Читать книгу "Смерть в летнюю ночь"

Кристина Додд
Смерть в летнюю ночь

Арвен, дочери Скотта и Кристины, с благодарностью за бескорыстную поддержку, за блеск ума и душевную широту посвящается.

Да будет жизнь твоя долгой и наполненной солнечным светом

Christina Dodd

THE DAUGHTER OF FAIR VERONA

© Christina Dodd, 2024

All rights reserved Издательство выражает благодарность литературному агентству Andrew Nurnberg Literary Agency за содействие в приобретении прав.

© В. Г. Яковлева, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

Глава 1

Все события нашей повести

происходят в славном городе Верона

Меня зовут Рози, а если я что‐то натворила, то Розалина. Я – дочь Ромео и Джульетты.

Да-да, тех самых!

Нет, они не умерли в том мрачном склепе. Перестаньте хлопать глазами, я сейчас расскажу, как все произошло. И ради бога, храните молчание, а то я, кажется, уже слышу возмущенные восклицания: «Быть того не может! Вы это серьезно?»

Итак, моя мама – девушка из семьи Капулетти. А отец из рода Монтекки. По какой‐то затерявшейся во мгле веков причине между этими двумя родами вспыхнула смертельная вражда. Но случилось так, что на одном из пиров мои родители увидели друг друга и влюбились с первого взгляда – такое бывает не так уж редко, и ничего плохого в этом нет, верно? – а потом тайно обвенчались. К несчастью, тем же вечером в поединке на шпагах мой будущий папа заколол маминого двоюродного брата. Мама, конечно, всей душой возненавидела отца, но, слава богу, ненадолго: испустив пять-шесть горестных и очень громких воплей, она пылко простила возлюбленного. Юные супруги снова повалились в постель и, как мне рассказывали, всю ночь упражнялись в горизонтальном бас-дансе [1]1
  Бас-данс (фр. basse danse, букв. – низкий танец; ит. bassa danza) – придворный танец второй половины XV – начала XVI века. Был известен во Франции, в Нидерландах и Италии. Происхождение названия не вполне ясно.


[Закрыть]. Потом за убийство папу отправили в изгнание (в соседний город, всего в нескольких часах пути верхом, если скакать галопом), а мама от тоски стала чахнуть. Чтобы она хоть немного воспряла духом, ее родители – мои бабушка и дедушка – решили выдать дочку замуж.

Странно – в нашем мире принято считать, что женщине для счастья необходим муж. Интересно, кто‐нибудь хоть на секунду задумывался о том, как обстоят в Вероне дела со счастливыми браками?

Узнав о неминуемом замужестве, Джульетта, с присущей ей склонностью к мелодраматизму, решила покончить с собой, но семейный духовник отговорил ее, убедив взамен принять особый эликсир, который погрузил маму в глубокий сон, практически неотличимый от настоящей смерти.

Знаю, что вы сейчас думаете: мол, будет сказки рассказывать! Такого снадобья не существует!

А вот и существует, можете мне поверить. Дело в том, что я часто общаюсь с братом Лоренцо, францисканским монахом, по совместительству аптекарем, – именно он и приготовил тот самый эликсир. Подробнее об этом я расскажу позже.

Итак, мама глотнула той мутной жидкости и впала в смертельно глубокий сон. Все решили, что она и верно умерла от горя, и устроили ей пышные похороны с положенными в таком случае причитаниями, на которые горазда ее семья – уж поверьте, они рыдали так громко, что даже искушенные жители Вероны оценили их усилия. Потом дочку торжественно отнесли в семейный склеп Капулетти: ей тогда было тринадцать лет, и, по общему мнению, в гробу она смотрелась великолепно.

Находясь в изгнании, мой отец получил весть о том, что его юная супруга внезапно и необъяснимым образом скончалась. Обладая не менее экзальтированной натурой, Ромео раздобыл где‐то настоящий яд, примчался в Верону, пробрался в склеп, по дороге прикончив маминого жениха (мой отец – превосходный фехтовальщик, для мужчины это весьма полезный навык, если учесть, сколько народу можно случайно обидеть по дороге за день), – бросился к бездыханному маминому телу и проглотил яд, ведь жизнь без любимой Джульетты для него не имела смысла!..

