Читать книгу "Новые опасные видения"

Послесловие

Хейт-Эшбери, 1966 год. Я приезжал туда на десять дней в ноябре того года, жил в полухиппанской квартире моих двух сыновей и еще кого-то. Один сын работал, другой учился в Университете штата в Сан-Франциско, а третий парень работал в ночную и днем пытался выспаться. Тела приходили и уходили в любое время суток. Там стоял музыкальный центр. Разносились на ветру коровьи му-у Боба Дилана; гитарила Джоан Баэз. После первого потрясения я особенно полюбил и по-прежнему люблю обоих. Еще были Моцарт, Бетховен, Бах, на тихой громкости. Была еда, которую ели и приносили кто угодно. Как правило, на кухне и в спальне царил беспорядок; внезапно кто-нибудь принимался убирать. Кастрюль не было как класса (или я об этом не знал). Старший сын вручил мне стопку комиксов «Марвел» и удивил тем, что Стэн Ли и его слова вошли в религию субкультуры Беркли/Хейт-Эшбери. Меня заворожили Халк, принц Нэмор из Атлантиды, Фантастическая Четверка, Доктор Стрэндж, Могучий Тор и все остальные. Я свисал с кровати, читал комиксы на полу и чревоугодничал всласть.

В мой первый день, в воскресенье, я ходил с сыновьями и их друзьями пить пиво в «Панхэндл» у Голден-Гейт-Парка, где происходил лав-ин[19]19
  Лав-ин – мирные собрания хиппи времен 60-х с медитациями, музыкой, сексом и употреблением наркотиков, часто – протестные.


[Закрыть]. Тогда как раз зарождались «дети цветов». Девушки с раскрашенными лицами и босыми грязными ногами. Голые по пояс и раскрашенные мужчины танцевали под странные восточные инструменты. Краски, кисти и рамы с приколотой бумагой для всех, кто хочет художественно самовыражаться. Рок-группа разрывала воздух. Пары танцевали, шалили, лежали. Люди постарше – очень кубические[20]20
  Отсылка к слову square (квадратный) – название непрогрессивных обывателей среди хиппи.


[Закрыть], вроде меня, – наблюдали. Дети носились, вопили, плясали, пели, инстинктивно знали, что делать, – всем старше десяти лет об этом приходится сознательно задумываться.

На второй день мой старший неуверенно спросил, не хочу ли я прокатиться на их мотоцикле сзади. «Машины у нас нет». Я был против. Заводясь, мотоцикл – со мной, усаженным сзади, – издал звук вроде «рэтч-чунг». Сын пояснил, пока его голос задувало мне в уши ветром: «Такой звук и ожидаешь от механизированной культуры». Мы покатили по Коул-стрит, мимо психоделических магазинов, маленьких ресторанчиков, магазинов мороженого, где торговали молодые люди со скромными осанками и индейскими головными уборами, девушки – молодые и постарше – улыбались в надежде, что любовь придет навсегда, не зная, что цикл, как всегда, неизбежен – но это уже другая история.

На следующий день, когда у меня выдалась куча свободного времени, я прогнал кота с заднего крыльца, откуда он воровал корм котика поменьше, потом сел за пишмашинку с бумагой и без особого труда накатал десять дурацких страничек. Старший сын прочитал их и поддел: это я что, вдохновлялся комиксами «Марвел»?

– Вроде бы нет, – ответил я.

– Снова начал писать, пап? – спросил Младший. – Наверное, этот рассказ стоит доделать.

Я сказал, что обязательно доделаю… когда-нибудь; пришлось пообещать.

Все вышеуказанное рассказывает, как сливались воедино разные элементы рассказа. В нем не предполагались тема или смысл, это не попытка решить общественные проблемы. Я не старался сделать его злободневным.

Рассказ был закончен и немного переписан для «Новых опасных видений», но уже не такой, как вначале. Первый был о священнике, который заявлял, будто быстрее скорости света в нашей Вселенной ничего нет, и с божьей помощью попал на альфу Центавра мгновенно. Я не мог решить трудности этой темы и вернулся к тем почти позабытым десяти страничкам из утраченного мира Сан-Франциско. А значит, это тост за Кита и Джеффа.

