Текст книги "Химеры – навсегда! Файл №314"
![](/books_files/covers/thumbs_240/himery-navsegda-fayl-314-16860.jpg)
Автор книги: Крис Картер
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц) [доступный отрывок для чтения: 1 страниц]
Крис Картер
Химеры – навсегда! Файл №314
Университет Джорджа Вашингтона
Программа повышения квалификации
Вашингтон, Округ Колумбия
Жизнь коротка – искусство вечно.
Иначе говоря, ars longa – vita brevis. Это no-латыни. По той самой, на которой еще древние римляне изъяснялись.
Неопровержимое доказательство справедливости постулата насчет короткой жизни и вечного искусства – как проверенного временем. Ибо древние римляне жили очень давно, в древности они жили. Но и тогда знали: век уж мой измерен, но чтоб продлилась жизнь моя, надобно увековечиться – в мраморах, в мозаиках, во фресках. А то ведь все в землю ляжем, всё прахом будет – и потомки растеряются в догадках: как, собственно, выглядели пращуры?
А хорошо они, пращуры, выглядели– судя по сохранившимся мраморам, мозаикам, фрескам. Иди и смотри – в первый попавшийся музей, где есть зал антики. В греческом зале, в греческом зале – сплошь благородство черт и пропорциональность фигур. Отбитые носы, уши, руки, гениталии – право, частности. Недостающие члены домысливаются ценителями прекрасного в соответствии с целым, у которого (у целого) и частности на должном уровне… были. И никто из ценителей прекрасного даже мысли не допускает, что живая плоть, послужившая моделью для мраморов-мозаик-фресок, при жизни страдала инвалидностью, так и позировала. Впрочем… кто знает, кто знает.
Но у модели в аудитории Университета Джорджа Вашингтона пока, тьфу-тьфу-тьфу, всё на месте, в целости и сохранности. Не инвалид. Роскошный экземпляр мужского пола. Покатые плечи, выпуклая грудная клетка, брюшной пресс «шоколадкой», ниспадающие кольца волос. И физиономией не обижен – смазливый юноша. Эдакий Адонис, если уж древних греко-римлян снова поминать всуе. Смазливый, отлично сложенный, обнаженный – мечта гея-пассив… или гея-актив? Кто их, вертлявых, нетрадиционно ориентированных разберет! А модель данная – не гей, нет. Хотя бы потому, что не вертлявая. Специфика работы такова, что вертлявые по определению для нее не годятся. Сиди сиднем в заданной позе битый академический час и шелохнуться не моги. Ой, все в порядке? Столько времени! И это еще не предел… Потом десятиминутный перерыв-отдых, и – еще академический час неподвижности. Нет, не гей. Разве что эксгибиционист? Это ж кем еще надо быть, чтобы выставиться в голом виде и терпеливо ждать, когда тебя запечатлеют!
Или тут вопрос материальной заинтересованности. Модели для позирования бешеных денег требуют за сеанс и, что интересно, получают их. Вредная работа потому что. В студиях-аудиториях сколько ни закрывай форточки, сколько ни конопать щели, а сквозняки гуляют – а ты голый. А то и, например, вдруг откуда-то летит маленький комарик – а ты голый. А то и… да просто перепад температур! Обогреватель-рефлектор, конечно, имеется, но почему-то всегда один. И всегда забавно наблюдать за меняющейся цветовой гаммой кожных покровов натурщика. Рефлектор-то с одного бока. И бок тот ощутимо краснеет до насыщенной багровости. А другой бок непроизвольно мерзнет и становится фиолетовым в прожилочку. Художникам, повышающим квалификацию по дисциплине «живопись», то есть орудующих кистью и красками, – раздолье. Художникам, повышающим квалификацию по дисциплине «рисунок», то есть орудующих угольным карандашом, сепией, сангиной в чернобелых цветах – конечно, не такое раздолье, но наблюдать все равно интересно.
А здесь и сейчас – как раз «рисунок». Дюжина сосредоточенных парней вполне богемной наружности за этюдниками. Шаркающий шорох – угольным карандашом, сепией, сангиной по бумаге. В остальном – тишина. Непременный атрибут творческого процесса.
У нас получается? Получается! Опять художники дурачатся?
