Текст книги "Вадим Козин: незабытое танго"

Мой Магадан и то, что было…

♦ Анатолий Костырин[30]30
  Основатель фонда памяти В. Козина во Владимире.


[Закрыть]:

Оставляя подробности своей биографии, скажу лишь: к 35 годам, приобретя три «кормящие» специальности на жизнь, я отправился в Магадан. Оформился электриком в областной типографии; позже окончу энергетический факультет политехнического института и буду работать инженером отдела энергоуправления. Работа в издательско-печатном производстве сыграла самую значительную роль в моей жизни и в моих новых увлечениях (чтение и сбор редких изданий). Умение играть на гармошке еще в юные годы не забылось до дней сегодняшних.

Помню, году в 1990-м в Магаданской филармонии – в концертном зале театра в числе других гармонистов я выступал с Заволокиными – пел «Андрюшу». Когда пришел к Козину, рассказал ему про свое выступление: он, оказывается, видел это по местному телевидению, спросил: «А почему же ты не спел мою песню?» – «Не посмел», – ответил я.

В. Козин, А. Костырин. Магадан, 1984

Однажды, в 1975 году, в только что отпечатанном номере местной газеты прочитал:

«…в филармонии продаются абонементы на концерты Вадима Козина…»

С особой признательностью вспоминаю годы работы в Магаданской областной типографии, где издавалась пресса, печатались газеты, журналы, художественная, научная, тематическая литература; много интересных книг можно было прочитать «на выходе» из-под печатного станка.

Прочитав объявление о концертах Вадима Козина, я поинтересовался у коллег – старожилов Магадана: кто такой Козин. Коллега, – как я понял, почитатель старой эстрады – коротко рассказал, что это певец из плеяды знаменитых Л. Утесова, Л. Руслановой, К. Шульженко, И. Козловского, С. Лемешева и др.; некоторые из них (К. Шульженко, И. Козловский) до последних дней переписывались с Козиным, посылали свои фотографии, обменивались поздравлениями. Сослан в Магадан по каким-то делам после окончания войны. Но не сразу прибыл в пункт назначения по причине прозаической по форме и интригующей по содержанию. Начальство пересыльного лагерного пункта города-порта Ванино не хотело этапировать знаменитого певца дальше в Магадан, всячески задерживали, желая иметь в своем распоряжении артиста высокого уровня. Тогда Магаданское управление лагерей делегировало свою сотрудницу в порт Ванино и, также заинтересованное в пополнении артистического контингента в столице Колымы, на законных основаниях водворило Вадима Козина на назначенное место отбывания срока, а потом, как скажет сам маэстро, «…и ничуть не жалею, не сетую, что второю он (Магадан. – А. К.) родиной сделался в жизни моей…». У коллеги я спросил также, как найти какие-то магнитофонные записи (грампластинки довоенных лет найти в Магадане было по меньшей мере нереально) В. Козина. «Очень просто, – ответил он. – Купи чистую магнитофонную бобину, прийди к нему вечером в гости, предварительно договорившись по телефону, и он в процессе приема гостей (без которых не обходится ни один вечер в квартире Козина) запишет “на память” под свой аккомпанемент несколько песен и романсов».

Анфиса Костырина, Вадим Козин

Подавив в себе робость и сомнения в том, что Знаменитость может не принять так вот просто меня, незнакомого человека, я решился сделать так, как напутствовал меня мой коллега. А произошло это уже в 1981 году, когда и из скудной прессы, и после услышанного певческого голоса Козина по местному радио было получено достаточно информации о певце. «Кто там?» – раздался звонкий голос за дверью после моего нажатия на кнопку звонка. Услышав имя, отчество, открыл дверь невысокий, лысоватый, крепкий старичок, предупредил: «Не разувайтесь – у меня не еврейская синагога». Я, признаться, не знал, что такое «синагога», но всё исполнил так, как предписывал хозяин. В тесной однокомнатной «хрущевке» уже было двое гостей из местных жителей – мужчина и женщина; они то ли покидали совсем Магадан, то ли уезжали в отпуск на «Большую землю», – пришла к маэстро с такой же просьбой, как и я: в качестве северного сувенира записать на магнитофонную ленту несколько музыкальных произведений.