Предисловие «Слово „лес“ означает „мир“»

«Слово „лес“ означает „мир“»

Трудность не в том, что сказать о невероятной Урсуле Ле Гуин, а в том, с чего начать.

Начать ли с того, сказал он, что она, вне всяких сомнений, самая элегантная писательница во всем мире НФ? Пожалуй. Хотя бы чтобы развить мысль, что отдельные люди в нашей жизни одарены такими грацией и стилем, что остальные из нас кажутся садовыми слизняками. Даже недолго побывать в обществе Урсулы – значит обогатиться, хотя и невозможно уйти без мысли, что у вас самих и всех вокруг изящество уровня баскетбольной команды паралитиков под руководством Фреда Астера.

Она остроумная, сильная, экспрессивная и еще раз экспрессивная, мудрая, эрудированная, общительная и заряжающая энергией, неземная, грациозная, оптимистичная и рассудительная. Не жертвуя ни единой искоркой женственности, она подчиняет все внимание своей уникальностью, требуя с ней считаться; уверен, Урсула Ле Гуин и есть тот образец, к которому стремятся агитаторы за права женщин. Короче говоря, она динамит.

Еще она курит трубку… но не на людях.

Еще она чертовски хорошо пишет.

В 1970 году Урсула получила «Небьюлу» и «Хьюго» за роман «Левая рука тьмы». Вы его, конечно же, читали, а значит, незачем и распространяться лишний раз о его высоком уровне. И все-таки можно со всей уверенностью заявить, что за последние годы ни один победитель в этой категории не делал «Небьюле» и «Хьюго» больше чести.

Урсула Кребер Ле Гуин родилась в Беркли, штат Калифорния, в 1929 году; дочь антрополога Альфреда Л. Кребера и Теодоры К. Кребер, автора книг «Иси в двух мирах», «Сухопутный кит» (The Inland Whale) и других не менее впечатляющих произведений. (Любопытно, что в справочнике «Современные авторы», тт. 5–8, я указан рядом с матерью Урсулы. Но самой Урсулы там нет. Им там может кто-нибудь тактично намекнуть?)

Урсула выросла в Беркли и долине Напа. Получила диплом бакалавра в Редклиффе и магистра – в Колумбии, по литературе французского и итальянского Возрождения.

Она познакомилась с Чарльзом А. Ле Гуином и вышла за него, когда оба учились по стипендии Фуллбрайта во Франции. Он теперь профессор истории Франции в Портлендском колледже штата, Орегон; они прожили в Портленде десять лет. У них трое детей: Элизабет, Кэролайн, Теодор.

В 1968–1969 годах Урсула с мужем ездили в академический отпуск в Англию; в июле 1969-го вернулись в Портленд, но в пути присылали немало чудесных писем, отрывки из которых я приведу здесь в качестве образцов чистейшей Урсулы.

Вот пример:

«Знаешь, у лондонских автобусов есть два этажа и полувинтовая лесенка, курение разрешено только на втором этаже (и зимой, с „Вудбайнами“ и бронхитом, это нечто среднее между туберкулезной палатой и пожаром в сауне, пока тебя трясет по темным диккенсовским переулкам, набитым мини-карами и мини-юбками), – никогда не успеешь взобраться по лесенке, как автобус уже рвется дальше и кондуктор/ша кричит: „Гля, не упади!“ или „Слышь, ты там держись!“ – или, если родом из Вест-Индии, то напевает на красивом родном наречии (английском): „Пожалуйста, держитесь крепче!“ А если нет, тебе конец. Двери нет».

А что скажете о таком резюме встречи:

«Мы были в академическом отпуске, не считая детей, которые учились в местной школе и приобрели превосходное образование и акцент кокни. Жили мы в унылом боро на севере Лондона под названием Ислингтон – это длинные ряды высоких домов, словно слипшиеся вместе чумазые ириски, торчащие напротив ряда чумазых ирисок напротив. Ко времени отъезда мы уже считали эти улицы прекрасными и полной грудью вдыхали выхлопные газы лондонских красных двухэтажных автобусов, словно приморский воздух. А все благодаря доброте англичан (считая пакистанцев, индийцев, греков, итальянцев и так далее), среди кого мы проживали в Ислингтоне. Мы вдыхали сам Дух. У многих лондонский воздух вызывает астму, однако оно того стоит. Англичане цивилизованнее кого угодно на свете. А еще Англия – удобная страна для интровертов; в их обществе всегда есть место интроверту, чего не скажешь о Соединенных Штатах. На самом деле в Лондоне найдется место всему; здесь отыщешь все, что пожелаешь, от организованных дьявольских извращений а-ля барон де Шарлю до леденцов, которые меняют цвет, чем больше их лижешь. Здесь и впрямь есть все. Но самое лучше, самое славное – это доброта».