Ему тогда было шестнадцать, а, по моим наблюдениям, шестнадцатилетние мальчики – в массе своей совершенные идиоты, это если сказать мягко. Хотя кто я такая, чтобы об этом судить?

Итак, папа лежал, тесно прижавшись к мертвому телу мамы, когда она пробудилась от сна и увидела рядом с собой возлюбленного супруга. Можете себе представить, как мощно эта сцена выглядела бы на театральных подмостках? Но если нет зрителей, какой смысл принимать картинные позы? Никогда этого не понимала…

Но вернемся к истории моих родителей: ее я слышала бесчисленное количество раз и в мельчайших подробностях, почти за каждым завтраком.

Увидев закрытые папины глаза, мама в отчаянии выхватила из его ножен кинжал и вонзила себе в шею. Было много крови, мама потеряла сознание, но, к счастью, лезвие кинжала попало в золотое ожерелье с кулоном, в котором ее похоронили, скользнуло в сторону и лишь немного поцарапало верхнюю часть груди. У нее на этом месте остался маленький шрам, и мама каждый раз с гордостью показывает его, несмотря на то что я всегда отворачиваюсь и демонстративно закатываю глаза.

Но, повторюсь, кровь все же пролилась, и мама потеряла сознание. А когда пришла в себя, вполне живехонькая, то опять вскарабкалась на погребальное ложе, зарыдала над телом супруга и изготовилась заколоться вторично. Но в это мгновение папа вдруг приподнялся на ложе, свесил голову над его краем и начал неудержимо блевать на пол склепа.

Всякий дурак знает: когда заказываешь отраву, всегда проверяй ее качество – ведь полагаться на порядочность незнакомого аптекаря ни в коем случае нельзя!

Застыв над папой с кинжалом в руке, мама осознала два факта: во‐первых, ее дражайший супруг жив, а во‐вторых, из него извергается дурно пахнущая лазанья, которую он, видимо, съел накануне. В порыве радости, а может быть, из чувства солидарности она принялась извергать и из себя ту скудную пищу, что оставалась в ее желудке.

Можно, конечно, возразить, что мою маму рвало лишь потому, что рвота, как и смех, – дело заразительное, или что это я в чреве матери таким образом заявляла о своем существовании. Ведь девять месяцев спустя я стала полноправным членом семейства Монтекки.

Вы следите за моей мыслью? Вот только не надо закатывать глаза. Если отбросить ненужную театральщину, все именно так и было.

Наверное, вы думаете: с чего это юная Рози рассказывает о своих страстно влюбленных друг в друга родителях в таком издевательском тоне?

У меня и на этот счет есть пара аргументов. Вот они.

Во-первых, когда все твои родственники и по отцу, и по матери, да и собственные родители, которые бесконечно ссорятся, мирятся, встают в картинные позы, разражаются пафосными монологами, а потом прыгают в постель и всю ночь так громко занимаются любовью, что никому спать не дают… когда все эти люди что ни день тычут тебе в нос: смотри, вот она, настоящая любовь, вот наша безумная страсть, величайшая трагедия разбитых сердец – то золотой ореол священных понятий «любовь» и «страсть» начинает досадно тускнеть. А потом эта тема вообще набивает оскомину… Не забудьте, что у меня пятеро младших сестер и брат, и кто‐то должен о них заботиться. Кто‐то не совсем свихнувшийся на романтике. То есть я.

