Для записи книг нужна лишь студия, а в Нью-Йорке их хватает.

Он закатывает глаза.

– К сожалению.

– Чем плохи аудиокниги?

Отец смотрит на меня с недоверием.

– Начать с того, что аудиокниги – удел никчемных бездарностей. Ты способна на большее, черт возьми! Поступи в колледж, в конце концов.

Сердце на мгновение замирает. А я-то думала, ниже падать некуда!

Перестав жевать, отец поднимает на меня глаза, и тут до него доходит смысл сказанного. Он быстро вытирает рот салфеткой и тычет в меня указательным пальцем:

– Ты прекрасно знаешь, что я не это имел в виду! Речь не о том, что ты скатилась до аудиокниг. Я всего лишь хотел сказать, что тебе стоит найти более подобающее занятие, раз уж сниматься возможности нет. Озвучкой много не заработаешь, да и на Бродвее деньги не водятся.

«Бродвей» он произносит так, словно это ругательство.

– К твоему сведению, многие состоявшиеся актеры занимаются озвучкой аудиокниг, не говоря уже о звездах, которые и сейчас выступают на Бродвее. Перечислить?

Отец качает головой, уступая мне, хотя я вижу, что он не согласен. Просто ему неловко, что так грубо высказался о моем занятии – единственном, где я еще могу найти приложение своему актерскому таланту. Запрокинув голову, он высасывает из бокала последние капли.

– Воды, – требует он и трясет пустым стаканом, подзывая официанта.

Я вновь принимаюсь ковыряться в тарелке: рыба уже остыла. Доедал бы он уже быстрее – а то я тут долго не продержусь. Единственное облегчение – завтра я буду на другом конце страны, пусть даже ради этого придется променять солнце на снег.

– Не планируй ничего на середину января, – переводит разговор отец. – Прилетишь на недельку в Лос-Анджелес.

– А что в январе?

– Твой старик женится.

Хватаюсь за шею и сижу, уставившись на собственные коленки.

– Пристрелите меня.

Тут же чувствую легкий укол совести: необязательно было это вслух говорить.

– Фэллон, вы ведь даже не знакомы. Как знать, может, она тебе и понравится.

– Я и без знакомства знаю, что мы не сойдемся. Нашла за кого замуж выйти.

Хоть я и пытаюсь прикрыться сарказмом, думаю, отец понимает, что именно так я и думаю.

– Если ты вдруг забыла, твоя мать тоже за меня вышла, а с ней ты общий язык легко нашла, – возражает он.

Ну что ж, уел.

– Туше́! Могу только добавить, что на моей памяти это пятая женщина, которой ты делаешь предложение.

– И всего лишь третья, которая станет моей женой, – уточняет он.

Я наконец решаюсь съесть кусочек рыбы.

– Из-за тебя мне вообще всех мужиков хочется посылать куда подальше, – бормочу я с набитым ртом.

Отец смеется:

– В этом ты, похоже, делаешь успехи. Помнится, ты всего один раз на свидание ходила, и то больше двух лет назад.

С трудом проглатываю. Серьезно? Где я была, когда раздавали нормальных отцов? Почему мне достался конченый ублюдок? Он столько раз сел в лужу за последний час, я бы на его месте уже со стыда сгорела. Впрочем, он понятия не имеет, какой сегодня день, – иначе осторожнее подбирал бы выражения.

Отец хмурится – видимо, размышляет, как сгладить неловкость. Конечно, он не хотел меня оскорбить или унизить. Я это понимаю, но удержаться от ответного удара не могу. Наклонившись через стол, убираю волосы за ухо, чтобы открыть шрамы, и, глядя ему прямо в глаза, говорю:

– Знаешь, папочка, с тех пор как со мной случилось вот это, я не пользуюсь большой популярностью у парней.

Моментально жалею о своих словах. Зачем я опускаюсь до его уровня! Он ведь того не стоит!

Отец бросает взгляд на мое лицо и тут же опускает глаза. Видно, что он раскаивается. Может, стоит быть с ним помягче? Только прежде чем я успеваю что-то сказать, парень за соседним столиком встает, и все мое внимание переключается на него. Безуспешно пытаюсь закрыть лицо волосами, но поздно – он уже обернулся и все с той же улыбочкой смотрит прямо на меня. На этот раз я не отвожу взгляд. Не отрывая от меня глаз, он подходит к нашему столику и внезапно втискивается на диван рядом со мной.

Да что он такое творит?

– Прости, что опоздал, детка. – Он обнимает меня одной рукой за плечи.

Детка? Неизвестно кто обнял меня и назвал деткой? Что все это значит?

Кошусь на отца – вдруг это его рук дело? Однако у него на лице написано, пожалуй, еще большее замешательство. Напрягаюсь всем телом, а губы незнакомца вдруг прижимаются к моему виску.

– Жуткие пробки, – бормочет он.

Меня только что поцеловали, а я даже не знаю, кто это! Какого черта!

Парень тем временем через стол протягивает руку отцу:

– Меня Бен зовут. Бентон Джеймс Кесслер. Я парень вашей дочери.

