Текст книги "Французский палач"
![](/books_files/covers/thumbs_240/francuzskiy-palach-3489.jpg)
Автор книги: Крис Хамфрис
Жанр: Зарубежные приключения, Приключения
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 10. ОПАСНАЯ ГАВАНЬ
Архиепископ не стал искать убежища у епископа Тулонского по двум причинам. Прежде всего, епископ был известен своей набожностью, и пришлось бы претерпевать долгие часы молитв и богослужений, скромную пищу и разбавленное водой вино. И что еще важнее, набожность означала, что этот дурень держал при себе только священников. А святых отцов будет явно недостаточно, чтобы помешать его преследователям.
Чибо направился прямо в порт. И тут он впервые пожалел о том, что остался без телохранителя, потому что именно Генрих договаривался о проезде, знал капитана и внешний вид корабля. Генрих привык к таким портам, как этот. Помня только название корабля, Чибо вынужден был сам искать его среди сотен других, общаясь с потной чернью, с отбросами Европы и Африки, собравшимися на маленьком клочке суши и страдающими от безделья и безденежья. Он предусмотрительно облачился в сутану, которую ему одолжили для бичевания доминиканцы. Обет нестяжания говорил грабителям, что у него нечем поживиться. Если бы кто-то узнал, что под простой шерстяной сутаной он прячет сумку с щедрой взяткой епископа Анжера, Чибо не пережил бы этой прогулки по гавани.
Архиепископ разыскал нужный корабль только через час. Капитан-генуэзец, мрачный морской волк, от которого разило сладкой малагой, знал только, что его пассажиры желают быстро и тайно добраться до нужного места. Он провел монаха к гамаку, подвешенному в трюме, где недавно хранили вяленую рыбу. Из единственного незадраенного иллюминатора лился тусклый свет.
Однако, закачавшись в гамаке, Чибо почему-то успокоился, хотя ему предстояло ждать еще вечер и ночь – корабль отплывал с рассветом. Конечно, он потерял телохранителя и, что еще печальнее, своего превосходно обученного коня, Меркурия (монах, ведущий на поводу роскошного жеребца, до корабля не добрался бы), но он выдержал испытания, кои превзойдут все те, о которых рассказывает его безумный братец Франчетто. Эти приключения внесли приятное разнообразие в его жизнь среди сложных интриг папского двора, где ловушки были более запутанными, а измены лежали в области разума, а не тела. Там не давали яд собственноручно, не позволяли себе удовольствия отнять жизнь с помощью кинжала. Этим за вас занимались другие.
Конечно, главным было то, что он одержал верх. Снова! Рука у него – кисть ведьмы, эта мерзость, которую отрубили у королевы… неужели это произошло всего пару недель назад?.. на этом грубом острове, Британии. Он уже знал, что шестипалая рука обладает огромной властью над людьми: ведь, похоже, тот палач, Жан Ромбо, человек, которого он оставил гнить в виселичной клетке, бросился к его коню сегодня вечером. Да, это был именно он. И если рука способна заставить человека обмануть назначенную ему смерть и пытаться отомстить Джанкарло Чибо, то что еще она может сделать?
Взглянув на свою седельную сумку, он обратил внимание на одну любопытную вещь. Он отломил древко стрелы, попавшей ему в сумку во время нападения из засады, но пока не успел удалить наконечник. И теперь оказалось, что на коже появилось темное пятно, где прежде его не было. Это был не пот, а нечто более густое.
Чибо положил сумку на гамак и стал вытаскивать наконечник. Во внутреннем кармане лежал бархатный мешочек с кистью Анны Болейн. Он только один раз видел ее – мимолетно, при лунном свете у постоялого двора. Теперь ему необходимо было увидеть ее снова. Гниющая плоть должна уже начать расползаться, но запаха он, как ни странно, пока не ощущал.
Чибо принюхался. Никакого запаха гниения! «Наверное, рыба перебила».
Развязав ремешок отделения, он извлек бархатный мешочек и неловко потянул завязки: от волнения у него дрожали руки. Он сунул руку внутрь и осторожно дотронулся до кисти, тут же отдернув палец.