Пока Вадим Алексеевич настраивал аппаратуру – старый большой магнитофон, прилаживая микрофон, я успел окинуть взглядом жилье некогда известного певца и перекинуться несколькими словами с незнакомыми мне гостями. Квартира, конечно, была, по моему разумению, даже по тому времени (в середине 60-х годов предоставлена однокомнатная «хрущевка»), ужасно тесной: в так называемом зале располагались два стола (один – для бесед и угощения гостей), кровать, небольшая мягкая скамеечка, покрытая пледовой материей; на нее хозяин ставил два блюдца для кормления своих тоже постаревших питомцев – кошек Мосика и Чуньки. Книжные полки у стен с трех сторон до самого потолка отнимали изрядную часть пространства комнаты. Полки забиты книгами, журналами, альбомами, связками писем (для писем – покажет после В. А., под кроватью стоял деревянный короб, где хранились связки писем за прошлые – 40-70-е годы).

Анатолий Костырин, Валентина Фролова (бухгалтер Магаданского областного театра), Вадим Козин. 1993

У одной стены пианино, на нем и над ним – книги. Кухня также загромождена до предела, по большей части предметами ближе к творческой деятельности: магнитофонными бобинами с записями и без, полками книг; небольшой холодильник, электрическая плита, подвесной шкаф для кухонной утвари, под шкафом большое количество пустых бутылок из-под молока, кефира. В общем, в кухне можно находиться только одному человеку, скажем, приготовить пищу, но не обедать; для этого нужно пойти в комнату к столу.

Описывая главную комнату (гостевая, она же спальня, в ней же отведено «местожительство» для кошек), я забыл, что она же и «концертный зал», и «студия звукозаписи», поскольку присутствовали все атрибуты, отвечающие требованиям этих названий: пианино, за которым много лет Вадим Алексеевич ублажал своих и приезжих именитых и местных гостей из числа почитателей таланта; три катушечных магнитофона, а в последние три-четыре года жизни и четвертый – кассетный магнитофон был подарен мной как наиболее компактный и удобный при пользовании как для прослушивания, так и для звукозаписи. В этой же комнате рядом с пианино находилась довольно высокая кипа газет в подшивках XIX – начала дореволюционного XX века; не раз напрашивался вопрос: как умудрялся Вадим Козин возить за собой этот «реликт», по сути, из Ленинграда в Москву, а потом уже в качестве ЗК – из Москвы в Магадан? Думаю, что сопровождавшие лагерные начальники все-таки благоволили по сути народному певцу – множество книг в библиотеке В. Козина также было привезено с «материка».

С Мостом и Чунькой

После многих ворчаний по поводу старой аппаратуры Вадим Алексеевич напел благополучно две 150-метровые бобины, одна из которых – с дарственной надписью на коробке бобины для меня и моей матери. Я не верил от счастья своим ушам и глазам: это тот самый певец, песни которого слышал только от матери! – с не совсем правильной мелодией, с далеко не полным текстом. Теперь же, прослушав малую толику песен и романсов в оригинале, понял, почему эти произведения так глубоко западали в души простых людей; такого чудесного голоса я не слышал никогда. Вадим Алексеевич пел для записи так, как будто видел перед собой не микрофон и клавиши пианино, а слушателей большого концертного зала, каждый раз называя авторов музыки и слов исполняемого произведения. Для меня, увидевшего впервые большого артиста в домашней обстановке с присутствием незнакомых людей, восхищало все, что обращало на себя внимание: правильная литературная речь, беззлобная реакция на примитивную подсказку мужчины, как правильнее было бы записывать на магнитофон: «Вы заведите свою студию и записывайте как вам захочется», тут же переключение на своего питомца – Мосика, словно ища поддержки: «Ну что ты, мой золотой, кушанькать хочешь? Сейчас папенька тебя покормит», и уже нам: «Они все понимают. Я с ними разговариваю, как с детьми. Вот вы посмотрите, как он кушает, – как человек». В самом деле, Мосик не подвел хозяина – деловито, аккуратно подцепляя кусочки отваренной рыбы, с блюдечка подносил ко рту и ел. Позже я убедился в том, что животные – кошки составляли часть жизни певца и человека; о них он заботился, кормил, лечил их (вызывал ветврача), очень переживал, когда приходилось оставлять на чье-то попечение во время длительных гастролей по городам и весям большой страны.