Парень вашей… чего-о-о-о?

Отец пожимает ему руку. Осознав, что сижу с раскрытым ртом, тут же захлопываю его: чего доброго, отец заметит и догадается, что я знать не знаю этого Бентона, или как там его. Или парень этот еще возомнит, будто я опомниться не могу от оказанного мне внимания. Челюсть у меня отпала только потому, что… ну… потому что он, очевидно, псих.

Бентон откидывается на спинку дивана и подмигивает мне, а затем, наклонившись поближе, с улыбкой шепчет на ухо:

– Подыграй мне.

Подыграть? Ему на курсах актерского мастерства такое задание дали?

И тут до меня доходит: он слышал наш разговор и решил прикинуться моим парнем, чтобы поставить отца на место. А мне, пожалуй, нравится мой новый фейковый парень! Осознав, что он хочет поиздеваться над отцом, я широко ему улыбаюсь:

– Думала, ты не успеешь. – Прильнув к Бену, поворачиваюсь лицом к отцу.

– Детка, ты же знаешь – я ужасно хотел познакомиться с твоим отцом. Вы так редко видитесь. Никакие пробки меня не остановят, раз выдалась такая возможность.

Я бросаю благодарный взгляд на своего фейкового парня за этот подкол. Видать, его папаша такой же козел – поэтому он прекрасно знает, что сказать.

– Простите, не расслышал ваше имя. Напомните? – говорит Бен, поворачиваясь к отцу – которому он явно сразу не понравился. Вот и прекрасно!

– Донован О'Нил. Наверняка вы меня знаете, я играл в сериале…

– Нет, – перебивает его Бен, одновременно подмигивая мне, – сериалы я не смотрю, зато Фэллон много о вас рассказывала. – Ущипнув меня за подбородок, он вновь поворачивается к отцу. – Кстати, раз уж речь зашла о нашей девочке, как вам ее задумка с переездом в Нью-Йорк? – Бен слегка хмурится и переводит взгляд обратно на меня. – Жаль, конечно, что моя птичка улетает на другой конец страны, но чего не сделаешь ради мечты! Лично посажу ее в самолет.

Птичка? Слащавее ничего не придумал? Его счастье, что он все-таки не мой парень, а то бы уже давно получил за такое!

Отец откашливается – явно чувствует себя не в своей тарелке.

– В восемнадцать лет девушки о многом мечтают, но уж точно не о Бродвее. Особенно учитывая, каких высот ей уже удалось достичь. По мне, так Бродвей – это шаг назад.

Бен устраивается поудобнее. От него хорошо пахнет. По крайней мере, мне так кажется. Давно не общалась с парнями – может, они все так пахнут.

– Тогда хорошо, что ей уже восемнадцать, – отвечает Бен. – В этом возрасте мнение родителей уже ни на что не влияет.

Он, конечно, притворяется, однако еще никто в жизни так за меня не заступался. Черт возьми, даже дыхание перехватило!

– Это мнение не родителя, а профессионала, который хорошо ориентируется в своей области, – возражает отец. – Я очень давно работаю в этой сфере и вижу, кому есть смысл продолжать, а кому пора откланяться.

Резко поворачиваюсь к отцу, но Бен только крепче сжимает мне плечи.

– Откланяться? Вы во всеуслышание заявляете, что вашей дочери надо сдаться?

Отец закатывает глаза и, скрестив руки на груди, с неприязнью смотрит на Бена. Тот, убрав руку с моего плеча, в точности повторяет все его жесты и устремляет на него яростный взгляд.

Господи, даже не по себе немного. Но как же классно! Никогда еще отца таким не видела: чтобы прямо вот так, с первой секунды, он невзлюбил человека.

– Послушай, Бен… – с неприязнью в голосе начинает он. – Ты явно пудришь Фэллон мозги и поешь все эти песенки про мечту с одной целью – чтобы было с кем переспать, если вдруг занесет на восточное побережье.

Господи, он это серьезно сейчас про меня говорит? Поверить не могу!

– Дочь у меня умная. И очень сильная. Фэллон прекрасно понимает – от карьеры, которой она посвятила всю жизнь, придется отказаться, потому что теперь она…

Отец обрывается на полуслове – по лицу видно, что жалеет о сказанном. Тем не менее я прекрасно знаю, какая именно фраза едва не сорвалась у него с языка, – последние два года он всячески ее избегал.

Всего пару лет назад мне прочили блестящую актерскую карьеру, однако сразу после пожара, лишившего меня внешней красоты, студия расторгла контракт. По его вине я едва не погибла, а его, вероятно, угнетает тот факт, что он больше не отец молодой успешной актрисы. С тех пор мы ни разу на заговаривали о возможных съемках. Собственно, мы вообще больше не разговариваем. Полтора года он день и ночь проводил со мной на киноплощадке, а теперь мы видимся от силы раз в месяц.