Рука оказалась холодной, что было вполне понятно, но его затошнило от ее гладкости – гораздо сильнее, чем если бы он ощутил гнилостную слизь. И кисть почему-то застряла в мешочке: даже встряхнув его, архиепископ не смог ее извлечь.
Чибо запустил руку в мешочек. Покрутив кисть в разные стороны, он наконец извлек ее на свет, увидел место, в которое вонзилась стрела, и струйку свежей крови, стекавшую вниз к шести пальцам и собиравшуюся в лужицы на ногтях.
Но не кровь там, где она не могла появиться, и не неестественная свежесть кисти заставили его закричать. Рука вдруг сжалась в кулак, а потом один палец медленно распрямился и красным, кровавым укором указал прямо ему в лицо.
Матросы на палубе услышали этот вопль и застыли как вкопанные. Спустя секунду, когда протяжный крик смолк, сменившись отчаянными рыданиями, даже пьяный капитан начал лихорадочно креститься. Безумный священник на борту – страшная примета. А безумный монах – еще хуже. Гораздо хуже.
* * *
В гнилостной мешанине тулонской гавани почти не было такого, о чем бы не знал мальтиец Грегор. Ему положено было знать, какой корабль привез гашиш, а какой – молодых рабынь; сколько сегодня платят на рынке за кальмара и кто пытается сбить на него цену; кто из пассажиров уезжает – открыто или тайно – и кто приезжает и кому могут понадобиться дорогостоящие услуги или удар наемного убийцы. Знание было доходом и властью, и если он, Король воров, не получит этот доход и не приобретет эту власть, то кто это сделает?
Он знал, что в вонючем трюме одного из кораблей, отправляющегося в Вест-Индию, прячутся двадцать еретиков. Они щедро заплатили за его молчание. Он знал, что партия почти идеально изготовленных фальшивых дукатов только что доставлена от серебряных дел мастеров из Измира. И получил недурное вознаграждение за посредничество. И еще он знал, что монах-доминиканец заплатил ЗОЛОТОМ за проезд до Ливорно, вольной гавани Тосканы. Такие странности – вроде монахов, расплачивающихся золотом, – тревожили Грегора, так что он решил нанести странному пассажиру полуночный визит. Он предпочитал самостоятельно разбираться со странностями, потому что крайне трудно найти людей, которые не пытались бы его обжулить. Только сегодняшним утром именно за это он собственноручно задушил гарротой слугу. Сейчас, вспоминая изумление, отразившееся на лице обманщика, Грегор улыбнулся.
Кто-то постоянно пытался нащупать какую-нибудь его слабость, которую можно было бы эксплуатировать, и своевременное применение гарроты напомнит таким людям, что он находится на вершине уже пять лет – и собирается оставаться там еще долго. Нынешний Король воров понимал, что это не может длиться вечно. Только до тех пор, пока он не накопит достаточно много золота, чтобы можно было вернуться домой и доживать остаток своих дней в роскоши. И когда он вспомнил о Баварии, то снова улыбнулся. Его личное состояние уже гарантирует ему жизнь преуспевающего бюргера. Еще пять удачных лет – и он сможет купить себе титул. Неплохо для незаконнорожденного сына мясника.
Для этого достаточно было просто знать все, что происходит, чтобы не возникало неожиданностей. Так что когда в его двери вошел Генрих фон Золинген, Грегор отнюдь не обрадовался. Тому были свои причины.
– Генрих! – расплылся он в улыбке. – Давно не встречались!
Мысленно он уже видел очередную шею, перетянутую гарротой. Кто-то заплатит за то, что этот человек оказался рядом без предупреждения.
* * *
Поскольку немец-телохранитель никогда не видел Бекк, Жан поручил «юнцу» вести за ним слежку, тогда как сам он с остальными последовал за ней на более почтительном расстоянии. Им удалось не потерять Генриха в городской сутолоке, и теперь все четверо встретились позади палатки торговца водой, установленной напротив лестницы, по которой только что поднялся тот, кого они преследовали. Генрих все еще встряхивал головой и растирал лоб: это он делал с того момента, когда они бросили его на землю у городских стен, поскольку его стоны свидетельствовали о том, что он начал приходить в сознание. Неуверенно переставляя ноги, он оглянулся всего один раз.