Не дурачатся, а творят! Квалификацию повышают. И – получается. У всех по разному (сколько творцов, столько манер, не так ли?), но «современный Адонис» таки все явственней и явственней прорисовывается на планшетах у каждого. У каждого, кроме…
Кроме одного. Он, этот один… м-м… сказать бы – лицо кавказской национальности, но граждане страны Бога и моей не поймут. Вернее, поймут, но неправильно. Граждане страны Бога и моей, то бишь Америки, повадились официально именовать человека белой расы кавказцем. Откуда у них там в Америке Кавказ и производные от него кавказцы – неведомо. И какой же человек белой расы кавказец?! В загадочной России, наоборот, всякого кавказца зовут черным. Впрочем, в стране Бога и моей своих черных тьма. В смысле, негров. А по сравнению с типичным американским негром типичный российский кавказец действительно лилей – но белый. Все познается в сравнении.
Но! Худющее лицо кавказской национальности среди богемы в аудитории Университета Джорджа Вашингтона и впрямь лицо кавказской национальности – не в американском, а в российском понимании. Крючковатый нос, щеки – синева небритос-ти, глаза навыкате. Главное даже не это, не внешность – поведение. Темперамент. Легендарный восточный. Когда любой мелкий раздражитель способен мгновенно вывести из себя, и – казалось бы, немотивированный взрыв эмоций, дрожь-трясучка от нахлынувшего адреналина.
А у худющего – явная, очевидная дрожь-трясучка от нахлынувшего адреналина. Взрыв? Пока нет. Эмоции он пытается сдержать, но усилиями нечеловеческими – взбухшая жила на залысом лбу, налившиеся кровью белки глаз, ходящая ходуном челюсть, прыгающий кадык. Вот как бы выдернули чеку из гранаты, дали проглотить и строго-настрого наказали: только не вздумай рот открыть. Нервы, господин хороший, нервы!
Что ж за мелкий раздражитель вас, господин хороший, вывел из себя?
Коллеги? А то ведь, знаете как… Перебросится, например, один с другим необязательной фразкой, типа «Пивка бы сейчас!» или «Карандашика лишнего не найдется?» И всё вдохновение насмарку!.. Да нет, вроде немотствуют уста коллег.
Модель? А то ведь, знаете как… Затекала, например, рука, и натурщик начинает сжимать-разжимать кулак, разминать незаметно, ан ему лишь чудится, что незаметно, а мышцы все моментально меняются. Рисуешь-рисуешь одно, а оно внезапно р-раз и другое. И всё вдохновение насмарку!.. Да нет, вроде по-прежнему недвижим натурщик.
Или всё много проще? Элементарно не получается у худющего рисунок, ну не дано! Не каждый Пабло – Пикассо, не каждый Ван – Гог. А хочется, так хочется каждым паблам-ванам стать и быть пикассами-го-гами. Но – не дано. Здравомыслящий флегматик пожмет плечами: дескать, не дано и не дано, нет божьего дара и нет, – и займется чем-нибудь попроще, яичницей, скажем. Однако где и когда кто-либо видел флегматичного кавказца?! И здравомыслящего! Нигде, никогда, никто.
Вот и нервы на грани истерики – не получается! Ну-ка, покажи, господин хороший, что там у тебя не получается.
У-у-у! К психотерапевту, к психотерапевту, к психотерапевту!
То есть получаться у худющего получается, однако… что-то не то. Рисунком он, оказывается, владеет и отменно владеет. И божьим даром, оказывается, не обделен, весьма и весьма наделен. Но на листе ватмана – ничего общего с раскудрявой моделью-Адонисом. На что это похоже!
Ни на что это не похоже!
Морда зверская и жуткая – если художник человека имеет в виду отобразить.
Морда человеческая и не менее, а более жуткая – если художник зверя имеет в виду отобразить.
Короче, пренеприятное существо. И еще с крыльями! Перепончатыми. Ну вообще! Тут немудрено и самому создателю ужаснуться: ё-моё, что ж я сделал-то?! Не Создателю, который творец всего сущего из ничего. Хотя это самое крылатое-пренеприятное – аккурат низвергнутый Создателем Князь Тьмы, каковым его представляет набожный обыватель… Не Создателю, но создателю, который мается бурными эмоциями за этюдником. Аккурат стишок из детства: это бяка-закаля-ка кусачая, я сама из головы ее выдумала.