Во-вторых, я не такая уж и юная. С тех пор как мне исполнилось тринадцать лет, родители регулярно пытаются выдать меня замуж то за одного, то за другого титулованного жениха. Как положено всякой послушной дочери, я делаю реверанс, благодарю их, а потом тихонько принимаюсь за дело: подыскиваю благородным господам более подходящих невест. Женихи в них благополучно влюбляются и просто боготворят. Я горжусь своим талантом сводить аристократов Вероны с родственными душами прекрасной половины человечества, при этом избавляя себя от пародии на любовь и страсть, от всех этих скрипов кроватей, сладострастных стонов и прочих скучнейших телесных забав… Надеюсь, вы меня понимаете. И вообще, я уже девушка старая, мне скоро исполнится двадцать, а я еще не познала мужской любви. Всей Вероне известно, что мне с мужчинами не везет, что женихи бегут от меня прямо из-под венца и что я обречена жить в доме своих родителей – по крайней мере, до тех пор, пока мой младший брат не встанет во главе семьи вместо отца и не выгонит меня на улицу.

Сейчас братику шесть лет. Я сделала все, чтобы подольше посидеть в девках, и у меня впереди еще целая вечность… была до того дня, когда я в очередной раз услышала роковые слова:

– Доченька, у нас с отцом есть для тебя прекрасная новость.

Глава 2

У меня сжалось сердце. Знакомое начало – я уже четырежды слышала от них эту фразу. Впрочем, в последний раз года два назад…

Неужто родители опять взялись за свое? Ну прямо как кошка, которая вновь и вновь тащит домой дохлую крысу. Нет, с этой крысой надо разделаться раз и навсегда.

Однако на мамины слова я, конечно, откликнулась так, как и надлежит благовоспитанной девушке.

– Досточтимая матушка, я с нетерпением жду, какую новость вы мне сообщите.

– Наконец‐то мы подыскали тебе подходящего мужа!

Родив семерых детей, Джульетта раздалась в бедрах, талия ее заметно увеличилась, но темные глаза по-прежнему лучились, являя собой живое воплощение женской красоты. Поэты наперебой воспевали эти глаза в своих вдохновенных виршах… пока, неожиданно для себя, не натыкались на острый клинок Ромео.

Моя основная проблема, похоже, заключается в том, что я унаследовала глаза своей матери.

Неужели придется пройти этот путь еще раз? Я грациозно присела перед родителями в реверансе.

– Дражайшие блюстители моего сердца, почту за счастье выслушать все, что вы скажете.

– Твоей руки просит герцог Лейр Стефано из дома Креппа, – торжественно объявил папа.

От этой новости у меня подкосились ноги, и я чуть было не села на пол.

– Герцог Стефано? Но ведь всего две недели назад он похоронил свою третью жену!

– Не повезло бедняге, – покачал головой папа.

– Не повезло, ты считаешь? – повысила я голос.

В конце‐то концов, я не под забором родилась – я происхожу из рода Монтекки, осознаю свое положение и прекрасно умею пользоваться его преимуществами.

– Тело Титании еще не успело остыть и сейчас лежит в семейной усыпальнице – и лишь потому, что она поела отравленных угрей!

– Никто их не отравлял, – лениво вставила мама. – Просто надо знать, у кого покупаешь рыбу, и не есть без разбора всякую дрянь.

Неужели она в самом деле верит в то, что говорит? Или делает вид, что верит…

– Я понимаю, Титания была твоей подругой, – продолжила мама, – но покушать как следует она любила, ни в чем себе не отказывала, а чревоугодие – грех, особенно для девушки. Лично я представить себе не могу, как вообще можно есть угрей. От одного их вида тошнит! – последнюю фразу мама проиллюстрировала негромким и очень похожим на рвоту звуком.

– Мне всегда казалось, что Титания похожа на волчицу, – задумчиво проговорил папа. – И из нашего дома она буквально не вылезала.

– Но ее родители…

– Я прекрасно знаю, кто ее родители! – оборвал меня папа. – Фабиан и Гертруда из рода Брамбилья… Жалкая парочка, окруженная ничтожными людишками, смысл жизни которых в том, чтобы и всех вокруг превратить в таких же жалких и ничтожных, как они сами. Как думаешь, почему я терпел Титанию в своем доме даже после того, как она…

Он вдруг замер, словно попавший в силки заяц.