Фуггер отправился торговаться за продукты и вино, а остальные трое остались следить за единственной дверью дома. В нее входило и выходило множество людей.
– Судя по оживлению, – объявил Хакон, – я бы сказал, что это бордель.
– И довольно низкого пошиба, – заметил Жан, глядя, как в дверь входит уже десятый мужчина за последние десять минут. – Все отбросы порта. И подолгу не задерживаются. Наверное, денег маловато.
Оба засмеялись, а Бекк покраснела. В этот момент вернулся Фуггер и начал раздавать своим товарищам хлеб, персики, вино, свиные ножки и жареную требуху. Корзинка, в которой он все это принес, была перевернута и теперь служила столиком.
Фуггер был доволен не только своими покупками.
– У нас с Демоном есть новости. Как вы думаете, где укрылся наш немец?
– В борделе! – хором заявили Жан и Хакон.
– Этот добродетельный католик-баварец? Как вы могли такое подумать? Нет-нет. По словам моего приятеля, торговца требухой (правда, свиные кишки просто объедение, мой юный Давид?), так вот, по его словам, наш приятель имеет блестящие знакомства. Он в обществе монарха!
– Как это – монарха? – Хакон, поделившийся мясом с Фенриром, уже проглотил почти всю свою порцию и теперь начал поглядывать на чужие. Бекк, выплюнув еду после слов Фуггера, передвинула требуху скандинаву и перешла на персики с хлебом.
– Попробуй угадать! – Скармливая Демону крошки, Фуггер открыто веселился. – Давай я составлю для тебя загадку. Кто выше всех и ниже всех; кто собрал себе двор, чтобы не вышвырнули во двор?
– Король воров, – ответил Жан.
– Браво, мастер, с первой попытки! – воскликнул Фуггер. – Хитрость и сила в одном лице. Под твоим предводительством можем ли мы не добиться успеха?
Жан выплюнул жесткий хрящ; его смутила шутка Фуггера. Он встал, взялся одной рукой за край навеса и устремил взгляд на дверь, за которой скрылся немец.
«Он назвал меня предводителем. Какой я предводитель? Я всегда следовал за кем-то – в бою, на эшафоты. Именно так и положено таким, как я. Не отвечать ни за кого, кроме себя самого. Сражаться с тем, кто оказался передо мной, потом – со следующим. Перерубать шею, которую мне подставили. Так я жил. Королева Англии, Король воров, архиепископ Сиенский. И я, Жан Ромбо, крестьянин с Луары!»
– Ты когда-нибудь думаешь о возможности провала, француз? – Голос Бекк прозвучал тихо, неслышно для их спутников, шутливо спорящих за столом.
«Если я предводитель, – сказал он себе, – то мне положено говорить только о победе, а не о сомнениях». Однако он не успел подобрать слова для убедительной лжи, когда Бекк добавила:
– Потому что я думаю, и часто. Иногда мне кажется, будто мною брошен вызов всему миру. И тогда я не вижу иного конца, кроме несчастливого. И когда я это вижу, я отчаиваюсь.
В голосе и взгляде юнца Жан увидел что-то еще, что-то непонятное.
– И как же ты продолжаешь держаться, когда приходит отчаяние?
Повернувшись, он увидел, как на юных губах блестит сок персика.
– Я стараюсь думать о своей цели и о том, как сильна моя меткая рука.
– Не знаю, поможет ли мне это.
Пальцы сжали ему руку выше локтя.
– Не могу ничего сказать о твоей цели, – тихо проговорил Бекк, – но рука у тебя, похоже, сильная.
Пальцы задержались на секунду, а потом разжались. Парнишка вернулся к столу. Жан на секунду почувствовал одиночество, а потом – прилив сил.
Правота его дела и силы, чтобы его исполнить. Ему достаточно находить ответы на простые вопросы, один за другим, по очереди. И первый вопрос такой: что делает у Короля воров телохранитель архиепископа Сиенского?