Нарисовал и сам испугался! До такой степени, что угольный карандаш дрожит в неверной руке и ломается. До такой степени, что макетный нож, которым суматошно пытаешься очинить карандаш по-новой, будто сам по себе вырывается из дергающейся руки и – по пальцу, по пальцу. Кровь…
Надо бы вытереть и – йодом, йодом. Откуда здесь, в аудитории, йоду взяться! Ладно, заживет, как на собаке. А вытереть – чем? Бумажечку какую-нибудь… Да вот же она – лист ватмана с крылатым-пренеприятным. Об нее и…
И кровавое пятно у рта и на подбородке воссозданного в угольном карандаше Князя Тьмы.
Испортил рисунок, господин хороший-нервный!
М-м… нет. Более того. С кровавым пятном оно как-то и убедительней. Натуралистично, однако убедительно. Как живой! И спаси-сохрани нас, человеков, – живых ли, мертвых .ли! – от встречи с ним, с таким… С крыльями и кровь пьет – это как раз в данном конкретном случае не «Always ultra-plus». С крыльями и кровь пьет – это как раз в данном конкретном случае вампир, химера, гор-гулйя… Личин у Князя Тьмы не счесть.
А нечего, понимаешь, давать волю воображению! Особенно лицам кавказской национальности. Оно у них необузданное. Вовремя пресекать надо.
Пресекать? Что ж, ваше слово, уважаемый преподаватель.
– Так! На сегодня хватит! Следующий сеанс – через неделю.
Запоздал ты с пресечением, уважаемый преподаватель – рисунок у худющего завершен, и последний штрих – кровь.
Ну да уважаемый преподаватель не задавался целью именно пресечь именно необузданное воображение тощего студиозуса. Он и в процессе сеанса никому из дюжины богемных парней через плечо не заглядывал – рисуют и рисуют, у каждого своя голова на плечах, у каждого свой масштаб ранимости. Деликатность, граничащая с наплевательством. Вот и не углядел уважаемый преподаватель химеру-горгулию на ватмане тощего студиозуса. А пресек просто потому, что академический час истек. Время – деньги.
Можешь пошевелиться, модель, потянуться, размяться, халат роскошный накинуть, кофейку горячего хлебнуть. Следующий сеанс – через неделю.
А вы, коллеги, можете быть свободными. Собирайте этюдники, пакуйте инструмент. На сегодня хватит.
– Эй! Осторожней!
И то верно! Худющее лицо кавказской национальности рванулось столь стремительно, будто проглоченная граната вдруг ожила в утробе и затикала, а где-то вне аудитории неподалеку сапер прохлаждается, без дела мается, а счет на секунды.
– Прошу прощения…
* * *
Модечи-Адонису, в отличие от эмоционального рисовальщика химеры-горгульи, спешить некуда. Вернее, незачем. Мы славно поработали и славно отдохнем. Кофе был отменным, спасибо. Всем спасибо, все свободны.
Теперь с чувством, с толком, с расстановкой облачиться.
Белье изысканное, матовой прозрачности (Хуго Босс, не иначе).
Якобы простенький свитерок (но подлинный ценитель скажет: «О!»).
Черные кожаные джинсы, черная же и кожаная же куртка (или Адонис так-таки гей? излюбленная униформа у них, у нетрадиционных, – черная кожа).
Витой ремешок с вплетенной серебряной нитью – перехватить роскошную шевелюру и увязать в «конский хвост».
Всё, домой. А там – ванна-джакузи, ароматизаторы, бокал калифорнийского красного на сон грядущий. И – сон. Кровать, разумеется, под балдахином. Простыни – белый атлас. И сказать, что сном кончаешь тоску и тысячу природных мук, наследье плоти. Впрочем, это было бы излишне мрачно. Как-никак, но плоть Адониса на сегодняшний день, до сегодняшнего дня приносила ему не тоску и тысячу природных мук, а, наоборот, восторг и упоение, обеспеченные сибаритским образом жизни, обеспеченным материально. Недурственно обеспеченным. Не всякий честный налогоплательщик в стране Бога и моей может позволить себе «мазе-ратти» последней модели. Он, Адонис, может.