Доброта стоит для Урсулы Ле Гуин на первом месте, и раз уж я здесь заведую ее библиографией, расскажу о ее любезности, обобщающей всю дивность Ле Гуин.

Не считая «Левой руки тьмы» и блестящего рассказа для Playboy «Девять жизней», Урсула Ле Гуин написала следующие романы (все доступны в мягкой обложке от Ace): «Планета Роканнона», «Планета изгнания», «Город иллюзий» и «Волшебник Земноморья». И это вдобавок к стихам в «маленьких» журналах и рассказам в журналах и таких сборниках, как Quark и Orbit. На данный момент ее последние произведения – «Гробницы Атуана» (Atheneum) и «Резец небесный» (Scribner’s). Покончив с формальностями, перейду наконец к урсулинциденту, после которого я стал ее рабом навек.

В 1970-м в Беркли Американская ассоциация писателей-фантастов сочла уместным вручить «Небьюлы» и Урсуле, и мне, о чем я уже упоминал (не только для ее вящей славы, но и подпитывая свое ненасытное эго). Один замечательный вечер в те выходные «Небьюлы» прошел в обществе Урсулы, НФ-писателя Нормана Спинрада, миз Терри Шампейн (автора самого выдающегося фантастического ужастика о тараканах), неизменно популярной миз Луизы Фарр и еще одной пары – память неуверенно подсказывает, что это были Грег Бенфорд с его прелестной женой. Мы ходили в афганский ресторан, где, если мне снова не изменяет память, я не устроил сцену, то есть вечер можно считать историческим событием. Потом мы поднялись на холмы Беркли, в замечательный деревянный дом матери Урсулы. Познакомившись с ней, легко понять, откуда у ее дочери элегантность и стиль. Это один из самых приятных вечеров в моей жизни, полный bon mots[21]21
  Острот (фр.).


[Закрыть] и просвещенных бесед, но меня не отпускало ощущение (вызванное, заверяю вас, исключительно мной самим), будто я оборванец при дворе. Ничто в поведении Урсулы и ее семьи не укрепляло нарастающий комок самобичевания… это попросту из тех мелких гложущих сомнений в личной важности, что испытываем все мы в обществе очень талантливых, очень красивых, очень богатых или очень знатных. Это нисколько не мешало получать удовольствие от вечера.

На следующий вечер, после «Небьюлы» – церемонии награждения, полной травматических событий, – Урсула Ле Гуин одним-единственным жестом доказала, как глупо даже самым уверенным из нас предаваться подобным самоуничижениям.

Среди номинантов тем вечером в небольшой столовой отеля «Клермонт» присутствовали Норман Спинрад (конкурент Урсулы со своим романом «Жук Джек Баррон»); Фриц Лейбер (состязавшийся со мной за лучшую повесть со своим «Кораблем призраков»); Чип Дилэни, Грег Бенфорд и снова Норман – все против «Девяти жизней» Урсулы в категории короткой повести; а также Ларри Нивен (чей рассказ «Незадолго до конца» выступал против моего «Разбит, как стеклянный гоблин»). Накаленный момент. Когда «Левая рука тьмы» Урсулы обошла Желязны, Браннера, Силверберга, Воннегута и Спинрада… Норман впал в уныние, что расползлось ядовитыми миазмами по всему часовому поясу. Когда я получил награду, очаровательная дама, сидевшая с Фрицем Лейбером, ударилась в слезы, а Карен Андерсон, писательница и жена Пола Андерсона, поглядывала с таким видом, будто готова перерезать мне глотку. Когда «Небьюлу» за короткую повесть забрал Сэмуэль Р. Дилэни, уже Грег и Урсула стали этюдом противоречивых эмоций, а Норман стек под стол. Слава богу, награду за рассказ получил Силверберг, потому что, отхвати я в тот вечер сразу две награды, Ларри Нивен с радостью бы меня прикончил. Присутствовавшие лично – Урсула, Чип и я (Силверберг получил награду на банкете в Нью-Йорке, счастливо избавленный от конкурентов) – нехотя поднялись на сцену и приняли трофеи, пристыженно промямлили пару слов и снова уползли. Никогда я еще не чувствовал себя таким виноватым из-за награды.