* * *
Требует уплатить долг.
Генрих произнес одну фразу, которую ему нужно было произнести, и теперь оперся ладонями о столешницу, глядя в глаза Грегору.
Странная штука – память. Мальтиец Грегор потратил много лет на то, чтобы забыть о своей последней встрече с этим человеком. Такую ночь хотелось забыть: она для этого подходила. Или не подходила, с какой стороны посмотреть. Он не думал о ней уже давно. Иногда женщины говорили ему, что во сне он хнычет, но что из того? Каждый когда-нибудь хнычет. Это ничего не значит. Это вовсе не говорит о том, что ему вспомнился Рим.
Как он вспомнился Грегору сейчас, воскрешенный холодным взглядом его старого товарища по оружию, Генриха фон Золингена.
Грегор вспомнил, как, прежде чем стать мальтийцем, он воевал вместе с Генрихом в одном отряде наемников. Он Даже вспомнил, почему они оказались в Риме: в 1527 году Папа снова стал перебежчиком: он примкнул к французам, предав императора. А император, Карл, слишком долго не платил своим солдатам. Они решили взять долг Карла с его врагов и, несмотря на уговоры вернуться обратно, двинулись прямо на Рим. Многие из них обратились в новую веру Лютера, и избиение католиков стало для них единственной возможностью вести Священную войну, потому что редкие налеты на турок не шли в счет.
Грегор вспомнил, как они с Генрихом, будучи добрыми католиками-баварцами, ограничивали свое мародерство неосвященной землей и не насиловали монахинь, тем самым смягчая укоры совести. Добыча попадалась богатая. Сопротивления им почти не оказывали.
Именно это «почти» Грегор и старался забыть, надеясь, что человек, стоящий над ним, добавит что-то к своему заявлению. «Ты у меня в долгу». Вот и все, что он сказал и теперь молча смотрел на Грегора. И тот, никогда прежде не испытывавший недостатка в словах, сейчас не находил их. И продолжал вспоминать.
…Как ночью перепившиеся и пережравшие солдаты заснули там, где оказались. Едва их свалил сон, обездоленные ими жители попытались отомстить мародерам, как могли.
…Как двух сестер, которых Грегор с дружками безжалостно изнасиловали за несколько ночей до этого, оставили рядом с трупами их родителей в дымящихся руинах их дома, сочтя мертвыми. Как Грегор совершил ошибку, посетив это место в одиночку, решив, что проглядел там что-то ценное, и не желая делиться с остальными. Как эти сестры оглушили его палкой, раздели донага, связали, подвесили вниз головой и стали его прижигать и резать. Одна начала с головы, другая – с ног. Они вот-вот должны были встретиться, когда явился Генрих. Сестры моментально присоединились к своим родителям на небесах или в аду, а измазанный кровью и дерьмом Грегор клялся своему избавителю в вечной благодарности и обещал послужить, чем сможет.
Девять лет! Грегору почти удалось забыть все это. После той ночи в Риме жизнь наемника потеряла для него всякую привлекательность. Та ночь заставила Грегора свернуть на путь, который в конце концов привел его в Тулон. К хорошей жизни. И теперь было крайне неприятно вспоминать, насколько плохо начинался этот путь. А получить напоминание о том, что за ним числится долг, было еще хуже. Вот почему мысли Короля воров обратились к гарроте: если бы соглядатаи предупредили его о подходе этого человека, он успел бы позаботиться о том, чтобы в переулке непрошеного визитера встретили ударом кинжала. Потому что Генрих фон Золинген не из тех людей, кому можно отказать при личной встрече.
Грегор почувствовал, что больше не вынесет молчания.
– Что? Что случилось, Ген, дружище? Почему ты так на меня уставился?
Ярко-голубые глаза баварца продолжали смотреть на Грегора в упор.
– Я просто хотел убедиться в том, что ты действительно все вспомнил.