Многое он может себе позволить. А вот хотя бы и не домой сейчас пору лить, а в престижную ночную ресторацию – без развязных афро-американцев и раздолбанного музыкального автомата. Плеск рояля, свечи, вышколенный гарсон, трепанги, бокал, опять же, красного калифорнийского…
М-да, если по совести, Адонис предпочел бы всем этим изыскам изрядную порцию «пасты». Две порции! Да таких, чтобы каждая еле умещалась в пресловутых сковородках из Вилларибы и из Виллабаджо. И пива, и пива! Большой «Гиннесс». Два больших «Гиннесса»! Три!
Нель-зя! Вот они все-таки тысячи природных мук, наследье плоти. Натурщик да соблюдёт плоть свою в идеале – чтоб ни лишней складки-морщинки, ни вздутия живота, ни темных кругов под глазами. Торгуешь телом – будь добр, сохрани товар в состоянии первой свежести. Вторая, третья – тоже на что-нибудь сгодится (среди моделей попадаются та-акие экземпляры – борцы сумо понуро курят в сторонке!), но это уже не те деньги, не такие. Богема преимущественно предпочитает классические пропорции. У Адониса – классические пропорции. Ars, конечно, longa, и vita, конечно, brevis. И рано или поздно – увядание и артрит. Но зачем же подгонять неизбежное?! Чем позже, тем лучше.
Потому, кстати, в престижную ресторацию тоже дорога заказана. Да, трепанги, приготовленные по уникальному старинному рецепту, продлевают жизнь до ста, а то и до полутораста лет, – существует такое поверье. Но – время позднее. Пока их, трепангов, дождешься – и вовсе глубокая ночь. Нет, сервис в престижной ресторации на уровне, на должном. Однако уникальный старинный рецепт подразумевает не менее трех часов для воплощения трепанга в блюдо «морской жэнынень». Сиди и жди. Можешь, разумеется, заказать еще чего-нибудь, что душе угодно, коротая времечко в ожидании «морского жэныденя» («пасты»! «пасты»! из Вилларибы! из Виллабаджо!), но… см. выше. А значит, просто сиди и жди… Довольно он, Адонис, нынче сидел и ждал в аудитории Университета Джорджа Вашингтона! Так-то хоть за деньги! А впустую, пусть и в престижной ресторации – увольте! Темные круги под глазами тогда, опять же, проявятся непременно – ночь… Нет уж! Домой, домой! Зябко что-то на улице. Бр-р, пробирает. В «мазератти», за руль и – домой.
Однако! Что за ерунда?! В собственную машину не попасть! Дверные ручки какая-то сволочь свинтила. Афро-американская сволочь, подростковая, не иначе. Вот сволочь! Ладно бы – «дворники»! Дождь накрапывает, но все-таки не ливень – добрался бы. Но дверные ручки! Все четыре!.. И это в двух шагах, в шаге от Университета Джорджа Вашингтона, от средоточия культуры, можно сказать! Ужасный век, ужасные сердца ! Вот… сволочь…
Нет, конечно, так или иначе Адонис внутрь «мазератти» попадет. Для опытного автолюбителя подобная проблема – не проблема. Но повозиться придется – минуту-другую. С ключом тем же. Минута-другая – не принципиально. Главное, обидно, да?
Минута-другая, значит? Не принципиально, значит? Для кого как…
Для душегуба, хоронящегося за выступом стены в десятке метров от серебристого «мазератти» – в самый раз. Ему, душегубу, эта самая минута-другая, эта самая заминка владельца автомобиля у замкнутых и обезру-ченных дверей – самое то! То самое!
Иначе появится жертва на пороге Университета, молодцевато пробежится по лестнице вниз, силой своей играючи, нырнет в салон машины и – поминай как звали. За всё про всё не минуты – секунды.
А так – пока жертва возится с непослушным ключом (пальцы стынут?), пока тычет в непослушную скважину (чуингамом залеплена?)… И всё внимание жертвы – на «сим-сим, откройся». И не заметит жертва даже боковым зрением, как от стены отделяется тень в плаще с капюшоном, как в несколько вкрадчивых прыжков преодолевает тень десяток метров…
Жертва? Ну а кто же он, Адонис, если не жертва! Еще нет, но вот сейчас-сейчас… Сейчас!
…как в отсветах ночных фонарей сверкнуло лезвие ножа…
– Не на… !!!