– Что она? – спросила я, чуя, что тут кроется нечто любопытное.

– Твоя подружка втюрилась в моего Ромео… – сдвинув брови, вмешалась мама. – И неудивительно! Он такой видный мужчина, а вдобавок добрый, и не мог не понравиться бедной девушке… Конечно, мне пришлось с ней серьезно поговорить, но она… не вполне правильно меня поняла.

Тон, каким она это произнесла, мне совсем не понравился.

– Как это не вполне?

– Не смогла со смирением в сердце принять простую мысль, что не все надежды сбываются, – ответила мама и слегка поежилась. – Она мне даже угрожала.

– Что-что? У-угрожала? Тебе? – заикаясь, спросила я. – Ведь ты же Джульетта!

– Она стукнула кулачком по столу и повысила на меня голос, можешь себе представить? И тем не менее от дома Монтекки я ей не отказала. Совсем еще юная ведь, бедняжка… была… Представляю, как она настрадалась с такими родителями… Они всегда третировали ее! Но время ее общения с вами, дети, я ограничила и с тех пор глаз с нее не спускала.

– К счастью, она вскоре обратила свой взор на герцога Стефано и обо мне забыла, – добавил папа, испустив вздох облегчения.

– Я ничего об этом не знала. Прости меня, папа. – Мне захотелось прекратить этот неприятный разговор. – Мы с Титанией были совсем разные. Уверена, что причина ее угрюмости и хандры крылась в отсутствии родительской любви. Но, мама, как Титания могла увлечься этим злодеем? Я способна понять ее влюбленность в папочку, женщины до сих пор от него без ума, но полюбить герцога Стефано? Этот человек абсолютно равнодушен к своим близким и не любит никого, кроме самого себя!

– Бедная девочка, – проговорила мама; видно было, что она, с ее нежным сердцем, искренне жалела Титанию. – Умереть, так и не познав настоящей любви.

– В ее сердце была любовь. Она так и лучилась любовью! – воскликнула я, поскольку прекрасно все это помнила. – Я ни минуты не сомневаюсь, что Титания была влюблена в герцога до безумия. Она говорила только о нем, а когда он был рядом, глаз с него не спускала. Ходила за ним хвостом… Правда, старалась делать это незаметно.

– Ты, небось, еще ей и советы давала? – спросил папа.

– Ты же меня знаешь, папочка, – нахмурилась я. – Если у меня есть собственное мнение, всякий имеет право его выслушать.

– Давать советы надо, только когда от них есть польза, – вставила моя добрая мамочка.

Но папа оказался не столь добр ко мне.

– Вот эта твоя черта, Рози, больше всего меня раздражает. Особенно когда ты оказываешься права.

– Титания была беззаветно предана герцогу Стефано, а он ее отравил! – упрямо продолжала я, вспомнив, какой подруга была на своей свадьбе, всего год назад: невинная, с улыбкой во весь рот, по уши влюбленная в своего избранника. – Как и первую жену, – повысила я голос, – загадочно погибшую спустя десять дней после свадьбы.

– Признаюсь, этот случай меня тоже удивил. Я была уверена, что этот негодник любит ее, хотя бы настолько, насколько он вообще способен любить, – проговорила мама, невольно выдавая свое истинное отношение к герцогу.

– Да, его первая жена была отравлена! – продолжала я, еще больше повышая голос. – Как и следующая. А за ней и Титания. И все три бедняжки были гораздо моложе него, заметьте! Все три богаты. А он преспокойно транжирит их состояние и женится снова и снова.

– Прекращай уже кричать, синьорина! – наконец, вспылил и папа. – Сплетни про его мотовство, про то, что он не вылезал из борделей и что приключилось с его любовницей, – все это не более чем светский вздор.

Мама раскрыла веер и принялась усердно обмахивать раскрасневшееся лицо.

– А что случилось с его любовницей? – спросила она.

– Ничего, – подозрительно быстро отрезал папа.

– Но ведь ты, дорогой, уверял меня, что герцог Стефано совсем не такой, как о нем треплют злые языки, – тихим голосом проговорила мама.

