Читать книгу "Академия Боли. Я умру вместо принца"

Глава 26

– Как видите, – выдохнула я.

– Ах, извините, убийцы расписание не предоставляют, – заметил Виерис с легким высокомерием.

Принц тоже посмотрел на мое полотенце.

– Вот теперь я окончательно убедился, связь работает исправно, – перебил принц, не давая мне договорить. – Хотя вопросы к ритуалу у меня всё ещё остались.

Я встрепенулась. Ему тоже не дает покоя этот ритуал.

– Я тоже заметила странности, – произнесла я, вспоминая новый символ и часть восстановленного круга. Виерис посмотрел на меня так, словно я позволила себе вмешаться в разговор, который меня не касается.

– И ты пришла это обсудить? – холодно спросил он. Этот обжигающий холод, идущий от него, заставил меня замолчать.

– Нет… Я пришла не ради обсуждения ритуала, – произнесла я, хотя ритуал меня тоже волновал.

Я стиснула зубы, чувствуя, как желваки ходят ходуном под кожей.

– Кто вообще разрешал тебе сюда приходить? – снисходительно произнес принц.

– В комнате нет лекарств, – прошептала я, глядя на горстку пепла. – Мне бы хотя бы бинты… Мои кончились… Если можно…

Я посмотрела на Виериса, чувствуя неловкость.

– У меня нет бинтов, лекарств, – усмехнулся принц. – Откуда они у меня должны быть?

– Простите…

Мне показалось, или он скрипнул зубами?

От этой абсолютной, леденящей холодности внутри вскипела ярость. Хотелось швырнуть в его безупречное, надменное лицо чем-нибудь тяжелым. Или просто разрыдаться от бессилия, боли и унижения. Но в ушах зазвенели слова Эльви, отрезвляющие, как пощечина: «Не плачь при нем. Никогда».

Я сглотнула ком в горле, еще крепче сжимая в пальцах смятое, уже начавшее подсыхать окровавленное полотенце.

И тут мой взгляд зацепился за еще одну деталь.

Возле каменной плиты камина лежала небольшая горстка серого пепла. Не легкая, пушистая зола от дров. Не обугленные клочки бумаги. Этот пепел был темным, плотным, почти маслянистым на вид. Будто что-то сожгли здесь совсем недавно, специально и с невероятной силой. И от центра этой кучки все еще поднималась тонкая, призрачная струйка дыма, несущая с собой едкий, тошнотворный запах паленой шерсти и выжженной магии.

– И что же ты тут высматриваешь? – резко, как удар клинка, рассекающий воздух, произнес принц. – Я же сказал, что бинтов у меня нет. Пусть Академия тебя ими и снабжает.

На секунду в комнате воцарилась такая звенящая тишина, что я отчетливо услышала, как капли дождя барабанят по стеклу, словно отсчитывая секунды до взрыва.

Впервые за весь этот короткий, язвительный разговор Виерис перестал смотреть сквозь меня. Его внимательный, цепкий взгляд скользнул по мне сверху вниз. По сжатому в кулаке окровавленному полотенцу. По бледной, почти прозрачной коже моего лица. По мокрым прядям волос, которые все еще липли к шее, оставляя холодные следы.

– А еще ты испачкала ковер, – произнес он, а в голосе прозвучала брезгливость.

Мне вдруг стало обидно. Ни лекарств, ни бинтов. Ничего. А тут еще и он смотрит так, словно это моя вина, что удар пришелся по его руке.

– Это вообще-то моя кровь, – ответила я, прижав полотенце покрепче к руке. – А могла быть и ваша!

Несколько долгих, тягучих секунд мы смотрели друг на друга, и воздух между нами наэлектризовался, как перед грозой.

– Для этого мне и нужен фамильяр. А теперь запомни правило. После ритуала говорить о «своем» фамильяре уже несколько наивно, не находишь? – бросил он, поворачиваясь обратно к окну, словно разговор был исчерпан.

Ах да, я и забыла, что фамильяр становится собственностью хозяина! Как я могла забыть о таком!