Поспешно наливая гостю вина, Грегор сказал:
– Генрих, друг мой, давай не будем вспоминать прошлое, ладно? Садись. Садись же! На, выпей вот это. Что случилось? Вид у тебя ужасный.
От удара камня на виске у телохранителя вздулась огромная шишка. Она пульсировала болью, которая искрами разлеталась по всей голове. В ухе осталась запекшаяся кровь, что, как ему хотелось думать, объясняло ухудшение слуха: в ушах звенело так сильно, что заглушало почти все звуки. Генрих залпом выпил вино, жестом потребовал еще и сказал:
– Что случилось – неважно. Важно только то, что случится дальше. Ты у меня в долгу.
– Ты уже это говорил, Генрих. Конечно. Неужели ты считал, что я когда-нибудь об этом забуду? Клятву, я же дал тебе клятву, старый товарищ. Ну-ка, поешь чего-нибудь. И конечно, выпей еще. Тебе стоит только попросить, и если небогатый человек, ограниченный в средствах, сможет тебе помочь, то он поможет, не сомневайся.
Фон Золинген смотрел на улыбку, которая так и не добралась до поросячьих глазок, на лицо, которое за это время стало вдвое шире и обзавелось вторым подбородком. Грегор ему никогда не нравился. По правде говоря, он с удовольствием понаблюдал за тем, как сестры работали своими ножами и головешками, и в конце концов вмешался только потому, что у Грегора был крысиный нюх на тайники, и если уж он оказался в том доме, значит, там было чем поживиться. Однако он знал и то, насколько человеку ненавистно быть связанным клятвой верности. Он ежедневно проклинал собственную клятву, принесенную Джанкарло Чибо, и хотя сам от своего слова не отступался, но совершенно не доверял тому псу, с которым разговаривал. Генрих понимал, что Грегору следует предложить и кость.
– Мне нужно кое-кого убить.
– Запросто. Только назови.
– Имен я не знаю. Их трое или, может быть, четверо, и они прячутся возле дома, дожидаясь, чтобы я вышел.
– Сейчас позову своих людей. Шестерых должно хватить.
– Отправь двенадцать. Эти враги сильны и умны.
– Двенадцать человек?
Грегор прикусил нижнюю губу. Дюжина убийц обойдется ему дорого, потому что ему придется заимствовать их у других. Генрих заметил его колебания и расчеты и бросил ему кость.
– И за это будет золото. Много золота.
– Ген! – Мальтиец Грегор наконец улыбнулся по-настоящему. – Нет, ну как приятно снова тебя видеть!
* * *
Во время вылазки за продуктами Фуггер получил от своего разговорчивого приятеля, продавца требухи, еще кое-какую информацию.
– На рассвете отплывают два каравана судов, одинакового размера. Один – в Вест-Индию, второй – в Ливорно.
– В Тоскану!
Голос Бекк зазвучал как-то странно, глаза потухли. Жан заметил это, отвел взгляд и кивнул.
– Так что мы можем ограничить свои поиски половиной кораблей. Мы знаем, с каким караваном поплывет архиепископ. Ему нужно в Сиену.
– И на кораблях есть рабы. Это всегда можно определить по запаху. – Хакон принюхался и с отвращением бросил последнюю свиную кость. – Не может быть судьбы гаже, чем оказаться прикованным к веслу на одной из таких галер.
– Тихо! – Жан быстро выпрямился. – Вот он.
Им не пришлось долго преследовать немца: тот вскоре снова укрылся в борделе, только на этот раз размером побольше. За этим следить было сложнее: у него оказалось три входа, и от каждой из дверей остальные не просматривались. Бекк, Жан и Хакон заняли наблюдательные посты у каждой, а Фуггер перебегал с одного места на другое, осуществляя связь.
Жан следил за парадной дверью, и его беспокойство увеличилось при виде вереницы людей, проходивших мимо него. Город кишел матросами и солдатами с обоих караванов: перед тем как вернуться на свои корабли, им хотелось побуянить как можно больше. Все постоялые дворы были забиты копошащейся массой людей. Вино, эль и бренди поглощались с такой скоростью, что хозяева едва успевали их разбавлять. В помещениях работали только самые дорогие шлюхи – остальные обслуживали клиентов во всех переулках, в каждом мало-мальски затемненном уголке. Драки вспыхивали повсюду. При свете факелов шли вакханалии и битвы, оргии и бунты. Музыканты пытались устроить аккомпанемент происходящему, соревнуясь с пьяно орущими матросами.