Будучи из рода Капулетти, она всегда говорила спокойно и тихо, как и подобает женщине ее положения. Нашего положения. Впрочем, неважно. Однако теперь в ее тоне отчетливо слышалась холодная сталь.

– Пусть он и не идеальный мужчина, но… посмотри на нашу Рози! – папа протянул ко мне руку. – Не успеет начаться осень, как ей исполнится двадцать лет. Двадцать лет, а она все еще девственница!

– Ты сам виноват, Ромео. – Мама редко говорила с ним резко, разве что только на эту больную тему. – Это ведь ты настоял на том, чтобы назвать дочь Розалиной в честь своей первой любви. В честь твоей Розалины, которая поклялась до конца жизни оставаться непорочной. Ну и получай: у нас на руках великовозрастная дочь-девственница. Накаркал! О чем только ты думал?

– Знаю, знаю, – торопливо отозвался папа, который слышал все это уже не раз.

Я бросила на него выразительный взгляд.

Намек он понял сразу.

– Ту Розалину я любил не по-настоящему, это было всего лишь глупое юношеское увлечение. Настоящая любовь, моя Джульетта, на всю жизнь и бывает только одна.

Я одобрительно кивнула. Так‐то лучше.

Но папа, разумеется, на этом не остановился.

– Между прочим, Розалина девственной не осталась и, как мне кажется, довольно быстро утешилась.

Похоже, эта мысль задевала его за живое.

– Ну да, вышла замуж, когда ей стукнул уже двадцать один год. Совсем старая кляча…

– Ну да, в таком возрасте вполне могла бы уже и помереть, – подхватила я.

Что за бестактность! Через год с небольшим мне тоже стукнет двадцать один, а я все еще жива и здорова, слава богу.

Это мрачное замечание снова заставило родителей обратить внимание на меня. Вечный мой недостаток: не умею держать язык за зубами. Спохватившись, я попыталась увести разговор в сторону.

– И все‐таки, папа, почему ты назвал меня в честь своей первой избранницы?

Он сразу как‐то обмяк, в глазах сверкнули сентиментальные искорки.

– Знаешь, ты тогда была такая крошечная, такая нежненькая, от тебя почти всегда исходил такой приятный запах… ну, кроме особых случаев, конечно… уже тогда я не сомневался, что ты станешь такой же красавицей, как твоя матушка. Огромные карие глаза… а эти ресницы! И я, конечно, не мог не думать о мужчинах, которым захочется… – Он сжал кулаки. – Поэтому и подумал, что назвать тебя в честь святой непорочной Розалии было бы очень даже неплохо. Так мне тогда казалось… Дорогая моя Джульетта, ведь и ты со мной согласилась!

Мама посмотрела на него с укором.

– Я была настолько без ума от своего юного мужа, что согласилась бы на что угодно.

Глаза папы вспыхнули, а лицо просияло нежностью и любовью.

– Неужели ты по-прежнему от меня без ума? Мне тоже свет не мил, коль рядом нет Джульетты… – продекламировал он.

Ну вот, опять они за свое.

– Снова эти ваши стишки! – фыркнула я. – Как же они мне надоели! Ни мысли толковой, ни фабулы. Если уж говорить в рифму, так хоть по существу!

– Дочь, поэзия – это выраженная в словах душа самого мироздания! – с негодованием воскликнул отец.

– О, Ромео, Ромео! – ладонью мама накрыла его ладонь. – Ведь разговор сейчас не о нашей любви, а о долгожданном замужестве дорогой Розалины, которое мы будем праздновать с надеждой и верой в ее счастье.

– Розалина, вечно ты брякнешь что‐то несуразное, – продолжал бурчать папа. – Если б я не знал тебя, то подумал бы, что ты говоришь это нам назло.

– Боже мой, зачем? – пробормотала я. – Не вижу смысла лишний раз раздражать вас с мамой.

– Твои младшие сестры давно уже замужем, обе! – снова возвысил голос папа. – А ты? Представить такое невозможно!