– Значит, и моя кровь, которая пачкает ковер, ваша! – заметила я. – Она же принадлежит вам? Так что я пачкаю ваш ковер вашей кровью.

Ворон резко открыл глаз, глядя на меня.

Потом второй.

И впервые за весь разговор повернул голову в сторону принца.

Глава 27

Он сделал шаг. Паркет не скрипнул, но воздух сгустился, повис тяжёлой пеленой, давящей на ключицы. Я инстинктивно напряглась, втянув плечи. Каждый нерв требовал отступить, но я осталась стоять.

– Моё терпение не безгранично, фамильярка.

Голос прозвучал ровно, без единой угрожающей ноты. От этого стало только страшнее.

В следующее мгновение его пальцы сомкнулись на моём предплечье. Прямо поверх влажной ткани, там, где рана уже начала мокнуть. Кожу обожгло ледяным прикосновением.

Я взвизгнула – тонко, по-птичьи, но тут же прикусила губу. Кровь выступила на языке, густая, солоноватая.

Нет.

Не дождётся.

Не при нём.

Боль прострелила руку острой нитью, уйдя в плечо, отдаваясь в висках тупыми ударами. Глаза мгновенно наполнились влагой, которой я не дала сорваться.

– Ты ведёшь себя слишком вызывающе для фамильяра, – произнёс он спокойно. – Ты не заметила?

Спокойно. Словно не вонзал пальцы в открытую рану. Словно держал не кровоточащую кожу.

Я судорожно втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

– Вламываешься в мои покои без стука. Дерзишь. Споришь. – Его пальцы сжались сильнее.

Я едва сдержала стон, уперевшись зубами в нижнюю губу, чувствуя, как мышца на скуле начинает пульсировать. – Мне это очень… не нравится.

Уголок его губ дрогнул. Не улыбка. Надлом. Тень усмешки, не коснувшаяся глаз.

Ненавижу.

Ненавижу его спокойствие.

Ненавижу этот каменный мешок, который они называют академией.

Ненавижу ритуал, что сшил наши жизни в один тугой узел.

– А ещё мне не нравится, как ты выглядишь, – продолжил он, не отводя взгляда от моего лица. – Разве так должен выглядеть фамильяр принца?

– Я никогда… не была фамильяром принца, – выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Горло саднило, слова вырывались с трудом. – Простите. Я не подготовлена. Жизнь об этом… мне ничего… не рассказывала…

– Это заметно.

“Провались ты в Бездну, – мысленно прошипела я. – Желательно прямо сейчас. Вместе с этим чёртовым ковром. И с вороном!”

Нет. Ворона жалко. Он хотя бы не лезет ко мне со своими идеалами.

– Ты должна выглядеть красиво.

Красиво? Я едва удержалась от нервного, ломающегося смешка. Он только что пережил удар в спину. Я истекаю кровью. А его волнует фасон и прическа. Потрясающе.

– Завтра тебе принесут новую форму. И я лично прослежу, чтобы ты выглядела так, как подобает.

Его пальцы разжались так же резко, как сомкнулись. Кровь рванулась обратно в онемевшие сосуды, закололо тысячей раскалённых игл. Я тут же прижала руку к груди, чувствуя, как ткань полотенца липнет к коже, оставляя мокрые, тёмные пятна.

– А почему не бальное платье? – прошептала я, глядя в пол, где тень его сапога лежала рядом с моими босыми ногами.

Тёмные глаза чуть сузились. Зрачки расширились, словно он вглядывался во что-то за моей спиной, в пустоту коридора.

– В нём моя смерть будет выглядеть куда более красивой. Я могу еще перед тем, как умереть, сделать несколько балетных “па”. Надеюсь, вы любите балет!

Я вспомнила, как умирали лебеди на сцене. Но перед этим еще танцую минут пять, показывая, как мне не хочется умирать. А потом сажусь на шпагат и делаю плавные, угасающие движения руками.

