Читать книгу "Осколки фальшивого Рая"

Глава 4

Дамир

Пытаюсь пройти вглубь дома, но мне мешает Зарина. Она обнимает, цепляется за шею, прижимаясь всем телом. Я не отталкиваю ее. Но и не отвечаю на объятия. Она сестра Заиры, и ее присутствие в этом доме давно стало привычным фоном. Стою неподвижно, ожидая, когда она закончит этот ритуал.

– Ты поздно, – говорит она с мягкой претензией, не спеша отстраняться. – Я уже начала думать, что ты задержишься.

– У меня ненормированный график, Зарина. Я был на работе, – отвечаю, глядя поверх ее головы.

Она отступает, наконец давая мне пройти. Сведя брови у переносицы, останавливаюсь на пороге гостиной. Игрушки разбросаны по ковру. Плюшевый мишка у дивана, мягкая книга вверх ногами, кубики под столом. Это раздражает. Этот дом не должен выглядеть так. Порядок – единственное, что удерживало меня на плаву все это время.

На полу сидит Инесса, на одном уровне с Руфиной. Она не нависает, не командует, не торопит. Что-то говорит тихо, почти шепотом, проводит игрушкой по ковру. Руфина смеется. Не истерично, не громко, а спокойно. Так, как я не слышал раньше.

Мне это не нравится. И нравится одновременно.

– Почему вы здесь? – задаю вопрос.

Подняв голову, Инесса смотрит на меня.

– Руфина не хочет возвращаться в детскую, – отвечает она. – Плачет, если ее уводить. Здесь ей спокойнее.

– У нее есть своя комната, – говорю жестко. – И там все необходимое.

– Да, – соглашается Инесса. – Но сейчас ей важнее не обстановка, а чувство, что ее не оставят.

– Это просто привычка, – тут же вмешивается Зарина, подходя ближе к моему плечу. – Дети быстро понимают, где можно манипулировать.

Я молчу, разглядывая хаос на ковре.

– Заира не позволяла такого, – продолжает Зарина, и ее голос звучит как эхо из прошлого. – Она всегда держала границы.

Имя покойной жены ложится тяжелым грузом. Я чувствую, как внутри что-то сжимается от боли.

– Я говорю не о границах, – произносит Инесса, глядя на меня, а не на Зарину. – Я говорю о реакции ребенка.

– Вы слишком быстро решили, что знаете лучше, – бросаю я Инессе.

– Я не решаю. Я наблюдаю.

Раздражение колючим комом встает в горле, и мне жизненно необходимо прервать этот спор, пока я не наговорил лишнего.

– Айшат! – кричу, сдерживая нарастающую ярость. – Накрывай ужин через пятнадцать минут.

Не дожидаясь ответа и не глядя больше на Инессу, разворачиваюсь и иду к лестнице. Тяжелые папки с документами, которые я принес из офиса, кажутся неподъемными, но сейчас они мой единственный легальный способ сбежать.

Я быстро иду по коридору в сторону кабинета. Каждой клеточкой спины ожидаю, что Зарина двинется следом, чтобы продолжить свой монолог о «правильном воспитании» и «границах», которые так бережно хранила ее сестра. Уже готов услышать стук ее каблуков по паркету, но, переступив порог своего святилища и плотно закрыв дверь, с облегчением понимаю, что за мной никто не пошел.

В кабинете царит тишина. Я кладу документы на стол и собираюсь вернуться обратно, но на несколько секунд просто закрываю глаза, прислонившись лбом к прохладному дереву дверного косяка.

За ужином почти не ем, а наблюдаю. Инесса кормит Руфину фрикадельками с овощами. Медленно. Терпеливо. Руфина морщится, часть еды выплевывает, но все же ест. Не идеально, но ест. Инесса не торопит, не уговаривает, не отвлекает планшетом.

– Она раньше такого не ела, – замечаю, постукивая пальцем по столу.

– Потому что ей не предлагали, – пожимает плечами Инесса.

– Ей хватало бутылочки, – резко вставляет Зарина. – И она была спокойна. Не устраивала сцен. Заира считала, что не нужно давить на ребенка.