Надо, надо. Все мы лишь гости на этой планете. Дорогие гости, не надоели ли вам хозяева? Не пора ли вам на покой? Нет, не в кровать с атласными простынями и балдахином. На вечный покой. Кончай тоску и тысячу природных мук, наследье плоти… Вот вам живой пример постулата «ars longa, vita brewis». To есть мертвый… В сохранившихся рисунках богемы (ars) – как живой, да. А здесь, на мокрой мостовой (vita) – мертвый.
И когда б и если б тривиальным ударом ножа в живот ограничился душегуб! Он ведь еще и… Нет-нет, душа леденеет, кровь стынет в жилах, волосы дыбом встают, несовершеннолетние дети категорически удаляются от телевизора – смотреть на такое и тем более описывать в подробностях никаких сил, ни моральных, ни физических. Нет-нет, и не приставайте, не настаивайте! А то глаз не сомкнете, нервически вздрагивая тягучей бессонной ночью. Господи, какой кошмар!!! Триллер!!!
* * *
Что мы знаем о кошмарах, о триллерах?
Всё и ничего.
Кто-то на великосветском рауте, порезавшись десертным ножом при чистке экзотического плода дуриан, в обморок хлопнется – то ли от выступившей капли крови, то ли от нагрянувшей дуриановой вони.
А кто-то в анатомическом театре, не помыв рук замечательным мылом «Сейфгард» после трудов праведных, хрумкает этим ду-рианом и чихать хотел на вонь «анатомички» и дуриана вместе взятых, – не съем, так понадкусываю.
Дело привычки, а также волевого ограничения собственного богатого воображения.
В конце концов, небезызвестный классик триллера обоснованно утверждал:
– Роман ужасов? Очень просто! Любой рецепт приготовления любого мясного блюда из любой кулинарной книги. Только вместо поросенка (ягненка, цыпленка и т. д.) подставляется – человек»… Например:
«Картулат шемцвари гочи (следите-следите! подставляйте-подставляйте!). Обработанного поросенка разрубают вдоль на две половинки, промывают, обсушивают салфеткой, солят и посыпают перцем. Надевают на шпажки, смазывают сметаной и жарят на раскаленных углях без пламени. В процессе жарки периодически смазывают маслом. При отпуске снимают со шпажек, рубят на порции, кладут на горячее блюдо и обкладывают веточками зелени…»
Между прочим, из раритетной книги Вахтанга Схирталадзе «100 блюд грузинской кухни»…
Никто ведь после этого не обвиняет всех грузин огульно в людоедстве, отягощенном садистическими действами по отношению к жертве, на том лишь веском основании, что, дескать, если действительно заменить поросенка на человека, то – жуть кромешная. И небезызвестного классика-триллера тоже пока никто не обвиняет в подстрекательстве и наведении на мысль… Хотя…
Тот небезызвестный классик, помнится, настрочил-таки романчик по своему озвученному рецепту. Там, помнится, в невообразимо дорогом кабаке одних клиентов по-тихому забивали, свежевали, варили-тушили-жарили и подавали другим клиентам. Выборка произвольная. От клиентов отбоя не было. Так что и вопрос с… э-э… полуфабрикатами решался автоматически.
Надо признать, от клиентов, желающих обрести этот вот покет-бук в книжных магазинах, тоже отбоя не было. И отклики, черт побери, отклики – сплошь восторженные! И даже заинтригованные вопросы от книгочеев: а где такой кабак, и всех ли туда пускают или только избранных? И лишь одно возмущенное послание по факсу, уличающее автора в незнании жизни: «Вы пишете, что тушенная с шампиньонами человечина по вкусу напоминает баранину. А на самом деле она, тушенная с шампиньонами, напоминает свинину. Не знаете, так не пишите!» Корреспондент не представился. Может, тот самый Вахтанг Схирталадзе?..
Это всё к чему? Это всё к тому, что устойчивость человеческой психики много устойчивей, нежели наши представления о ней. Совершил индивидуум нечто архинепотребное – пырнул ножом ближнего своего и… нет, не съел, не съел (но лучше бы съел, право слово! хоть следов никаких!)… и отправился восвояси, где умиротворенно забылся сном. Пусть свояси индивидуума – не роскошные апартаменты с ванной-джакузи и кроватью под балдахином. Пусть свояси индивидуума – дискомфортный забытый богом и чертом производственный цех (или склад неготовой продукции?), тяп-ляп приспособленный под творческую студию-мастерскую. Но лучшее снотворное – чистая совесть.