Несколько секунд Виерис просто смотрел. Потом отвернулся, расправляя манжет безупречного пиджака.

– Вон отсюда.

С огромным удовольствием.

Я развернулась, направляясь к тяжёлой дубовой двери.

– Стой.

Глава 28

Я замерла, рука уже легла на холодную латунную ручку.

– Да, Ваше Высочество?

– Подслушивать под дверью тоже не рекомендую. Это так, к сведению.

– С чего вы решили, что я подслушиваю, – прошептала я, внутренне вернувшись.

– Потому что услышал тебя раньше, чем ты постучала, – послышалось мне в спину.

Я быстро выскользнула в коридор, пока он не передумал. Тяжёлая створка захлопнулась, отрезая свет, запах озона и его присутствие.

Уже в коридоре я покачнулась.

Боже. Как же больно.

Я добралась до своей комнаты, толкнула дверь плечом и почти рухнула на кровать. Матрас прогнулся, впитывая дрожь моего тела. Пальцы не слушались, но я всё же начала разматывать полотенце. Узел поддавался с трудом, ткань присохла к коже.

Наверняка снова пошла кровь. Этот бесчувственный ублюдок, не знающий боли, явно переборщил. Нет, главное, схватил меня не за здоровую руку, а именно за больную.

Я отбросила влажную, потемневшую материю и замерла.

Что?

Несколько секунд я просто смотрела на порез. Потом осторожно, кончиком указательного пальца, коснулась кожи.

Крови не было.

Рана, которая ещё минуту назад жгла, пульсировала и расходилась при каждом вдохе, выглядела так, словно ей было уже несколько дней. Края стянулись в тонкую, бледно-розовую линию. Опухоль спала. Под кожей ощущалось странное, непрерывное покалывание, будто сотни невидимых нитей торопливо сшивали плоть изнутри, оставляя после себя лёгкое, обманчивое тепло.

Я моргнула. Потом ещё раз.

Нет.

Нет, этого не может быть.

Так не бывает.

Я медленно подняла взгляд на гладкую каменную стену, за которой находились его покои. В голове всплыла его рука. Пальцы, врезавшиеся в рану. Острая, выворачивающая боль. И внезапное тепло, которое тогда показалось мне игрой воображения.

– Нет, – прошептала я в звенящую пустоту комнаты, чувствуя, как по позвоночнику ползет липкий, предательский холод.

Но реальность от этого не менялась.

Глава 29

Я впилась взглядом в свое предплечье и не могла заставить себя моргнуть.

Еще час назад кожа здесь была разодрана в клочья. Мокрая, пульсирующая, с воспаленными красными краями, она отзывалась острой, слепящей болью на каждое, даже самое микроскопическое движение пальцев.

А теперь…

Теперь на месте глубокого пореза тянулась лишь тонкая, бледно-розовая полоска. Нежная, новая, абсолютно гладкая кожа. Так выглядела бы рана, которой уже несколько дней, а не минут. И это при условии хорошего лечения.

Я осторожно, кончиком дрожащего указательного пальца, провела рядом с этим следом, боясь прикоснуться к самому центру. Сердце ударило о ребра так глухо и тяжело, что отдачей отозвалось в висках.

Он схватил меня именно за это место.

Нарочно? Или все-таки нет?

Его пальцы впились прямо поверх влажной повязки, туда, где боль была наиболее концентрированной, наиболее живой. Я до сих пор помнила это ледяное, мертвецкое прикосновение. Помнила, как из горла вырвался тонкий, птичий визг, как боль вспыхнула белым, ослепляющим огнем.

И еще… Еще там было что-то. На долю секунды.

Тепло. Странное, чужое, невозможное в его ледяном теле. Будто мне под кожу влили каплю расплавленного, живого золота, которое тут же растеклось по венам, сшивая разорванную плоть.

Тогда, в его покоях, я решила, что мне просто показалось. Что это спазм, шок, игра измученных нервов.

Но сейчас я вижу, что рана зажила.

– Он не мог, – выдохнула я в тишину.