– Спокойствие – не всегда показатель нормы, – говорит Инесса ровным голосом.

– Вы сейчас намекаете, что моя сестра делала что-то не так? – холодно спрашивает Зарина.

– Я намекаю на то, что вижу сейчас, – отрезает Инесса.

– Хватит, – резко обрываю, рявкнув на всю кухню.

Они обе смотрят на меня.

– Не лезь в это, Зарина, – предупреждаю, даже не глядя в ее сторону. – Я сам разберусь с няней.

На кухне воцаряется звенящая неуютная тишина. Зарина поджимает губы, этот жест у нее получается один в один как у Заиры.

Ужин кажется безвкусным, словно я жую картон, но я заставляю себя работать ножом и вилкой, лишь бы не вступать в новый диалог. Однако, несмотря на желание дистанцироваться, мой взгляд раз за разом возвращается к противоположному краю стола.

Там Инесса продолжает кормить Руфину. Я наблюдаю за ними украдкой. Заира всегда ела идеально. Она требовала такой же чистоты и от Руфины, превращая каждый прием пищи в строгий ритуал. А здесь… здесь овощи размазаны по щеке дочери, на столе кусочки фрикаделек, но Руфина смотрит на Инессу с такой непривычной, жадной надеждой, словно боится, что та исчезнет, стоит ей отвести взгляд.

Это злит меня и завораживает одновременно. Инесса ставит под удар все, во что я верил. Но прямо сейчас, глядя, как моя дочь послушно открывает рот, я не могу отрицать очевидное: в этом беспорядке больше жизни, чем было во всей нашей стерильной «гармонии».

Допивая остывший чай, чувствую, как внутри ворочается тяжелое предчувствие. Мой мир не просто дает трещину – он начинает рушиться под взглядом женщины, которую я сам привел в этот дом.

Когда Инесса уводит Руфину спать, Зарина тут же оказывается рядом и кладет руку мне на плечо. Ее присутствие кажется мне излишним и навязчивым, как шум старого радио.

– Ты слишком мягок с ней, – говорит она. – Она всего лишь наемная работница. Не позволяй ей разрушать то, что строила Заира.

– Убери руку, – спокойно прошу.

Она подчиняется, но ее взгляд все еще ищет моего одобрения.

– Ты устал. Тебе нужно отдохнуть. Я могу остаться сегодня, присмотреть за порядком, – предлагает она.

Я смотрю на нее и не чувствую абсолютно ничего. В ней нет того, что могло бы зацепить мой взгляд или мысли. Она – память о Заире, и только.

– Иди к себе, Зарина. Я хочу тишины.

Вытерев рот салфеткой, встаю из-за стола.

– Айшат, передай Инессе, чтобы зашла ко мне в кабинет, – прошу ее и направляюсь в кабинет.

Мне нужно остыть и вернуться в состояние равновесия, которое эти женщины разрушили всего за один вечер. Сидя за столом, бессмысленно смотрю в открытую папку, но чертежи расплываются перед глазами.

Короткий четкий стук в дверь заставляет меня выпрямиться.

– Войдите, – буркаю.

Инесса входит уверенно. Слишком спокойно для человека, которого только что отчитывали при всех.

– Мне не нравится, что вы устанавливаете здесь свои порядки, – начинаю сразу. – Это мой дом.

– А моя ответственность – ваша дочь, – она останавливается напротив стола. – И ей сейчас плохо в тех рамках, которые вы создали.

– Заира делала иначе. И я не позволю сомневаться в ее методах.

Поднимаюсь на ноги, подходя ближе к ней.

– Возможно, она просто не знала, что и как нужно ребенку, которому не хватает тепла.

Это злит. Сильно. Сделав шаг, сокращаю дистанцию до опасного минимума.

– Вы переходите границы, Инесса.

– А вы в них никогда не входили, – выдает она, не отводя взгляда.

Резко прижимаю ее к стене, нависая сверху. Я хочу запугать ее и заставить подчиниться. Вижу, как дыхание Инессы учащается. Зрачки расширяются. Она медленно облизывает губы и продолжает смотреть прямо мне в глаза. Между нами натягивается что-то опасное, высоковольтное.