Вскоре после этого, когда гости разбились на группки, я оставил доброжелателей, чтобы поздравить Урсулу с получением наверняка лишь первой из множества премий. Она сидела за столом в окружении множества людей. Ее «Небьюла» стояла на столе. Свою я держал в руках. Ее была красивее. Я их подменил. (Наши имена и названия рассказов выгравированы на основании, так что это очевидная шутка.) Я дожидался момента, когда Урсула заметит, что у нее моя «Небьюла», а у меня – ее: мой способ ее похвалить. Но этот момент так и не настал.

Одна из стоявших рядом дам, склонная к истерике – завопила во все горло: «Урсула! Урсула! Он украл твою „Небьюлу“! Он украл твою „Небьюлу“, Урсула, Урсула!!!» – и судорожно разрыдалась.

Я запаниковал и быстренько поменял их обратно, когда Урсула, вдруг угодив в сцену, пыталась сориентироваться и сообразить, что происходит.

– Эй, спокойно, это всего лишь розыгрыш, – сказал я дрожащей даме. – Все-таки у нас обоих «Небьюлы».

На что та дама прошептала:

– Да, но у нее – за роман, а не рассказ.

Я никогда не получал премию за роман – и та дама это знала, – так что ее замечание погрузило меня в то, что у нас, в бомонде, зовется кромешным мраком. Радость вечера – если еще была – померкла, слезы у спутницы Фрица Лейбера побежали сильнее, а я чувствовал себя, как полтора фунта гамадрильего дерьма.

Я было побрел прочь, как вдруг почувствовал на своей руке чью-то ладонь. Это была Урсула. Я оглянулся, и она смотрела на меня с выражением, говорившим: «Я все понимаю, забудь, о чем она говорила, и в порядке мир[22]22
  Отсылка к стихотворной драме Роберта Браунинга «Пиппа проходит»: «Бог в своих небесах, и в порядке мир» (пер. Н. Гумилева).


[Закрыть]».

Мое настроение тут же воспарило, как дирижабль «Гудьер». И мой вечер был спасен.

Всего один только добрый жест говорит об Урсуле К. Ле Гуин больше, чем все биографии, какие только можно написать.

А в завершение прошу оценить расположение ее очень длинной и очень хорошей повести в книге. Это второе художественное произведение (как говорилось выше, у Хейденри было «вступительное слово»). В начале моей карьеры составителя антологий меня научили, что мудрый редактор ставит самый сильный материал в начале и в конце. Начал я с Роклинна из-за его силы и значения как автора для жанра. А поскольку у меня были три сверхдлинных произведения – в начало, в середину и в конец, – мне хотелось отобрать то, от чего читатели офигеют.

Даже если не брать ее изумительность, одни уже слова Урсулы Ле Гуин завоевали сердце, память и лучшее место в книге.

Слово «лес» означает «мир»
Урсула Ле Гуин

1

Когда капитан Дэвидсон проснулся, в его памяти всплыли две вчерашних новости, и какое-то время он валялся, разглядывая их в темноте. Одна хорошая: прибыла новая партия женщин. Подумать только. Они уже здесь, в Центрвилле, в двадцати семи световых годах от Земли и в четырех часах на вертушке от лагеря «Смит», вторая партия баб для размножения в колонии Новое Таити, чистые и здоровые, 212 голов первоклассной человеческой породы. Ну или вполне первоклассной. Вторая – плохая: отчет с Помоечного острова о неурожае, массовом вымывании земель, падеже. Хоровод из 212 пышных плодовитых грудастых фигурок поблек в разуме, когда Дэвидсон увидел, как дождь льется на возделанную землю, превращает ее в слякоть, разбавляет до красного бульона, утекавшего по камням во взбаламученное дождем море. Эрозия началась, когда он еще не переехал с Помоечного острова в лагерь «Смит», и сейчас, одаренный исключительной памятью – той, что еще зовут эйдетической, – он помнил это слишком хорошо. Похоже, этот яйцеголовый Кис прав, и там, где планируешь заниматься земледелием, надо оставлять побольше деревьев. Но тогда Дэвидсон еще не понимал, зачем соевой ферме переводить столько площади на деревья, если подходить к делу научно. Вот в Огайо было совсем не так: хочешь кукурузу – сажай кукурузу, и не надо расходовать место на деревья или еще что. Но Земля – это прирученная планета, а Новое Таити – нет. Вот зачем он здесь: приручать. Если Помоечный остров теперь только голые скалы да овраги, то и черт с ним; лучше начать на новом острове и в другой раз уже быть умнее. Нас ведь не остановишь, мы настоящие Мужики. И скоро ты поймешь, что это значит, ты, проклята богом забытая планетка, подумал Дэвидсон и слабо ухмыльнулся во мраке хижины, потому что он любил сложности. Задумавшись о мужиках, вспомнил он и женщин – и вновь по его разуму поплыла череда маленьких фигурок: улыбаются, пляшут.