Виерис Баллард не стал бы меня лечить. Не после того, как смотрел на меня сверху вниз в ритуальной комнате, брезгливо веля не кричать. Не после того, как сравнил меня с предыдущей, более «приличной» фамильяркой. Не после того, как без единого объяснения перетащил меня в свою берлогу.

Тогда почему рана зажила именно после того, как он схватил меня за руку?

Значит, дело в ритуале? Что-то действительно пошло не так?

Я медленно села на край широкой кровати, не отрывая взгляда от руки. Внутри, там, где после обряда поселилось чужое, навязчивое присутствие, что-то тихо дрогнуло. Не больно. Скорее тревожно. Как тень, шевельнувшаяся в самом темном углу комнаты.

Ритуал прошел неправильно. Я знала это. Принц знал это. Даже ректор на мгновение потерял свою маску безразличия. И все равно они продолжили, замкнув круг.

Потому что без фамильяра жизнь хозяина в опасности. А Академия допустить этого не могла.

Я сжала пальцы в кулак. Кожа на месте шрама неприятно натянулась, но не треснула. Не заболела. Лишь легкое, назойливое покалывание напомнило, что еще утром я была уверена: этот порез будет ныть и напоминать о себе несколько дней.

Может, связь теперь работает не только в одну сторону?

Глава 30

Эта мысль была настолько абсурдной, что я почти рассмеялась. Сухо, беззвучно, с горьким привкусом в горле.

Конечно. Очень смешно. Раны принца переходят ко мне. Боль принца переходит ко мне. Увечья принца переходят ко мне. А что переходит от него ко мне? Холодные руки? Дурной характер? Патологическая ненависть к неправильно застегнутым пуговицам и прочим несовершенствам.

Я закрыла лицо ладонями и попыталась дышать ровно, считая вдохи. Нужно было помыться. Смыть с себя запах страха, кровь и его подавляющее присутствие. Смыть его пальцы со своей кожи. Смыть этот день, если такое вообще было возможно.

Я вернулась в ванную, нюхая рубаху. Да, рубашку в стирку однозначно. Я так вспотела, что от меня пахнет как от боевого мага после тренировки!

На полке в идеальном порядке выстроились флаконы из темного, непрозрачного стекла: шампуни, масла, соли. Дорогие средства, названия которых я видела только у богатых студенток первого сорта.

Я осторожно, почти благоговейно открыла один из флаконов.

Запах ночных цветов ударил в нос.

Я тут же захлопнула крышку, словно обожглась.

Конечно. Даже мыло здесь пахло им.

– Прекрасно, – пробормотала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Теперь я буду мыться его высокомерным величеством.

Сама мысль показалась мне настолько нелепой, что я фыркнула.

Горячая вода почти мгновенно наполнила глубокую ванну густым, обволакивающим паром. Я опустилась в нее осторожно, зажмурившись от удовольствия и боли одновременно. Тело ныло после ритуала, после магической молнии, после всех сегодняшних шагов, которые я делала вопреки тому, что должна была лежать пластом в лазарете.

Вода обняла кожу мягко, почти ласково, забирая напряжение. И я вдруг с пугающей ясностью поняла, что за весь этот бесконечный день это было первое прикосновение, которое ничего от меня не требовало.

Я сидела в воде, пока пальцы не сморщились, а мысли не стали тяжелыми и вязкими, как смола. Несколько раз я поднимала руку, разглядывая заживший шрам. И каждый раз мне становилось холоднее, несмотря на обжигающую воду.

Когда я наконец вышла, завернулась в мягкое пушистое полотенце и вернулась в спальню, то замерла на пороге.

На маленьком круглом столике у окна стоял ужин.

Настоящий.

Не серая, безвкусная каша, похожая на овсянку с гренками из столовой второго сорта. Не омлет, который выглядит еще хуже, чем на вкус. Не жидкий суп, в котором овощи давно забыли, что когда-то были овощами.