Уходя от Вадима Алексеевича в тот знаменательный для меня вечер, поблагодарив за бесценный сувенир, я предложил свою помощь в быту как специалиста-электрика. Предложение с благодарностью было принято, мне было обещано (поскольку я интересовался театром, артистами, а к Козину было настоящее паломничество и местных, и приезжих артистов) приглашать меня по возможности на посиделки. В дальнейшем так и случилось. Я экстренно обзавелся фотоаппаратурой и каждый раз, когда Вадим Алексеевич удостаивал меня чести присутствовать на встречах с «именитыми», фиксировал сюжеты на фотопленку. Оторванный навсегда от своих родственников, друзей, от родного Ленинграда, В. А. Козин, будучи уже пенсионером со стажем, не переставая получать письма отовсюду, в том числе от бывших фронтовиков и тружеников тыла; все они тепло и с благодарностью писали о том, как помогал им выживать голос Козина в песнях воочию, в грампластинках или по радио. Такие письма приходили до самой смерти певца, хотя и реже, потому как время неумолимо все сокращало число как участников эпохи 30-40-х годов, так и ее свидетелей. Мне позволял читать иногда письма своих поклонников Вадим Алексеевич; удивительно то, что уже в недеятельном артисте, в старом человеке они видели того, кто может повлиять на сильных мира сего, чтобы избавить общество от несправедливости, от негативов, от которых стонут простые люди и по сей день.

К сожалению, несмотря на то что Козин, будучи в деятельном возрасте, как и многие артисты его эпохи, вложил немалую лепту и в культурное наследие, и в Победу в войне 1941–1945 годов, выступая перед бойцами фронта, перед тружениками тыла, – картина сегодняшнего дня такова, что кумиры тех людей, которые верили им – кумирам, взывали к ним, боготворили их, – вычеркнуты из памяти народа. На мой взгляд, 80-е – годы так называемой «перестройки» – можно сравнить с хрущевской «оттепелью» для многих артистов: одних «вспомнили» уже посмертно, как без вины виноватых, других, еще живущих, «открыли» вновь. К чести многих поклонников творчества Вадима Козина, в том числе и из влиятельных структур, они смогли добиться аж трех дисков-гигантов музыкальных записей песен романсов в исполнении В. Козина довоенного периода.

Один из самых активных поклонников – Михаил Иванович Мангушев из Ростова-на-Дону – прислал мне в Магадан первую грампластинку, изданную фирмой «Мелодия» в 1985 году, с надписью на конверте: «Дорогие Анатолий Николаевич и Анфиса Егоровна! (жена. – А. К.) Вот та пластинка, за издание которой автор данных строк воевал с Министерством культуры СССР и фирмой «Мелодия» более десяти лет. Наконец эта своеобразная «Китайская стена» преодолена на радость людям. Хочу верить, что она ее доставит и Вам. С наилучшими пожеланиями Ваш М. И. подпись (М. Мангушев). 10.09.1985. г. Ростов-Дон».

Конечно, «войной» Михаил Иванович (ветеран трех реальных войн, полковник в отставке) назвал борьбу за Козина, Петра Лещенко, Изабеллу Юрьеву, Константина Сокольского, Юрия Морфесси и др. чисто символически, но и в 60-е, и в 70-е, и в 80-е годы обращения бывших фронтовиков, просто граждан СССР с просьбами выпустить пластинки, присвоить звание, улучшить бытовые условия жизни певца носили массовый характер. «Грешен» был этим и я. Просил не о званиях, но вернуть признание довоенного творческого наследия и издать так называемый магаданский цикл музыкальных произведений певца. Как уже говорилось, благодаря общим инициативам в том числе и работников фирмы «Мелодия», три пластинки, на которых было переиздано 45 песен и ресурсов, напетых в 30-40-е годы. Творчество же магаданского периода жизни Козина осталось лишь в дарственных записях на магнитофонных лентах любителей-коллекционеров и, возможно, какая-то часть в музыкальном архиве Магаданской радиостудии.