Еще как возможно: когда родители находили мне женихов, я ухитрялась бросать своих младших романтичных и обеспеченных красавиц-сестер в объятия этих искателей моей руки, а сама оставалась на свободе. И, довольная тем, что обвела всех вокруг пальца, отплясывала на их свадьбах… а теперь вот на тебе!

Я метала на отца гневные взгляды, от обиды и злости в груди все кипело.

– Папа, скажи честно, сколько ты ему посулил, чтобы он женился на мне? – спросила я.

– Нисколько. Ты выйдешь за него вообще без приданого. Когда герцог предложил заключить брачный союз, я сказал, что у меня слишком много дочерей, чтобы давать большое приданое за дочерью-перестаркой, – папа усмехнулся и заговорщически мне подмигнул. – При таких‐то обстоятельствах имеет смысл плюнуть и особо не торговаться.

Как ни забавно это звучало, но я никак не могла понять, в чем тут все‐таки закавыка.

– Зачем же тогда я ему нужна?

Отец отвел глаза в сторону, и тут до меня дошло.

– Боже! Неужели герцог Стефано хочет меня? Он испытывает ко мне вожделение?

– Рози. Доченька моя, – с нежностью заглядывая мне в глаза, папа взял мое лицо в ладони. – Ты же знаешь, как я люблю тебя.

– Да, знаю.

Я не лукавила. Отец он был хороший и заботливый, желал мне только добра и счастья. Беда лишь в том, что… счастье, как его понимают все другие женщины, не являлось таковым для меня, а он этого постигнуть никак не мог.

Большим пальцем папа погладил мою щеку.

– Ты так прелестна! Кожа безукоризненная, без единого изъяна, нежные щечки, розовые губки… Смотрю на тебя и вижу перед собой твою мать, и мне кажется, в небе надо мной одновременно сияют и солнце, и луна, и звезды.

Отец считал меня красавицей потому, что я похожа на свою мать, и в этом крылась главная сложность моих отношений с родителями. Я всю жизнь пыталась внушить себе, что они – величайшие притворщики в истории любви, но, когда папа вдруг разражался любовным сонетом, в котором воспевал красоту своей Джульетты, а мама застенчиво, словно невинная девушка, слушала и улыбалась и между ними пробегали жаркие сполохи любовного пламени, я отчетливо ощущала, что они греют и мое сердечко.

Да, черт побери! Если бы они и вправду были притворщиками, то превратиться в угрюмую и злую старую деву мне было бы раз плюнуть. А так у меня в груди все же горела тайная надежда, что и я тоже… когда‐нибудь… Нет, наверное, мои родители – единственная в мире пара, которой Господь даровал безумную, крепкую, как гранит, и вечную любовь. Для всего остального человечества настоящая любовь – химера, несбыточная мечта.

– Видишь, Ромео, у нашей Рози твои брови, – заметила матушка, которую, похоже, этот факт забавлял. – Какое, должно быть, дьявольское искушение для мужчины любоваться ими.

Моей матери многие мужчины посвящали сонеты. Моего отца с жадностью пожирали глазами как невинные девушки, так и зрелые, искушенные в любовных утехах матроны. Что и говорить, мужчина он хоть куда, пальчики оближешь – и волосы, и лицо, и статная фигура, – есть от чего пустить слюнки. С его ослепительной красотой плохо сочетались только брови, которые я и унаследовала. Брови мои взлетали к вискам прямо, почти без изгиба, прочерченные до самой линии волос, и из всех детей в нашей семье такие достались только мне. Но что это могло значить, я до сих пор как‐то не задумывалась.

– Ах, дорогой мой Ромео, – продолжала между тем мама, – а ведь именно твои брови и пробудили в моей груди жаркое влечение. Меня с первого же взгляда пронзила мысль, что в греховных делах ты будешь весьма искусен.

Папа с довольным видом улыбнулся.

– Надеюсь, я исполнил все твои тайные фантазии?

– Чуть позже тебе придется еще разок это подтвердить.