– Бен! – проревел он, вскочив и опуская босые ноги на голый пол. – Готовь кипяток, живо-быстро!

Рев разбудил его самого. Легкими движениями он потянулся, почесал грудь, натянул шорты и вышел из хижины на солнцепек. Он был крупным мускулистым мужиком и наслаждался своим натренированным телом в действии. Бен, его сущ, уже поставил воду на огонь, как обычно, и теперь присел, таращась в пустоту, – как обычно. Сущи никогда не спят – только сидят и таращатся.

– Завтрак. Живо-быстро! – скомандовал Дэвидсон, забирая бритву с необработанного дощатого стола, где ее приготовил сущ вместе с полотенцем и поставленным зеркальцем.

Сегодня предстояло много дел, потому что он решил – в последний момент перед тем, как встать, – слетать на Центральный и самому проинспектировать баб. Надолго их не хватит – двести двенадцать на две тысячи мужиков, – и, как и в первой партии, там наверняка больше невест колонистов и только двадцать-тридцать – работницы сферы досуга; зато те, что есть, телки хорошие да жадные, и в этот раз он своего не упустит, будет первым в очереди. Он ухмыльнулся левой щекой, подставляя правую под жужжащую бритву.

Старик сущ мешкал и не торопился нести завтрак с кухни.

– Живо-быстро! – прикрикнул Дэвидсон, и Бен перестал бескостно ползать и перешел на шаг. Бен был метр ростом, а его шерсть на спине – уже скорее белая, чем зеленая; совсем старик, и бестолковый даже для суща, но Дэвидсон умел держать его в узде. Многие мужики не знали, как и подступиться к сущам, но Дэвидсону это всегда давалось просто – мог приручить любого, если оно того стоило. Обычно не стоило. Навези сюда народа, производи машины и роботов, строй фермы да города – и никто больше и не вспомнит о сущах. Да и скатертью им дорожка. Ведь эта планета, Новое Таити, буквально создана для людей. Тут бы прибраться да вычистить, вырубить темные леса, чтобы сменить на открытые поля злаковых, истребить первобытную хмарь, дикость и невежество – и будет тебе рай, натуральный Эдем. Получше, чем уставшая Земля. И это будет его планета. Вот кто такой Дон Дэвидсон в глубине души: укротитель миров. Он не любил хвастать, но сам себя знал. Таким уж он родился. Знал, чего хотел и как это получить. И получал всегда, без исключения.

Завтрак тепло улегся в желудке. Хорошее настроение не испортилось даже с появлением Киса Ван Стена – толстого, бледного и нервного, с глазищами выпученными, как голубые мячики для гольфа.

– Дон, – начал Кис, не здороваясь, – дровосеки на Делянках опять бьют красных оленей. В задней комнате Салуна лежат восемнадцать рогов.

– Еще никто не смог помешать браконьерам браконьерствовать, Кис.

– Ты можешь. Мы для этого и живем на военном положении, для этого колонией и заправляет армия. Чтобы соблюдать законы.

Лобовая атака от Яйцеголового Жиробаса! Чуть на смех не пробило.