Нет уж, черт возьми! Пусть договаривает! Я два года жду, когда он наконец прямо скажет, что с моей актерской карьерой покончено именно из-за того, как я теперь выгляжу. Каждый раз это только подразумевается: мы принимаем как данность тот факт, что я больше не снимаюсь, однако не говорим о том почему. Раз уж сам начал, пусть найдет в себе смелость признать, что пожар разрушил и наши с ним отношения. Единственное, на что он способен, – быть моим наставником и агентом. Роль отца ему не дается.

Прищурившись, заглядываю ему прямо в глаза:

– Закончи фразу, пожалуйста.

Отец трясет головой, но я, приподняв бровь, по-прежнему жду ответа.

– Ты правда этого хочешь? Сейчас? – Он косится на Бена в надежде, что мой «парень» спасет ситуацию.

– Да, хочу.

Закрыв глаза, отец тяжело вздыхает и, подавшись вперед, опирается локтями о стол.

– Фэллон, ты же знаешь, что для меня ты всегда останешься красавицей. Не надо передергивать. У киностудий стандарты красоты повыше моих, и вариант у нас всего один – смириться. Думал, это уже пройденный этап, – добавляет он, бросив взгляд в сторону Бена.

Прикусываю язык, чтобы опять не ляпнуть ничего, о чем потом пожалею. Я знаю правду. Сразу поняла, что все кончено – еще когда в первый раз увидела себя в зеркале в больнице. Только вот не готова была к тому, что собственный отец посоветует отказаться от своей мечты.

– Ого! – едва слышно бормочет Бен. – Вот это да… – Он с отвращением качает головой. – Вы же ее отец!

Я знаю, что все это игра, однако со стороны может показаться, что презрение на его лице вполне искреннее.

– Вот именно! Я отец и, в отличие от ее матери, не собираюсь вешать ей лапшу на уши, лишь бы порадовать. И в Нью-Йорке, и в Лос-Анджелесе тысячи девчонок, мечтающих о том же, что и Фэллон. Все они безумно одаренные и невероятно красивые. Я считаю, что Фэллон талантливее их всех, вместе взятых, и она это знает, но надо реально смотреть на вещи. Мечты есть у всех, а вот у Фэллон, к сожалению, больше нет возможности воплотить свою. Пора бы смириться с этим и не выкидывать деньги на бессмысленный переезд, который ей ничем не поможет.

Закрываю глаза. Все, кто говорит, что правду слушать больно, неисправимые оптимисты. Это не просто боль, а крайне изощренная пытка.

– Вот это да… Потрясающе… – поражается Бен.

– Спустись с небес на землю, – парирует отец.

Открыв глаза, я слегка толкаю Бена в бок, показывая, что хочу уйти – с меня хватит, а он лишь сжимает под столом мою коленку в знак того, что надо подождать. От его прикосновения нога напрягается, и мне уже сложно разобраться в собственных эмоциях. Я ужасно зла на отца, просто в бешенстве, и тем не менее чувствую облегчение от того, что за меня без всякой на то причины вступился незнакомец. Я готова кричать, улыбаться и плакать одновременно. А больше всего мне хочется есть. Черт, ну почему рыба уже остыла!

Стараюсь расслабить ногу, чтобы Бен не заметил моего напряжения, но это сложно – ко мне уже давно никто не прикасался. Честно говоря, ощущения странные.

– Мистер О'Нил, позвольте задать вам вопрос, – начинает Бен. – У Джонни Кэша была волчья пасть?

Отец молчит. Я тоже в недоумении: надеюсь, он не просто так вдруг перевел разговор на исполнителей кантри-музыки. Отец смотрит на Бена так, словно тот спятил.

– Какое отношение это имеет к нашему разговору?

– Прямое. И нет, волчьей пасти у него не было. А вот у актера, который играл Кэша в фильме «Переступить черту», весьма заметный шрам на губе. И тем не менее за эту роль Хоакина Феникса номинировали на «Оскар».

Я наконец понимаю, к чему он клонит, и сердце начинает биться чаще.

– Как насчет Иди Амина? – продолжает Бен.

Отец вновь закатывает глаза – ему этот спектакль уже надоел.

– Ну и?

– У него не было амблиопии. Зато она есть у Фореста Уитакера – обладателя премии «Оскар» за роль Амина.

Пожалуй, на моей памяти отца впервые поставили на место. Пускай мне и не нравится весь этот разговор, ради такого я готова потерпеть.

– Мои поздравления, – бросает отец. Он абсолютно не впечатлен. – Ты назвал двух успешных актеров из миллиона неудачников.

Как бы я ни старалась, довольно сложно не принимать его слова на свой счет. Теперь этот разговор уже превратился в схватку между отцом и Беном, однако больно осознавать, что ему важнее выиграть спор с незнакомцем, чем поддержать собственную дочь.

– Если ваша дочь так талантлива, как вы утверждаете, может, лучше позволить ей идти за мечтой? Зачем отговаривать? Почему она должна смотреть на мир так же, как и вы?

Отец напрягается.

– И как же, по-вашему, я смотрю на мир, мистер Кесслер?

По-прежнему не отрывая взгляда от отца, Бен откидывается на спинку дивана.