В аннотации к третьей пластинке («Мелодия», 1988 год) журналист из Ленинграда Борис Метлицкий по поводу тематики репертуара и исполнительского мастерства Вадима Козина написал: «…проникновенная лирика соседствовала с высокой гражданственностью, добрая ирония – с глубоким драматизмом. Ничто было не чуждо Вадиму Козину, человеку по самой природе своей беспокойному, ищущему. Он постоянно стремился обогатить свой репертуар, каждый раз находя свежие исполнительские краски и интонации». И здесь же журналист приводит слова из письма почитательницы таланта певца: «… Вадим Козин, его творчество, его песни – это наша радость, веселье. С его песнями, с его искусством мы учились, работали, жили, и тем отраднее и приятнее через пятьдесят лет вернуться в счастливые годы».

В своих воспоминаниях я заведомо не стремился давать личные оценки как самой личности Вадима Козина, так и его творчества, об этом немало написано в прессе прошлых лет и в книгах авторов (А. Мазуренко, Ю. Сосудина, В. Карпова, Э. Антипенко, Э.Поляновского), излагавших истину по-доброму, по мере своего восприятия творчества и осведомленности о жизни певца.

Хотелось бы пожелать молодым и еще не ушедшим со сцены артистам «в возрасте» той самой гражданственности в своем творчестве, о которая и делает артиста народным по сути, а не по назначению номенклатурной комиссии.

♦ Александр Нагаев[31]31
  Композитор. «Магаданская правда», 6.12.2002.


[Закрыть]:

В далеком 1965 году я активно занимался боксом. Обычно после тренировок мы всей командой по пятницам ходили в баню париться. Однажды я обратил внимание на одного завсегдатая бани с приятной улыбкой на лице. Он несколько раз подсаживался к нашей команде, расспрашивая о спортивных успехах. Мы охотно рассказывали о своих победах и неудачах на ринге. Однажды в такой непринужденной беседе мужчина меня спросил: «А кроме бокса, чем еще занимаетесь?» Я ответил, что играю на баяне. Подняв удивленно брови, мой собеседник представился: «Певец Козин, может, слышали о таком? Я хочу записать на магнитофон одну песню, но для этого мне не хватает звуков гармоники. Вы не могли бы мне подыграть на баяне?» Я охотно кивнул головой. «Дело в том, – продолжил Козин, – что на Украине хотят выпустить мою пластинку, в которую я хочу включить эту песню». Поняв, о чем идет речь, я объяснил ему, что играю на слух, без нот, на что Козин заметил: «Это хорошо: у вас, молодой человек, природный дар».

В условленный день я с баяном пришел в квартиру Вадима Алексеевича. Встретил он меня радушно, угостил чаем, показал своих кошечек, после чего подробно рассказал о характере и капризах каждой из них. Видно было, что он их очень любил и всячески баловал. Затем показал свою библиотеку, в которой было очень много книг. Некоторые тома он бережно брал с полок, после чего стал подробно рассказывать содержание некоторых исторических романов. Я с интересом слушал, так как любил читать такие книги. В этой же комнате стояло старенькое пианино, на котором был укреплен допотопный железный микрофон. Рядом – два больших бобинных магнитофона. Вокруг пианино стояли пюпитры, на которых были закреплены листы серого картона. Они были изогнуты так, что ребристая поверхность напоминала меха у баяна. Позже я понял их назначение – во время записи картонные листы играли роль звукоизоляции. Все это меня удивило, так как раньше я никогда не видел домашней студии.

Козин внимательно проверил аппаратуру и передвинул пюпитры поближе к пианино. Он был настолько сосредоточен, что в какой-то момент мне показалось, что хозяин квартиры совсем про меня забыл. Наконец он вымолвил:

– Ну вот, кажется, можно и приступать. Берите баян и слушайте песню. Вадим Алексеевич заиграл и запел: «…И в этот день, такой обычный, в России Ленин родился».