– Ну хорошо, – миролюбиво ответил Дэвидсон. – Могу я их остановить. Но, слушай, мне в первую очередь надо думать о людях – это моя работа, ты сам так говоришь. Главное – люди. Не звери. Если чуточку незаконная охота помогает людям сносить эту проклятущую жизнь, я готов смотреть сквозь пальцы. Надо же им как-то развлекаться.

– У них есть игры, спорт, хобби, кино, телезаписи всех главных спортивных событий прошлого века, алкоголь, марихуана, галики и новая партия женщин на Центральном острове. Они избалованы донельзя, твои герои фронтира, и им вовсе не обязательно истреблять редкий вид «ради развлечения». Если ты ничего не сделаешь, я укажу тяжелое нарушение Экологических протоколов в своем отчете для капитана Госса.

– Указывай, если считаешь нужным, Кис, – ответил Дэвидсон, никогда не терявший самообладания. Это жалкое зрелище, когда евро вроде Киса багровеет, горячится. – Это все-таки твоя работа. Я не обижусь; пусть нас рассудят в Централе и решат, кто прав. Понимаешь, Кис, ты хочешь сохранить здесь все как есть, собственно. Сделать один большой заповедник. Чтобы любоваться, изучать. Прекрасно, ты же спец. Но, понимаешь, мы-то – обычные работяги, которые делают дело. Земле нужна древесина, и нужна срочно. Мы нашли древесину на Новом Таити. И мы лесорубы. Видишь, мы с тобой отличаемся тем, что для тебя Земля – не на первом месте, собственно. А для меня – да.

Кис покосился на него своими голубыми мячиками для гольфа.

– Неужели? Хочешь переделать эту планету по образу и подобию Земли? В цементную пустыню?

– Когда я говорю «Земля», Кис, я имею в виду людей. Мужиков. Можешь трястись над своими оленями, деревьями и фибротравой, сколько хочешь, это дело твое. Но я предпочитаю видеть вещи со стороны, сверху донизу, и пока что наверху – люди. Сейчас мы здесь – и эта планета будет жить по-нашему. Нравится – не нравится, а придется тебе с этим смириться – таков уж порядок вещей. Слушай, Кис, я тут собирался прошвырнуться на Центральный и взглянуть на новых колонисток. Ты со мной?

– Нет уж, спасибо, капитан Дэвидсон, – ответил спец, направляясь к хижине с лабораторией. Рассердился всерьез. Так распереживался из-за каких-то чертовых оленей. Животные они, конечно, замечательные. В эйдетической памяти Дэвидсона предстал первый, которого он увидел, здесь, на Земле Смита: большая красная тень, два метра в холке, увенчан узкими золотыми рогами – стремительное отважное животное, лучше дичи и представить нельзя. На Земле для этого теперь, когда повывелись почти все настоящие, пользовались робо-оленями, даже на Высоких Скалистых горах и в Гималайских заказниках. А местные – мечта охотника. Значит, на них будут охотиться. Черт, на них охотились даже дикие сущи со своими жалкими игрушечными луками. На оленей будут охотиться, потому что для этого они и созданы. Но бедный старый сердобольный Кис этого не понимает. Вообще-то он головастый малый, но не реалист, не мыслит трезво. Не понимает, что ты либо играешь на стороне победителя, либо проигрываешь. А побеждает всегда Человек. Конкистадор.

Дэвидсон широким шагом прошел по поселению – в глаза светило утреннее солнце, в теплом воздухе сладко разливались ароматы распиленного дерева и дыма костров. Для лагеря лесорубов здесь все было устроено четко. Двести мужчин укротили немалый участок дикости всего за три зем-месяца. Лагерь «Смит»: пара больших сфер из коррупласта, сорок бревенчатых хижин, построенных сущами, лесопилка, печь для отходов, пускающая голубой дым над акрами бревен и досок; выше по склону – летное поле и большой модульный ангар для вертолетов и тяжелой техники. Всего-навсего. Но когда они только прибыли, здесь не было ничего. Деревья. Темная, дремучая, непроходимая чащоба – без конца и без смысла. Ленивая речушка, заросшая и задушенная деревьями; пара поселений сущей, скрытых меж стволов, красные олени, волосатые обезьяны, птицы. И деревья. Корни, стволы, ветки, сучья, листья, листья над головой и под ногами, лезут в рожу и в глаза, бескрайняя листва на бескрайних деревьях.