Эти мамины слова всегда действовали на него, как флейта заклинателя на кобру.

– Может, хватит, наконец, разыгрывать спектакль? – раздраженно вспыхнула я, безуспешно пытаясь говорить сдержанно. – И не стыдно? Да еще передо мной, вашей собственной дочерью!

Папины руки уже тянулись к любимой Джульетте, но, услышав мой выговор, он сразу их опустил.

– Герцог Стефано – человек очень могущественный, – отец послушно вернулся к теме нашего разговора.

Он не смотрел мне в глаза, а в его голосе послышалась боль, что я наконец поняла, в чем дело.

– Могущественный и бесчестный! Так вот о чем идет речь! Значит, его боятся не только жены – даже ты не посмел ему отказать!

– Да…

– И мне придется готовиться не только к балу по случаю помолвки, но и к собственным похоронам? – с горечью проговорила я.

– Ну что ты, какие похороны! Ни в коем случае нельзя падать духом, – тихо проговорила мама.

Однако подбородок ее задрожал.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

Я еще злилась, хотя, если честно, мне хотелось уже махнуть на все рукой.

– Доченька, не строй из себя дурочку, шила в мешке не утаишь. Мы прекрасно знаем, что ты у нас девушка умная, – последнее слово папа проговорил с болью в голосе.

Я посмотрела на мать.

– Да-да, ты ведь даже в математике разбираешься, – печально кивнула она мне.

– Прости меня, мама, – в этом пункте у нас с ней были серьезные разногласия. – Но как вести хозяйство, не зная математики?

– Твоя правда, радость моя. Без математики никак, – отозвался папа и закивал маме. – Вот и этот монах, брат Лоренцо, не раз говорил мне, что Рози у нас девочка необычайно талантливая, даже нашему сыну до нее далеко.

Мама еще быстрее замахала веером.

Папа снова повернулся ко мне.

– Мы с твоей матушкой со всех сторон рассматривали этот брак. Увы, выбора у нас нет. Мы должны принять его предложение. Герцог Стефано прозрачно намекнул, мол, если мы откажемся, меня может постигнуть большое несчастье. То есть не только меня, но и всех нас. Всю семью. И я, буду с тобой откровенен, серьезно задумался… Ведь я не смогу оберегать вас каждую минуту. Но мы знаем, – с тревогой в лице он взял меня за руку, – мы‐то хорошо знаем, какая ты расторопная, и ты непременно что‐нибудь придумаешь. У тебя обязательно все получится!

– Все получится, значит… Ты имеешь в виду, что я смогу организовать праздник в честь нашей помолвки?

– И это тоже.

– Ну да, ну да, конечно. А когда он состоится?

– Через два дня.

– Боюсь тебя огорчить, – проговорила я сквозь зубы, – но, видимо, я внушила вам ложные надежды насчет своих способностей.

– Герцог Стефано настаивает, чтобы свадьба состоялась как можно скорее.

– Я буду вам помогать, – радостно вставила мама. – Ты же знаешь, я обожаю устраивать праздники!

Да, маме и вправду нравилось заниматься организацией всяких увеселений. Получалось у нее, если честно, не очень, но она с искренним энтузиазмом участвовала в веселых хлопотах.

– Спасибо, матушка, я попросила бы тебя заняться цветами. Может быть, украсим зал белыми лилиями?

– Лилиями? Ну нет, лилии для праздника в честь помолвки не подойдут. Они годятся скорее для…

Похорон. Это слово зловеще повисло в воздухе.

Папа откашлялся и вернул разговор в нужное русло.

– Я вот что имел в виду… Словом, мы все рассчитываем на то, что ты с успехом уладишь… неприятные нюансы, которые связаны с герцогом Стефано.

Интересно, подумала я, что, по его мнению, я должна сделать? Убить этого человека?

– Потому что никто другой не сможет этого сделать, – продолжил он, опустив глаза; видно было, что ему стыдно. – Да.