Судя по безмятежному посапыванию, у небритого лица кавказской национальности – совесть чиста. Да-да, у того самого лица кавказской национальности, спешно покинувшего стены Университета, пока не началось…
Однако, сколь бы глубоким ни было забытье, пробуждение грядет. И как громко грядет! Оглушительно! Ослепляюще! Де-морализующе!
Внезапность – второе счастье. Для спецслужбы – и вовсе первое. Взять его, пока не очухался! На счет «три».
Раз, два… Три!
И – отдающийся в екающей селезенке грохот снесенных спецсредством-кувалдой ворот.
И – орава громил в форменных комбинезонах, всыпавшихся внутрь цеха-склада-студии, мгновенное рассредоточение по щелям, по углам.
И – профессионально-пугающий рев, выработанный долгими уроками по дисциплине «речевая подготовка».
– Лежать!!! Сидеть!!! Стоять!!! Это ФБР!!!
Да, ФБР. Группа захвата.
Знает свое дело группа захвата – субъект на продавленном топчане моментально захвачен, схвачен, обездвижен. Мо-лод-цы!
А теперь, молодцы, посторонитесь, пропустите к задержанному высокое руководство. Оно, руководство, в количестве – два. Стар и млад – важные чины. Не в комби-незонной униформе, в цивильных костюмах и плащах. Есть время физического давления, и есть время давления умственного. Для умственного давления надобно непосредственное руководство. И вот оно здесь.
– Сэр! Мистер Патерсон! Мы взяли его!
– Вижу. Молодцы! Ну-ка, пропустите… Джордж Магулия?! Вы имеете право хранить молчание, вы имеете право на адвоката…
Цап!
А вот на это вы не имеете право, Джордж Магу лия. Пожилой-то представительный чин успел отпрянуть. А молодой – даром что молодой, – оплошал.
– Аи!!! Он укусил меня! Пес смердя-чий! Укусил!
– Черт побери, держите его крепче!
– Да держим, держим! Но кто ж знал, что он такой! Бешеный!
– В машину его! Быстро!
– Пшёл, пшёл, ублюдок! Ножками-ножками!
– Цинци, ты как? Живой?
– Живой, живой! Но до крови прокусил, пёс смердячий!
– К доктору, Цин, к доктору! Ранение при исполнении! Мистер Патерсон, прикажите ему, чтобы он – к доктору. И полсотни уколов в зад – от бешенства! Гага-га!
– Ну-ка! Поспокойней! Разрезвились, понимаешь! В машину! Все в машину!
– Есть, сэр! Так точно, сэр!
И все они, вместе с повязанным кусачим ублюдком, вместе с покусанным молодым чином, – в машину.
А пожилой представительный чин еще тут пока побудет, осмотрится окрест…
Окрест же – зловещий полусумрак, в перспективе переходящий в сумрак, а там и в полный мрак. Но кое-что, кое-что рассмотреть – вполне-вполне.
– О, господи! – нутряной выдох-полушепот.
Лучше бы не рассматривать! На стульях, на этюднике, у стен, у окон – сплошь рисунки угольным карандашом на ватмане. И это сплошь – морды зверские, пренеприятные, крылатые. Химеры! Горгульи! Разнообразные в своем уродстве. И в своем уродстве одинаковые. Не счесть личин у Князя Тьмы. Тем более во тьме.
А – тьма. Рассеиваемая лишь узким направленным лучом полицейского фонарика.
Ну-ка, ну-ка? А тут у нас что? Тут – под столом.
Под столом – сложенный этюдник. Ну-ка, ну-ка?
Э, нет! Сначала пожилой представительный чин, сэр, мистер Патерсон натянет тонкие резиновые перчатки, а потом уже приступит к осмотру. А то, не ровен час, сотрешь искомые папиллярные узоры или своими пальцами наследишь. Надо ли? Не надо.
Итак, этюдник. И в отделении-пенале, помимо угольных карандашей, сепии, сангины, – макетный нож. Он макетный, да, – всего-то полоска металла бритвенной заос: тренности и бритвенной же толщины, спрятанная в рукоятку-футляр. Но – ведь нож. И если выдвинуть ту полоску металла на полную длину и зафиксировать – в темном переулке запросто ею можно пугануть случайного прохожего: «Гоп-стоп! Бумажник, сраиь господня! Зарежу!» Другое дело, что макетный нож изначально предназначен не для того, чтобы гопник вонзал его в тело заупрямившегося случайного прохожего, – кряк, и переломится… И все же, и все же…
Вот ведь – бурое пятно на выдвинутом лезвии, запекшееся пятно.