Новое Таити в основном состояло из воды – поверхность теплых мелководных морей местами нарушалась рифами, островами, архипелагами и пятью большими Землями, что раскинулись дугой в 2500 километров по Северо-Западному Четвертьшарию. И все эти клочки и кляксы суши заросли деревьями. Океан; лес. Вот и весь выбор на Новом Таити. Вода и солнце – или тьма и листья.

Но теперь люди покончат с тьмой и превратят лесные заросли в гладкие доски, что на Земле дороже золота. Причем буквально, потому что золото можно добывать из морской воды и из-под льдов Антарктиды, а древесину – нет; древесину дают только деревья. А на Земле это была очень нужная роскошь. И тогда древесиной стали леса на других планетах. За три месяца двести мужиков с робо-пилами и грузовиками уже прорубили на Земле Смита Делянки шириной в восемь миль. Пни ближайшей Делянки уже побелели и подгнили; после химической обработки они рассыплются в плодородный прах к тому времени, когда континент прибудут осваивать постоянные колонисты, фермеры. Фермерам останется только засеивать семена и ждать всходов.

Причем не в первый раз. Вот в чем странность – и, собственно, доказательство, что Новое Таити создано для людей. Сюда все занесло с Земли, около миллиона лет назад, и эволюция развивалась настолько схожим путем, что все узнается с первого взгляда: сосна, дуб, орех, каштан, ель, падуб, яблоня, ясень; олень, птица, мышь, кошка, белка, обезьяна. Гуманоиды с Хайн-Давенанта, конечно, утверждали, что побывали здесь в то же время, когда колонизировали Землю, но этих инопланетян послушать – и окажется, что они освоили все планеты в Галактике и изобрели все, от секса до канцелярских кнопок. Теории насчет Атлантиды звучали куда реалистичнее, и Новое Таити вполне могло оказаться затерянной колонией атлантов. Но здесь люди вымерли. А все, что развилось на замену местных из обезьян, – это сущи, метр ростом и обросшие зеленым мехом. Как инопланетяне – вполне стандартные, но как люди – осечка, ни к чему не пришли. Может, пришли бы через миллион лет. Но раньше прибыли конкистадоры. Теперь эволюция двигалась не с темпом «одна случайная мутация раз в тысячелетие», а со скоростью космических кораблей Земного флота.

– Эй, капитан!

Дэвидсон обернулся, помешкав только микросекунду, но и это его раздражало. Было что-то в этой чертовой планете – в золотом солнечном свете и подернутых дымкой небесах, в мягких ветрах, веющих лиственной плесенью и пыльцой, – отчего легко замечтаться. Вот так замечтаешься о конкистадорах, судьбе и прочем – и не заметишь, как станешь тупым и неповоротливым, как сущи.

– Доброе утречко, Ок! – бодро бросил он бригадиру лесорубов.

Черный и жилистый внешне, как стальной трос, Окнанави Набо был полной противоположностью Киса – но подошел с тем же встревоженным видом.

– Найдется полминутки?

– Конечно. Что тебя волнует, Ок?

– Да эти мелкие засранцы.

Они прислонились спиной к покосившемуся штакетнику. Дэвидсон запалил первый косяк за день. Грел солнечный свет, голубоватый от дыма. Лес за лагерем – невырубленная полоса в четверть мили шириной,– переполнялся тихими нескончаемыми хрустящими, фырчащими, шуршащими, жужжащими, серебристыми звуками, которыми и положено переполняться лесу по утрам. Поглядишь – и все равно что Айдахо в 1950-м. Или Кентукки в 1830-м. Или Галлия в 50 году до нашей эры.

– Ти-вит, – сказала далекая пташка.

– Пора от них избавляться, капитан.

– От сущей? О чем ты, Ок?

– Отпусти их уже. Не могу заставить их работать на лесопилке так, чтобы их стоило держать. Или терпеть от них головную боль. Они просто ни в какую не работают.

– Работают, если знать, как заставить. Лагерь же они построили.

На обсидиановом лице Окнанави застыло кислое выражение.

– Ну, у тебя, видать, к этому дар. У меня – нет. – Он помолчал. – На курсе прикладной истории, который я прошел на подготовке к Далекому космосу, говорилось, что от рабства никогда не было пользы. Это неэкономично.