– Ну же, иди!
Рука Жана то и дело судорожно стискивала рукоять меча, спрятанного под плащом. Но его мысленные понукания не могли ускорить хода времени. Ночь все не кончалась, час проходил за часом. Какие-то люди наталкивались на наблюдателей, предлагали выпить или подраться, совокуплялись прямо у них на глазах. В увеселительное заведение приходили посетители, потом уходили из него, но нужного человека все не было. Когда стало уже очень поздно (или, наоборот, очень рано), толпа начала редеть. Все больше моряков направлялись на свои корабли, кое-кто еле ковылял или висел на плечах товарищей. Их провожали то приветственные крики, то проклятья.
– Хакон предположил, что тот удар мог в конце концов прикончить ублюдка и поэтому он не выходит, – сказал Фуггер, подходя к Жану уже в десятый раз.
Казалось, он один не устал после бессонной ночи – но, как ему казалось, он и без того тысячу лет проспал под виселицей.
Жан и сам подозревал, что такое могло случиться.
– Я мог бы зайти и посмотреть.
Фуггер исполнял странный шаркающий танец, который он называл стоянием на месте, и Жан подумал, что из них всех именно бывший смотритель виселицы может привлечь к себе меньше всего внимания. Город сегодня обезумел, так что подозрительно выглядели те, кто сохранил трезвость и здравый рассудок.
– Думаю, это не понадобится, – ответил он.
За спиной у Фуггера из дверей борделя вывалилась особенно шумная компания матросов, а в проеме показалась наконец высокая фигура Генриха. Пригнувшись, Жан увидел, как немец что-то коротко бросил кому-то невидимому, а потом повернулся и пошел по улице, ведущей к гавани, следом за пьяной толпой.
– Пойди, скажи другим, в какую сторону надо идти, и займи свое место, – прошептал Жан, направляясь следом за немцем.
– Разреши мне пойти. Пожалуйста! – Лицо Фуггера жалобно сморщилось. – Я понимаю, что боец из меня никудышный, но я… я…
Жан задержался и на секунду положил руку на плечо молодого человека.
– Необходимо, чтобы ты подготовил нам быстрое отступление. Ты же знаешь план. И место нашей встречи на тот случай, если что-то пойдет не так. Каждый силен по-своему, Фуггер, помнишь? На обратном пути придется спешить. Без тебя у нас ничего не получится.
С этими словами он повернулся и продолжил преследование.
Фуггер быстро оповестил двух своих товарищей, а потом направился в конюшню, где отдыхали их лошади. Фенрир встретил его рычаньем, которое прогнало бы любого, кто попробовал бы полюбопытничать, где в соломе зарыты седельные сумки. Усевшись на одну из них, Фуггер попытался справиться со своими дергающимися конечностями.
С балки раздалось резкое карканье.
– Да, Демон, – отозвался смотритель виселицы. – Я тоже хотел бы надеяться.
* * *
К тому времени, когда Бекк и Хакон догнали Жана, Генрих сделал уже три поворота.
– Наконец-то, – проворчал скандинав, пристраиваясь рядом.
В одной руке он сжимал свой топор, в другой – большой кувшин с ламповым маслом. Бекк несла зажженный потайной фонарь. Они решили, что в порту им может понадобиться как-то отвлечь внимание посторонних, чтобы можно было незаметно проскользнуть на борт и выкрасть то, ради чего они пришли. А ничто так не отвлекает матроса, как пожар на его корабле.