На столе стояла глубокая тарелка с горячим, ароматным мясным рагу. Рядом – белый, еще теплый хлеб, сливочное масло, ломтики сыра, медовые яблоки, маленький кувшин с молоком и фарфоровый чайник, из носика которого лениво поднимался пар.

Я медленно подошла ближе. Живот предательски, болезненно сжался от голода.

На соседнем кресле лежала форма.

Я сначала решила, что ошиблась комнатой. Нет. Мой потрепанный чемодан по-прежнему стоял у стены. Мои старые, стоптанные ботинки – у кровати. Моя выцветшая сумка – на стуле.

Но форма была не моя.

Я осторожно взяла пиджак двумя пальцами, ожидая подвоха. Ткань оказалась тяжелой, мягкой, бархатистой. Темная, почти черная, но с глубоким фиолетовым отливом, который проявлялся только при свете лампы.

Подкладка – гладкий, холодный шелк. Пуговицы – золотые. Настоящие, тяжелые, не крашеная медь. На манжетах тончайшая вышивка серебряной нитью.

Форма элитных студентов. Нет. Даже лучше.

Я провела пальцем по жесткому воротнику, и внутри поднялось странное, тошнотворное чувство. Это было красиво. Дорого. Изысканно.

Хоть родители богатых студентов и оплачивали обучение фамильяра, чтобы тот защищал их деточку от боли, увечий и прочих неприятностей, но форма у нас сильно отличалась от хозяйской.

Но, отдать должное, выдавали ее каждый месяц. Однако сама форма приходила в негодность еще быстрее.

Я часто задумывалась над тем, а справедливо ли это?

Глава 31

В какой-то мере, да. Тебе оплачивают дорогостоящее обучение. Ты учишься по программе своего хозяина. Получается, что дочь прачки и герцогиня получают одинаковые знания. И эти знания дают дорогу наверх. К должностям и постам.

Однажды Эльви сказала, что многие из тех, кто привез сюда детей на роскошной карете, сами потомки фамильяров. Их род начинался не от достопочтенного предка, как они сами уверяют, а от ловкого и живучего сироты, сумевшего пробиться на самый верх.

Но справедливым всё это казалось только до первой раздирающей боли. Вот такой парадокс.

Я погладила форму и снова задумалась. А ведь у меня могло быть другое будущее. Если бы отца не казнили и не забрали всё имущество. Я бы поступила в Академию не как фамильяр, а как богатая студентка. И мне бы самой дали фамильяра.

Как бы я обращалась с ним? Помогала бы ему? Сочувствовала ли? Наверное, да. Хоть это всегда повод для жестоких насмешек среди аристократов.

Рядом с формой лежала аккуратная стопка новых учебников. Все предметы седьмого курса. Новейшие издания в тяжелых переплетах. Ни одного загнутого угла. Ни одной чужой пометки на полях. Ни одного пятна чернил.

На верхнем учебнике лежала записка. Всего одна строка, выведенная четким, размашистым почерком:

«К занятиям ты должна явиться в надлежащем виде».

Без подписи. Но подпись и не требовалась.

Я медленно, с усилием скомкала записку в кулаке, чувствуя, как бумага врезается в ладонь.

– Как мило, ваше высочество, – прошептала я. – Почти забота. Если не знать, что это приказ.

Я смотрела на новые учебники. На форму. На горячий ужин, от одного запаха которого сводило желудок.

Ненавижу. Потому что всё это было неправильно. Чудовища не присылают новые учебники. Чудовища не заботятся о том, чтобы их фамильяр не ходил в рваной форме. Чудовища не кормят горячим ужином.

Они просто пользуются людьми.

Так гораздо проще.

Я сжала записку сильнее.

Нет.

Если это забота, то она пришла от самого неподходящего человека в этом мире.

От человека, который несколько часов назад спокойно наблюдал, как меня корчит от боли на полу ритуальной комнаты. От человека, который выбрал меня из десятков других девушек, перечеркнув мою судьбу. От человека, который однажды станет причиной моей смерти.

Ненавижу.

И почему-то от этой мысли стало еще голоднее.