– Ну правильно, только у нас не рабство, Ок, друг ты мой. Рабы – это люди. А когда разводишь коров, ты разве зовешь их рабами? Нет. И польза от них есть.

Бригадир бесстрастно кивнул, но сказал:

– Они слишком мелкие. Я пытался поморить голодом самых мрачных. Так они просто сидят и голодают.

– Они мелкие, спору нет, но не заблуждайся, Ок. Они крепкие; у них поразительная выносливость; и они не чувствуют боли, как люди. Вот о чем ты забываешь, Ок. Кажется, ударить такого – как ударить ребенка. Но поверь, это все равно что ударить робота, чувствуют они не лучше. Слушай, что я тебе рассказываю, ты сам спал с их бабами и знаешь, что они как будто ничего не чувствуют, ни удовольствия, ни боли, лежат себе, как матрасы, как ты ни изгаляйся. Они все такие. Наверное, нервы не так развиты, как у людей. Скорее как у рыб. Расскажу один странный случай. Когда я еще был в Централе, до перевода сюда, на меня напал один из прирученных самцов. Знаю, нам говорят, будто они никогда не сражаются, но этот совсем уже спла, крыша поехала, и мне еще повезло, что он был не вооружен, а то бы там меня и убил. Мне пришлось его чуть ли не прикончить, чтобы он от меня отцепился. А он все лез и лез. С ума сойти, сколько он вытерпел и бровью не повел. Как какой-то жук, которого надо давить и давить, потому что иначе он не понимает. Ты посмотри. – Дэвидсон склонил стриженную ежиком голову, чтобы показать заскорузлую шишку за ухом. – Почти контузия. И это уже после того, как я сломал ему руку и растоптал рожу в клюквенный соус. Все лез и лез. Вот что главное, Ок: эти сущеныши ленивые, тупые, коварные и не чувствуют боли. С ними надо пожестче и спуску не давать.

– Да не стоит оно стараний, капитан. Чертовы мелкие мрачные зеленые говнюки: не дерутся, не работают, ничего не делают. Только мне на нервы действуют. – Добродушие в ворчании Окнанави не могло скрыть упрямство. Он не бил сущей не потому, что они такие маленькие; это было ясно Оку – а теперь стало ясно и Дэвидсону, и он сразу смирился. Он знал подход к людям.

– Слушай. Ок. Попробуй так. Выбери зачинщиков и скажи, что дашь им дозу галлюциногена. Меск, лайс – что угодно, они их все равно не различают. Но зато боятся. Не перестарайся – и у тебя все получится. Я тебе гарантирую.

– А почему они боятся галиков? – с любопытством поинтересовался бригадир.

– А я почем знаю? Почему бабы боятся крыс? Не жди логики от баб или сущей, Ок! К слову, я сегодня утром махну на Центральный – подобрать тебе какую-нибудь колли?

– Главное, не подбирайся ко всем сразу, чтобы мне на увольнительной что-нибудь досталось, – ухмыльнулся Ок. Мимо прошла группка сущей, тащила длинную балку для клуба, который строился у реки. Фигурки еле плелись, волокли балку, как кучка муравьев – дохлую гусеницу, угрюмо и неуклюже. Окнанави проводил их взглядом, сказал:

– Факт есть факт, капитан: у меня от них мурашки.

Странно это было слышать от сурового и молчаливого мужика вроде Ока.

– Ну, я-то с тобой согласен, собственно: они не стоят возни или риска, Ок. Если бы не этот старпер Любов или если бы полковник хоть раз отступил от Устава, думаю, мы бы вычищали области, которые заселяем, вместо этой самой «добровольной рабочей силы». Рано или поздно их вытеснят, и лучше рано, чем поздно. Таков уж порядок вещей. Примитивные расы всегда уступают дорогу цивилизованным. Или ассимилируются. Но стаю зеленых обезьян попробуй ассимилируй. К тому же, как ты сам сказал, они достаточно умны, чтобы им не доверять. Как те большие обезьяны, которые жили в Африке, как их там звали…

– Гориллы?

– Во-во. Здесь нам лучше без сущей, как было лучше без горилл в Африке. Они стоят у нас на пути… Но Папаша Динг-Донг говорит – пользоваться трудом сущей, вот мы и пользуемся трудом сущей. Пока что. Разобрались? Тогда до вечера, Ок.