Мотив был несложным, поэтому я легко подхватил его на баяне. Когда песня закончилась, Козин повернулся ко мне:

– Ну что ж, неплохо получается. А теперь давайте записывать.

Мы записали первый дубль, прослушали. Вадим Алексеевич предложил мне подвинуться поближе к микрофону. Записали второй дубль. После третьего он сказал, что на сегодня достаточно, теперь он займется прослушиванием записей. Мне же предложил еще раз к нему прийти. Когда запись была завершена, мы прослушали окончательный вариант…

С тех пор пролетело много лет. К большому сожалению, дальнейшая судьба этой записи мне неизвестна.

Спустя некоторое время мне удалось побывать на сольном концерте В. А. Козина, который прошел в переполненном театре имени Горького. Помню, как он стремительной походкой вышел в зал, поставил на рояль свой талисман – фарфоровую кошечку – и поклонился публике. После этого сел за рояль и запел. Пел Козин без микрофона, но в зале его все прекрасно слышали. Невероятный артистизм, яркий голос, своеобразная манера, когда после эмоционального взлета мелодии он вдруг бросал клавиши и в полнейшей тишине зала продолжал не петь, а тихим голосом декламировать одну фразу. В этот момент все чувствовали весь драматизм песни… Каждое исполнение заканчивалась овациями зала, ему преподносили букеты цветов.

К сожалению, судьба больше не сталкивала меня с Козиным. Однажды по телевидению я увидел передачу, в которой Иосиф Кобзон рассказывал о своей поездке в Магадан на юбилей Козина. Я обрадовался тому, что наконец-то снова вспомнили о великом певце. Затем Иосиф Давыдовыч спел его знаменитую «Осень». Пел он ее, конечно, по-своему, но суть в другом – песня Козина снова прозвучала на всю страну. Отдавая дань огромному вкладу великого певца в музыкальное искусство нашей страны, в Москве на площади у концертного зала «Россия» была заложена звезда В. А. Козина.

Анатолий Беляев[32]32
  Баянист. «Труд», 21 марта 2003.


[Закрыть]:

Свернув от драмтеатра в сторону, мы то и дело перепрыгиваем через ямы и канавы перерытых дворов. И вот пятиэтажный блочный дом номер 1 в Школьном переулке, воспетый в одной из песен его знаменитого жителя. Тесная лестница, 4-й этаж. Посредине двери небольшая медная пластина: «В. А. Козин». Нажимаем кнопку новомодного, с переливом, звонка. Но дверь не заперта. Она всегда открыта. Одинокий хозяин рад всем своим многочисленным гостям. «Заходите, заходите», – слышим дружелюбный голос.

Анатолий Беляев

Мы с администратором местной филармонии застали Козина увлеченным игрой в шахматы с молодым человеком в морской форме (он вскоре ушел). На полную катушку включен радиоприемник: «Голос Америки», который в Магадане поймать едва ли не легче, чем Всесоюзное радио, передает последние известия. Хозяин квартиры в шлепанцах, темно-синем тонком свитере, черных помятых джинсах. Острый взгляд голубых глаз, небольшой орлиный нос с резко обведенными ноздрями, крупная голова, седина на висках. Узкая маленькая передняя, где могут вплотную друг к другу стоять только два человека, дополнительно сужена полками от пола до потолка с вырезками из газет и журналами. Полки заслоняют и почти все стены единственной комнаты метров пятнадцати. Слева у двери старенькое пианино «Красный Октябрь» – однако хорошо настроенное, как я потом убедился. Большой довоенный микрофон неуклюже нависает над клавиатурой, в углу – два магнитофона старинной марки «Маг-8». Повсюду фигурки кошечек из картона и фаянса, на перевернутом белом горшочке бюст Пушкина. Высоко в «красном углу» – иконка Скорбящей Божьей Матери. Весь подоконник в несколько ярусов заставлен горшками с цветами и зеленью. Справа – небольшая тахта, в головах – телефон на полке. Здесь же – портрет Достоевского из какого-то журнала. Под стеклом письменного стола множество фотографий.