Кровь?
Ну, не кусок же дерьма! Кто в здравом уме и доброй памяти станет макетным ножом дерьмо нарезать аккуратными кусочками или просто в кучке оного ковыряться?!
Хотя кто поручится за здравый ум и добрую память схваченного спецами ФБР Джорджа Магулии?! Этот способен и дерьмо кусочками… Этот? Еще как способен! А еще более он, этот клятый Джордж Магу-лия, способен на кровь, на большую кровь. Мистеру Патерсону ли о том не знать?!
Улыбочку, мистер Патерсон! Три года безрезультатных поисков, три года скрупулезного расследования, три года упорного преследования с шумным дыханием в затылок душегубу. И – мы сделали это! Улыбочку, сэр!
О-о, какая-то она, улыбочка, у вас, сэр…
Какая-такая?
М-м, своеобразная. Дьявольская, м-м? Всяко не ангельская, сэр…
Штаб-квартира ФБР Вашингтон, округ Колумбия
К слову, о психологической устойчивости. Она у специальных агентов Федерального Бюро Расследований тоже, по определению, должна быть непоколебима. Работа такая, леди и джентльмены…
И она, психологическая устойчивость, у них, у джентльмена Молдера и леди Скалли, непоколебима.
Вот ведь диаскоп в рабочем кабинете Молдера проецирует во всю стену чудовищные кадры – изуродованное лицо бывшего человека, ныне трупа. Пофрагментно проецирует – крупно, еще крупней, и еще крупней. В цвете. Преобладающая гамма – красно-коричневая, местами синюшно-бледная. Характерная гамма для всякого бывшего человека, ныне трупа. Особенно, если смерть насильственная. А в данном случае еще какая насильственная, в особо извращенной форме.
Агент же Молдер и агент Скалли беседуют деловито и сосредоточенно, будто галстук в супермаркете сообща выбирают (агенту Молдеру), будто фасон шляпки в супермаркете сообща обсуждают (агенту Скалли). Железные нервы!
Никакие не железные, обычные. А у Дэй-ны Скалли зачастую и вовсе ни к черту. Судя по перманентно расширенным глазам с застывшим в них страхом: что у нас плохого? Женщина, короче. Нетривиальная – все-таки ФБР! – но женщина. Просто (repete) работа такая, леди и джентльмены. Соответственно, и трупы, с которыми приходится возиться, именуются на профессиональном жаргоне – рабочий материал. Только так и не иначе. А иначе – прямая дорога в дурдом.
Рабочий, гм-гм, материал на световом экране диаскопа еще тот!
– Заметь, Молдер, оба глаза выколоты.
– Трудно не заметить. Их обнаружили на месте происшествия?
– Кого?
– Не кого, а что. Глаза. Остатки.
– Нет.
– Полагаешь, преступник унес их с собой? На память?
– Полагаю, в Вашингтоне избыток бродячих кошек.
– Фу, Скалли!
– Ты спросил – я ответила.
– Других предположений нет? Более аппетитных?
– Ну, если угодно… Был дождь. Глазное яблоко – слизистая оболочка, скользкая. Могло смыть дождевым потоком в водосток… Булочку хочешь?
– С чем?
– Ни с чем. С глазурью.
– Сама пекла?
– Нет. Из кондитерской внизу. Как знала, что нам сегодня сидеть и сидеть.
– Из кондитерской? Не сама? Тогда давай!
– Нахал!
– Был бы я нахал, ты бы здесь не работала.
– Молдер?
– Элементарно, Скалли! Из декретных отпусков не вылезала бы.
– Молдер!
– Извини, навеяно.
– Чем?
– Глазурью. И… кадром. Нет, не этим. Предыдущим. Вернись-ка на кадр назад. Где низ живота.
– У него же срезаны гениталии.
– Вот именно.
– Кое-кому такая операция не повредила бы. Кое-кому из присутствующих.
– Э-э, нет! Мне этот пустячок еще пригодится. Пустячок, а приятно.
– Молдер! Мы работаем или мы валяем дурака?!