Как все‐таки неприятно видеть, что папа стыдится своего поступка – ведь он сейчас просто исполняет свой долг по отношению к семье!

Девушка я весьма практичная и, конечно, все понимаю. Практичность вообще присуща всем из рода Монтекки. В Вероне мы люди известные, с положением. Состоятельные. Наша семья владеет обширными виноградниками, мы – поставщики лучших веронских вин. Однако тут существует одна загвоздка: наш род весьма плодовит, причем я имею в виду не только моих родителей, но и многочисленных тетушек и дядюшек с их супругами и детьми, так что наше богатство размывается между всеми, и на долю каждого приходится не так уж много. Так что даже Ромео Монтекки, самый романтичный и непрактичный человек во всей Вероне, ради блага своих детей должен принять сообразное здравому смыслу решение.

– А давайте устроим нам с герцогом Стефано тайное свидание? – предложила я. – Он попытается посягнуть на мою честь, и тогда ты просто вызовешь его на дуэль и убьешь?

– Доченька, этот человек по правилам не играет. На честный поединок со мной он не согласится, – сказал папа, и вдруг лицо его просветлело. – А впрочем, почему нет? Я ведь могу просто убить его. Как‐нибудь исподтишка.

– Нет, папа. Всадить нож в спину человека – это убийство в его духе, а не в твоем.

– Но ради тебя…

– Спасибо, папа, но я боюсь, – тут во мне заговорила присущая моей натуре рассудительность, – что это возбудит новую вражду, и мы вернемся ко временам вашего с мамой романа. Только на этот раз кто‐нибудь и вправду погибнет в каком‐нибудь склепе… и этим человеком, скорей всего, стану я. Тогда прощай счастливая семья.

Мама всхлипнула.

Папа страдальчески сморщился. Как любой мужчина, он терпеть не мог вида плачущей женщины, тем более что у него тоже на душе кошки скребли, поэтому он вдруг приподнял одну ногу и громко пустил ветры.

– Ромео! – с притворным ужасом воскликнула мама, достала носовой платок и принялась махать им перед носом.

– Папа! Что это ты, в самом деле? – подхватила я, вскочила и поспешила открыть окно пошире.

– Брат Лоренцо утверждает, что всякий здоровый человек пускает газы по десять раз в день, – высокомерно заметил папочка и снова громко пукнул.

– Сколько же здоровых людей живут в тебе, папа? – воскликнула я и выскочила из комнаты, не слушая, что он с жаром кричит мне в спину, зато слыша, как мама хихикает в свой носовой платок. Я давно собиралась удрать, поскольку, как и мой достославный отец, не люблю, когда мама плачет.

Оказавшись у себя в комнате, я отпустила нянюшку, которая, конечно, уже все знала, так как обожала подслушивать, как и остальные наши домочадцы, а сама вышла на балкон.

Вокруг усадьбы Монтекки был разбит сад, довольно запущенный, с вьющимися розами, высоченными деревьями, скамейками из полированного камня и резными качелями. Проводить в нем свободное время любили все, кто жил у нас в доме, от мала и до велика, а я находила особенное удовольствие в заботах о том, чтобы сад наш всегда был полон сладостных ароматов и оставался местом приятного времяпрепровождения. Границы наших владений охраняла высокая гранитная стена, а отличным барьером на пути воров и лиходеев служила густая живая изгородь из колючего, с острыми шипами, боярышника.

Я вгляделась в наш залитый яркими солнечными лучами сад: лабиринт дорожек, пирамидальные тополя, зеленые кипарисы с остроконечными верхушками и высокими колоннами стволов, могучее ореховое дерево, растущее рядом с моим окном… Кстати, нужно распорядиться, чтобы садовник опрыскал розы от тли слабым раствором мыла, а также подстриг живую изгородь из боярышника, идущую вдоль внешней стены. Глубоко вздохнув, я оперлась локтями на каменные перила.

Но нет, прежде чем заняться садом, мне нужно устроить праздник по случаю своей помолвки с этим жестоким похотливцем, герцогом Лейром Стефано.