– На фото в центре, – показывает Козин, – Тамара Церетели. Она была, считаю, лучшей исполнительницей цыганских романсов. Удивительный талант, большой души человек. А вот я – когда был в зените славы. – С фото на меня смотрит молодцеватый мужчина в модной шляпе. Рядом – мать Козина, Варвара Васильевна, из рода цыган Ильинских. – По линии матери мне приходятся родней цыганские семьи Дулькевичей, Маштаковых, Шишкиных, Соколовых, Вяльцевых, – рассказывает Вадим Алексеевич, – а по линии отца – Каширины: те самые нижегородские мещане, что дали миру Максима Горького. Моя родственница, кстати, была замужем за поэтом Демьяном Бедным.

На столе тем временем появляются бутылка сухого вина, чай и кое-какая закуска. Козин продолжает:

– Да, какие певицы были! Тогда умели чтить женщин, ценить и красоту, любить, и они были тоге достойны. А сейчас… Старинные русские песни забыты. Я старался познать истинно народную манеру, изучал песни многих областей, тамошний выговор. – Козин подошел к пианино, спел, словно разминаясь, несколько шутливых куплетов и резко обернулся к нам: – Хотите, я вам спою старинные цыганские романсы? Вам не будет скучно? – Он снова поворачивается к клавиатуре, включает магнитофон и нажимает кнопку записи. После паузы бесстрастным голосом произносит: «Магадан, август 1969 года, посмертный архив». Стало как-то не по себе. Но так хорошо знакомый голос, пусть и в полдыхания, повествующий о потерянной любви, об ушедшей весне, увядших цветах, тут же заставил забыть обо всем…

Чай давно остыл, пришлось его подогревать. На столе появляются варенье, халва и сдобные булочки. Разговор продолжается.

– Как обидно, что вы не приезжаете с концертами «на материк», – говорю я Козину.

– Я никому не нужен, и всё то, что пою, никому не нужно, – вздыхает он и вдруг взрывается: – Такая злость берет, когда слушаю всех этих современных певцов! Какая пошлятина! Жесты, вихляния, а за этим – пустота. Они не понимают, что поют и зачем. Только развращают народ… И вот представляете, приеду я – и будут смотреть на меня, как на ихтиозавра. Мне это не нужно.

Но тут же с удовольствием показывает маленькую программку Ленинградского театрального музея, где значится: такого-то числа – прослушивание записей Вадима Козина.

– Все-таки не совсем забыли… А может, послушаем кое-что из моих старых записей?

Он долго перебирает на полке бобины с пленками и наконец ставит одну из них на магнитофон. «Милая», «Прочь печаль», «Колечки бирюзовые», «Пара гнедых». Яркий, красивый, звонкий тембр, теплое и искреннее пение словно возвращают в далекие десятилетия.

– Вот был же голос, – с горечью и гордостью говорит Козин. Слушая, он шевелит губами, как бы подпевая себе. – Вот так эти песни и надо петь…

Мы снова возвращаемся к чаю, уже окончательно остывшему, и продолжаем беседу. Через некоторое время чувствуем, что хозяин устал.

– На днях порезал большой палец, открывая консервную банку. Вышло, наверное, полстакана крови. До сих пор кружится голова, – объяснил он.

Расставаясь, мы договорились встретиться завтра. Козин обещал переписать для меня несколько своих вещей. На следующий день я явился с портативным магнитофоном, бутылкой водки и какими-то консервами. Козин принял меня так же радушно. Без лишних слов начал возиться с записывающей техникой, даже подвинул для удобства свой тяжеленный «Маг-8». Но, как ни манипулировал проводами, кнопками, рычажками, ничего не получалось. Я сидел расстроенный, и он это заметил.

– Знаете что, – предложил он. – Давайте я напою вам несколько песен на свой магнитофон!

Через несколько минут всё было готово к записи. Вначале почти после каждой песни Козин вскакивал и с беспокойством спрашивал:

– Ну как, пойдет? Нравится? – Постепенно «разогревшись», практически без пауз записал целую сторону пленки!