Было несколько странно, что немец, за которым они шли, повернул так, чтобы двигаться параллельно берегу, а не по направлению к нему. А потом он и вовсе свернул в противоположную сторону, к заброшенным складам и гниющим верфям. Там было очень темно, поскольку единственными источниками света стали приближающийся рассвет да их тусклый фонарь. Временами Жану начинало казаться, что они упустили телохранителя. Городской шум остался позади, так что их быстрые шаги стали звучать все громче, как ни старались они ступать полегче. Но стоило ему по-настоящему встревожиться – и он снова успевал увидеть маячившую далеко впереди широкую спину, углублявшуюся в лабиринт проулков.
Бекк сказал:
– Похоже, он не только глухой, но и идиот.
И тут они повернули за очередной угол и обнаружили, что преследуют пустоту. Немец действительно исчез.
Они бросились вперед, уже не пытаясь двигаться бесшумно. В полутьме перед ними, перегораживая улицу, оказалась большая сломанная повозка с отлетевшим колесом. Подбегая к ней, они поняли, что Генрих мог спрятаться только там. Они оказались правы – и ошиблись. Позади телеги действительно находился тот, кто был им нужен, но следом за ним вышли еще шесть человек. Трое были вооружены алебардами – любимым оружием наемников.
Арбалетная стрела отскочила от вскинутого Хаконом топора, вторая ударилась в дверь рядом с ними. Бекк по-тянулась за переброшенной через плечи пращой. Пальцы привычно нашли петли, в корзинку лег смертоносный камень, правая рука ухватила завязанный конец, левая натянула веревки… Остальные пригнулись, пропуская над собой стремительно вращающееся оружие – и вылетевший камень безошибочно нашел одного из арбалетчиков, который с криком упал на спину.
– Это ловушка! – крикнул Хакон, объявляя об очевидном, и побежал зигзагами.
Жан схватил Бекк и толкнул обратно, направляя в ту сторону, откуда они пришли. Он не собирался оставаться и принимать бой против арбалетчиков. Для этого надо лучше представлять себе ситуацию. Они побежали.
– Пора! – крикнул из-за их спин Грегор, и из того конца улицы, откуда они пришли, появилось еще семь человек, преградивших им путь.
В уличном бою промедление означает смерть. Уже в следующую секунду Жан с Хаконом оказались среди своих новых противников, но еще до этого великан метнул в их ряды кувшин с маслом. Бекк остановилась, закрутилась и отправила камень в того из преследователей, кто особенно торопился их догнать. Тот повалился назад, задев руками двух своих товарищей. Бекк вытащила длинный кинжал, стремительно полоснув клинком по протянутой к ней руке.
Клинки со звоном сшибались, топорище остановило дубинку и алебарду. Поднырнув под направленную ему в голову алебарду, Жан нанес удар на уровне колена, рассекая сухожилия. Противник, увлекаемый собственным замахом, перелетел через него. Чей-то меч начал опускаться. Жан отбил удар вниз, направив клинок противника к земле, – и его голова оказалась на уровне угловатой гарды. Жан вдавил ее прямо в лицо противника.
С воплем, который сделал бы честь его предкам-берсеркерам, Хакон врубился в гущу противников, и взмах топора заставил их выстроиться полукругом. Двигаясь удивительно легко для своих размеров, великан увернулся от направленных в него ударов, а потом уперся ногой в землю, отвел топор назад и встретил сразу два клинка таким ударом, что оба были отброшены в темноту.
Пока им удалось удержать свое преимущество, но, бросив быстрый взгляд назад, Жан понял, что так будет недолго. Шесть теней скользили по переулку – и среди них был Генрих.
Пригнувшись под очередным ударом, Жан успел заглянуть в юное лицо Бекк:
– Выбирайся отсюда. Немедленно!
– Я не могу…
– Помни свою цель. Фуггер знает нашу. И он знает место встречи. Если через месяц мы не появимся… – Жан парировал удар одного из нападавших слева. Их клинки скрестились. Жан подпрыгнул и головой ударил противника в нос. – …Тогда твоя правая рука снова принадлежит только тебе.