– Работаем, работаем… Так понимаю, гениталии тоже на трупе или возле трупа не обнаружены?
– Нет.
– Снова грешим на кошек? На дождь? Или на случайно проходящую мимо старую деву? Идет себе, идет и вдруг, глядь – валяется! Подбери – пригодится!
– Молдер!!
– Молчу, молчу. Давай дальше. Следующий кадр, Скалли, следующий.
– Вот. Рот располосован от уха до уха. Язык тоже вырезан, как и… первичный половой признак. И тоже не обнаружен.
– Н-ну, для какой-нибудь старой девы и язык – первичный половой признак. В , некотором смысле.
– Молдер!!!
– Всё, всё. Извини.
– Что тебя так разобрало нынче?
– Просто терпеть не могу гомиков, ты же знаешь. А тут возись с ним…
– Кто сказал, что жертва – гомик?
– Ха! Он кем был при жизни?
– Натурщиком. Позировал перед художниками. В Университете Джорджа Вашингтона.
– Вот видишь! Натурщиком!
– И что?
– А разве все натурщики поголовно – не гомики?
– Нет.
– Тебе-то откуда знать, что – нет?
– Тебе-то откуда знать, что – да? Хочу поверить, а?
– Скалли! Вот это не трогай!
– О-о, агент Молдер задет за живое! За святое!
– Не трогай, сказал, Скалли!
– Ладно, сморозила. Забыли.
И то верно. Извечный плакат-постер в кабинете – размытые очертания летающей тарелки в стратосфере и аршинные буквы понизу: «Хочу поверить!» – для Фокса Молдера, конечно, не святое, но пунктик, idee fixe.
Именно, именно! Он, спецагент ФБР, провозглашает по поводу НЛО: «Хочу поверить!» – а его, спецагента ФБР, бросают на расследование банального убийства, пусть и совершенного с особой жестокостью, но банального, банального, банального! Еще и потерпевший – очевидный гей, что бы там напарник Скалли ни говорила. (Кстати, откуда ей все же знать, что – нет?!) Государственной печатью орехи разбивать – вот как это называется, сэр!
Сэр – в смысле, Железный Винни, в смысле, Уолтер Скиннер, в смысле, помощник директора ФБР. Мы с вами не первый и, агент Молдер надеется, не последний год делаем общее дело, Уолтер, однако за что же вы, Уолтер, так с агентом Молдером, Уолтер?! Ценные кадры ФБР и должны цениться соответственно. Кадры решают всё. Разбрасываться ими по мелочам нерационально, сэр! Кадры – не которые в диаскопе, а кадры – которые человеки. Фокс Молдер человек, и ничто человеческое ему не чуждо. Подкожная обида, к примеру. Типичное человеческое чувство! Впрочем, обида – есть чувство, так-таки предполагающее дальнейшее развитие отношений.
Что ж, будем развивать. Отношения. В дальнейшем. Сэр…
А пока, в одночасье, расщелкаем порученное вами, сэр, дело, как… орех государственной печатью. Экая невидаль – маньяк-одиночка! Потом скрестим руки на груди с видом оскорбленного небрежением профессионала, немо вопрошая: «Какие еще будут поручения, сэр? В дальнейшем? Старушек через оживленную магистраль переводить, чтоб под колеса не угодили? В Гарлеме профилактические беседы беседовать с афро-американскими тинэйджерами, чтоб стены пшикалками не размалевывали?» Но то – предвкушающее потом, потом. А пока…
– Что мы знаем о потерпевшем, Скалли?
– Адонис Кастракис. Двадцать один год. Грек, натурализовавшийся в четвертом поколении. Криминального прошлого не имеет. Правда, его прадед Агафон Кастракис в начале прошлого века промышлял контрабандой. Вместе с подельниками Ставраки и Папасатиросом перегонял из Греции в Одессу контрабанду – в частности, презервативы. Но, думаю, это никак не связано с нашим убийством. Прошло почти сто лет.
– В Одессе нет презервативов?
– В начале прошлого века не было.
– А в Греции?
– В Греции всё есть.
– Что же они все сюда к нам, в Америку, норовят, как мухи на… труп, если у них там всё есть! Сидели бы у себя в Греции! Или в Одессе! Развелось их из-за дефицита презервативов! А мы тут теперь копайся в навозной куче по их милости!
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?