Открутил назад, стал слушать. Поморщился:

– Это не получилось, – а в удавшихся, с его точки зрения, местах удовлетворенно молчал. – Я только начал распеваться, – признался певец. – Обычно на концертах публика распалялась вместе со мной… Знаете, ведь вначале я записал вам несколько романсов, которые еще никому не пел. Я над ними только работаю… Ну что бы вы хотели послушать еще?

Он отдыхает несколько минут, отпивает немного водки – и снова садится к пианино. Взяв несколько аккордов, и, стремительным пассажем пробежавшись по клавиатуре, вдруг поворачивается ко мне:

– Скажите, почему мои коллеги в телепередачах только открывают рот, а прокручивают свои старые записи? Это же сразу видно – профанация! Лучше и честнее спеть своим сегодняшним голосом, какой он есть. И почему они не переосмысливают с годами свои песни, не мудреют? Я не пою свои вещи так, как в 30-летнем возрасте. – Замолчав и, видимо, погрузись в воспоминания, он неожиданно предлагает прослушать один из самых своих замечательных романсов – «Осень». – Конечно, голос не тот, ну что ж, – как бы извиняется Вадим Алексеевич и, перевернув пленку на вторую сторону, снова включает запись. Он уже распелся, чувствует себя уверенно – и, что удивительно, голос помолодел, вновь обрел особые краски и только ему свойственную теплоту, которая так волновала в былые годы слушателей. Временами казалось, что Козин забыл и обо мне, и о том, что он не во фраке на эстраде, а в шлепанцах у себя дома, что ему внимают только многочисленные кошечки-фигурки да единственный живой поклонник… В коротких паузах торопливо бросает мне, чтобы не потерять темп:

– Вот этого вы тоже не слышали… А эти два романса я посвящаю горячо любимой Тамаре Церетели…

Певца уже не остановить. Кажется, это пение может оборвать только конец пленки или самой жизни…

♦ Эдвин Поляновский:

Хозяин собой не очень занят, больше – кошками, их две, одну когда-то подобрал больную, другую – побитую, обе брошенные. Сейчас крупные, ухоженные, красивые. Точнее, одна кошка – Чуня, а другой кот – Бульдозер. «Мои дети», – говорит старик. Он накрывает им стол рядом с собой, – вместо скатерти стелет на ящик свои старые афиши, – они даже едят по-человечески: из мисок лапами берут в рот. – Ночью Бульдозер меня во сне двумя лапами обнимет, а передними в грудь толкает: места ему, видите ли, мало. Они так привыкли ко мне. Они, наверное, думают, что я тоже кошка.

Когда старику грустно, он, отрешившись, обхватив голову руками, = сидит за столом. Сзади, на крышке пианино, устраивается Бульдозер и тихо трогает лапой плечо старика. Чтобы он очнулся, не грустил.

Когда-то у Бульдозера был прообраз. Где бы ни выступал певец – на фронте или в тылу, перед рабочими или руководителями держав, – он ставил рядом с собой на рояль маленькую резиновую серую кошку. Ни единого концерта не состоялось без этого талисмана. О причуде певца знал весь мир.

♦ Михаил Гулько[33]33
  Автор-исполнитель русского шансона. Из книги «Судьба эмигранта». Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2009.


[Закрыть]:

На Колыме нас встречало руководство Магаданской филармонии, и кто-то предложил:

«Хотите навестить Вадима Козина?» Конечно, я хотел увидеть Вадима Алексеевича, этого легендарного мастера эстрады, чьи песни помнил с детских лет. И мы отправились в пятиэтажку, стоявшую в центре города. Он квартировал на последнем этаже. Нам открыл небольшого роста седой пожилой человек в ярко-синей водолазке, обхватывающей горло по самый подбородок. Мне еще подумалось, что он скрывает там какие-то шрамы или след от веревки. Вся комната была завешана плакатами с изображением кошек, а эти «милые» создания бродили по дому целыми стаями. Козин производил впечатление человека довольно строгого, слегка раздражительного. Но позже оттаял. Мы достали принесенное с собой сухое вино, сыр. Вадим Алексеевич предложил послушать что-то из своих новых записей.