Жан открыл проход, и Бекк воспользовалась им, перепрыгнув через распростершееся на земле тело. Отбежав на десять шагов, она остановилась и оглянулась. Вторая группа нападающих приостановилась было при виде потерь среди своих товарищей, но теперь, повинуясь крикам Генриха и какого-то толстяка, снова пошла вперед. Двое наемников, у которых было выбито оружие, подобрали его и теперь кружили, держась на почтительном расстоянии от топора. Один из них повернулся к Бекк. Она еще секунду помедлила, но тут мимо ее уха просвистела выпущенная из арбалета стрела, а громкий окрик Жана заставил ее броситься в сторону города.
Получив помощь, противник снова пошел в атаку. Хакон погрузил лезвие топора в плечо врага и не сумел сразу извлечь его, чтобы парировать замах древка алебарды. Он успел повернуть голову, и скользящий удар отбросил его в сторону, заставив выпустить топорище. Жан, отразивший два выпада, сделал полный оборот, держа клинок на высоте головы, так что всем пришлось пригнуться. Была даже такая секунда, когда между противниками образовалась брешь и он тоже мог бы последовать за юнцом и убежать. Но тут он увидел, как падает Хакон, и их взгляды встретились.
– Иди! – крикнул великан.
Но Жан замешкался, и это стало концом уличной схватки. Обух алебарды с размаху ударил его в живот, а потом на него навалились сразу несколько наемников. Однако всем так хотелось его убить, что они помешали друг другу. Получив сразу несколько ударов, Жан упал на землю. Лезвия вспороли ему плечо и бедро.
– Хватит! – крикнул мальтиец Грегор, и его люди, знавшие, что в случае, если приказы выполняются с задержкой, их ждет суровое наказание, моментально отступили назад.
Один из наемников, охваченный жаждой крови, приготовился нанести смертельный удар по упавшему Хакону, но Грегор ударил его в лицо древком пики и заорал:
– Я сказал – хватит! Что за удовольствие резать свиней? И потом, – тут он повернулся к рослому наемнику, стоявшему рядом с ним, – нам следует учитывать пожелания нашего клиента.
Генрих фон Золинген не принимал участия в схватке, хотя и стоял с обнаженным мечом. У него по-прежнему болела голова, словно тысяча молотов била по ней, как по наковальне, а в глазах все двоилось. Ему казалось, что его вот-вот вырвет, – это с ним постоянно случалось в течение всего дня. Он не мог вспомнить, когда ел в последний раз, и сомневался, сможет ли вообще когда-нибудь есть. Когда все выжидательно повернулись к нему, предоставляя нанести своим врагам смертельные удары, он посмотрел на плавающие вокруг два десятка лиц, на извивающиеся на земле змееобразные тела, и не нашел в себе сил поднять меч. Он закрыл глаза, пытаясь обрести равновесие, – и пошатнулся. Ему показалось, будто где-то вдалеке четырежды ударил колокол, а потом послышались радостные крики.
– Который час? – Распухший язык едва ворочался во рту.
– Четыре склянки, – ответил кто-то. – Караваны готовятся отплыть с отливом.
Караван. Корабль архиепископа. Генрих знал, что ему необходимо там оказаться. Он сделал один шаг в сторону гавани и остановился. Кто-то о чем-то его спросил. Перед ним возникло два лоснящихся жирных лица.
– Какой конец ты им предназначил? – улыбнулся ему мальтиец Грегор. – Тебе выбирать.
Да, конечно, противники. Он снова сумел обезопасить своего господина. Этого пса подвесили на виселице, а он все равно остался жить, чтобы досаждать им. Возмутительно, что ему удалось избежать справедливого наказания! Его следовало бы вернуть в объятия железной клетки – это послужит уроком для всех… для всех псов.
Но у Генриха не было времени. Четыре склянки. Шум в гавани становится все сильнее. Корабли отплывают.
– Повесьте их, – пробормотал он, а потом повторил уже более внятно: – Повесьте их, как собак.
Баварец смотрел, как двух обеспамятевших людей ставят под перекладиной. Руки им связали, на шею накинули петли. Четверо взялись за веревку великана, трое – за веревку француза. Обоих подтянули так, что они могли касаться земли, только встав на цыпочки. Грегор дал своим людям знак, веревку подтянули еще сильнее. Жан и Хакон были подняты над землей.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?