Я хотела не есть. Очень хотела. Хотела гордо лечь спать голодной, чтобы хотя бы в этом маленьком акте бунта остаться собой. Но желудок сжался так болезненно, что гордость быстро оказалась где-то глубоко внизу, не в силах соперничать с запахом горячего рагу.

Я села за стол и взяла ложку. Первый кусок был таким вкусным, насыщенным, что я едва не заплакала. Не от счастья. От злости.

Потому что нельзя было так. Нельзя сначала отнять у человека жизнь, свободу, комнату, право на собственную боль, а потом поставить перед ним горячий ужин и дорогую форму, будто это что-то исправляет. Будто это покупает прощение.

Я ела медленно, упрямо, почти зло. Каждая ложка казалась поражением, но возвращала силы, которые мне еще пригодятся.

Глава 32

После ужина я еще долго сидела у окна, глядя на дождь, размывающий огни Академии. В комнате было тихо. Слишком тихо. За стеной, где начинались личные покои принца, не раздавалось ни звука. Ни шагов. Ни голоса. Ни карканья ворона. И от этой абсолютной тишины она казалась еще более живой, дышащей.

Я легла поздно, завернувшись в тяжелое одеяло до подбородка. Новая форма висела на спинке кресла, темная и безупречная, словно молчаливое, зловещее напоминание: утром прежней Лиады Торос уже не будет.

Я закрыла глаза. И почти сразу провалилась в сон.

Или в видение.

Виерис стоял посреди темной, бесконечной комнаты, где не было ни стен, ни окон, ни дверей. Только черный, зеркальный пол под ногами и далекий, холодный свет, падающий откуда-то сверху, выхватывая его фигуру из мрака. Белые волосы лежали на плечах тяжелыми, блестящими прядями. На нем была та же черная рубашка, что и вечером.

Ворон сидел где-то в темноте. Я не видела его, но слышала тихий, мерзкий скрежет когтей по камню.

Я попыталась отвернуться, но принц уже оказался передо мной. Я резко повернулась в другую сторону – он снова стоял там, преграждая путь. Спокойный. Бледный. Невыносимо красивый и такой чужой, что хотелось закричать и разбить этот сон вдребезги.

– Уходите, – сказала я, и мой голос прозвучал глухо, словно под водой.

Он что-то ответил. Я видела, как красиво и лениво шевельнулись его губы, но не услышала ни звука.

– Что? – спросила я, подаваясь вперед.

Он сделал шаг ближе. Я попятилась, но темный пол под ногами вдруг стал вязким, густым, как смола. Ноги не слушались, увязая в этой тьме. Воздух сгустился, став тяжелым, пахнущим самыми горькими, дурманящими цветами из его ванной.

Виерис остановился так близко, что я почувствовала холод, исходящий от его тела, как от открытого зимнего окна. Он снова что-то сказал. Тихо. Почти у самого моего лица, наклонившись так, что его дыхание коснулось моей кожи.

Я напряглась, пытаясь разобрать хотя бы одно слово. Казалось, если я пойму его, то вспомню что-то важное. Очень важное. То, что уже знала, но что стерли из моей памяти.

Принц медленно поднял руку.

Я хотела отшатнуться, зажмуриться, но не смогла пошевелить ни единой мышцей.

Его пальцы коснулись моей щеки.

И это ощущение было слишком настоящим, чтобы быть сном. Сначала ледяное, обжигающее прикосновение. А потом – то самое тепло. Тонкая волна, пробежавшая под кожей, заставляя нервы звенеть. Мурашки поднялись от шеи к затылку, такие живые, такие невозможные, что я перестала дышать.

– Не… – прошептала я, чувствуя, как по щеке скатывается настоящая, горячая слеза.

Он наклонился еще ниже. Его губы почти коснулись моих. Почти.

И в это самое мгновение я услышала его голос.

Не ушами.

Внутри. Глубоко под ребрами, там, где пульсировала магическая связь. Низкий, вибрирующий, властный:

«Вспомни…».