Михаил Гулько (слева).

Репетиция ресторанного оркестра. 1960-е

Подошел к магнитофону, достал катушку и, нажав клавишу воспроизведения, вернулся к столу. Вдруг из динамиков послышался его голос: «Прости меня, Господи! Я ухожу от вас, не поминайте лихом…» Козин перепутал ленту и случайно включил запись своей прощальной речи. Наверное, собирался когда-то покончить жизнь самоубийством. Поняв ошибку, хозяин спохватился, быстро выключил аппарат и уселся за пианино.

«Осень, прозрачное утро…» – начал он с места в карьер. Едва зазвучал этот незабываемый голос, мы позабыли об инциденте и начали внимать Вадиму Алексеевичу, а он продолжил домашний концерт и исполнил свои песни: «Весенний вальс», «Магаданский ветерок», «Магаданские бульвары».

Насколько я знаю, в гастрольные поездки по стране ему выезжать запрещалось.

На великого певца власти распространяли некую «черту оседлости». Правда, на Камчатку вместе с труппой Магаданского театра Козин заглядывал.

Позже к нему приезжал Иосиф Кобзон с группой артистов. Кобзон позвал Вадима Алексеевича вернуться, так сказать, на «большую землю», но услышал отказ…

♦ Михаил Шуфутинский[34]34
  Эстрадный певец. Из книги М. Кравчинского «Русская песня в изгнании». ДЕКОМ, 2008 г.


[Закрыть]:

Мне довелось два раза встретиться с Вадимом Козиным. Первый раз «мэр города» Жора Караулов, – второй мэр, подпольный, – говорит: «К Козину пойдем?» Для нас Козин был огромный авторитет. Ссыльный к тому же. Пришли мы к нему домой. Он жил в плохой двухкомнатной квартирке в «хрущевке», тесная, кошек штук десять там было. Что запомнилось? Стеллажи книг и стеллажи общих тетрадей. Он спросил нас кто мы, откуда. Я ответил, что музыканты из ресторана «Северный». На что он говорит: «Ресторан – это да-аа! Ведь раньше вся эстрада пела в ресторанах, а в филармониях кто выступал? Квартеты, хоры. А мы все в ресторане, самая лучшая работа в ресторанах». У него было пианино, рояль негде было поставить. Козин нам поиграл, но, видимо, к тому моменту он уже был слегка не в себе, потому что спел нам песню о Ленине, «Магаданскую сторонку».

Вадим Козин и Михаил Шуфутинский. Магадан, 1993

Такой патриотический репертуар. А потом я ему говорю: «А что у вас в этих тетрадях?» Я знал, что он собирает некрологи, которые печатают в газетах, и вклеивает их в тетрадки. Так вот, Вадим Алексеевич Козин коллекционировал некрологи. Вторая встреча произошла во время моих гастролей в 1990 году. Конечно, он меня не узнал, ему было много лет, под девяносто, наверное. Он жил в другом доме, но тоже без лифта, на пятом или шестом этаже. Там было две квартиры. В одной из них жила его сестра, которая за ним ухаживала, а вторая, двухкомнатная, была его творческим салоном[35]35
  Очевидно, автор имеет в виду Д. А. Климову.


[Закрыть]. В комнате стоял красный рояль, подаренный ему Кобзоном. Мы с ним играли на нем, пели вместе. Жаль, никто не снимал это на пленку…

♦ Борис Носовский[36]36
  Режиссер, композитор. Из очерка «Выбрось ноту ЛЯ». 2001.


[Закрыть]:

Июнь 1985 года. В Магадан я приехал на гастроли с театром из Комсомольска-на-Амуре. Из аэропорта в город автобус вез по Колымскому тракту. Я невольно вспомнил все, что знал о Колыме, и о дороге, что построена, как говорили, на костях заключенных, и песню «Запомнил я Ванинский порт». Но никак не мог предположить, что в этом суровом (во всех отношениях) крае я встречу Вадима Алексеевича. Нас познакомили в магаданском отделении театрального общества.