Я сжимаю кулак рядом с ее головой.

– Ты слишком смело говоришь со мной, – рычу. – И слишком прямо смотришь. В моем доме за это наказывают.

Провожу пальцем по ее щеке, убирая выбившуюся прядь. Волосы очень мягкие, почти шелковистые. Тепло, исходящее от нее, бьет в грудь, выбивая привычный холод.

– Если ты еще раз посмеешь бросить мне вызов, – хриплю, – я найду способ заставить тебя замолчать. И поверь, тебе этот способ совсем не понравится.

Наклонившись, почти касаюсь пухлых губ, чувствуя ее рваный выдох на своей коже…

Дверь распахивается.

– Дамир! – голос Зарины заставляет меня мгновенно отстраниться.

Я смотрю на Инессу и понимаю: дело уже не в воспитании дочери. И не в границах моего дома. А в том, что эта женщина единственная, кто заставил мое сердце биться вопреки моей воле.

Глава 5

Инесса

Стоя у двери, пытаюсь унять бешено колотящееся сердце и выровнять дыхание. Воздух в легких кажется слишком густым, пропитанным парфюмом Дамира – чем-то терпким, древесным, с нотками холодного металла. А в голове набатом бьет одна и та же мысль: я зашла слишком далеко. Или он позволил мне зайти.

Острый и холодный взгляд Зарины медленно переходит с моего раскрасневшегося лица на Дамира, задерживаясь на его сжатых кулаках. В комнате повисает тяжелая тишина. Кажется, что само пространство между нами все еще вибрирует от недавней вспышки, и Зарина улавливает его, пытаясь найти ему логическое объяснение.

Понимаю, что мне нужно уйти, и как можно скорее, пока не произошел новый скандал. Но, сделав шаг к двери, я заставляю себя обернуться, вспоминая об одной просьбе.

– Дамир, – прочищаю горло, потому что голос звучит неестественно. – Я хотела попросить… отлучиться завтра утром часа на два. Если это возможно.

Он смотрит на меня тяжелым взглядом, от которого хочется выпрямить спину и одновременно сделать шаг назад.

– Во сколько? – спрашивает он.

– С девяти до одиннадцати.

Короткая пауза. Ловлю себя на том, что жду отказа – не потому, что боюсь, а потому что он почему-то кажется логичным продолжением всего, что между нами только что произошло. Будто он должен был наказать меня за дерзость, за то, что я посмела переступить невидимую черту.

– Можете, – разрешает Дамир. – Предупредите Айшат.

– Спасибо, – киваю, вдруг чувствуя облегчение.

Пожелав всем спокойной ночи, подхожу к двери. В этот момент Зарина делает шаг в сторону, будто случайно, и задевает меня локтем. Не сильно, но достаточно, чтобы это было осознанно.

– Осторожнее, – произносит она с едва заметной усмешкой. – В этом доме легко оступиться, если не смотреть под ноги. Особенно тем, кто здесь временно.

Я не отвечаю. Просто выхожу из кабинета, направляясь в комнату. Хотя внутри все сжимается, как от холодного прикосновения. Шагая по коридору, ощущаю, как напряжение наконец отпускает плечи.

Зайдя в спальню, закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Сердце колотится так, будто я бежала. Ладони влажные. Я медленно выдыхаю, раздув щеки, и только сейчас понимаю: мне страшно.

Не от ситуации.

От него.

Дамир пугает меня не как работодатель. Не как мужчина с властью. А как мужчина вообще.

Это неправильно. У него полгода назад умерла жена. Я пришла сюда работать, а не терять голову.

Переодевшись, выключаю свет и ложусь в кровать, но сон не приходит. Перед глазами снова всплывает кабинет. Его шаг вперед. Стена за моей спиной. Темный и глубокий взгляд, будто в нем было что-то больше, чем злость.

Я помню жар его тела и то, как воздух между нами вмиг стал густым. Злюсь на себя за эту внезапную слабость в коленях: за то, что в момент его близости я не почувствовала желания сбежать, а замерла, безоружная перед этой опасной стихией.

Но мысли о нем невольно сменяются образом той, ради кого я вообще здесь нахожусь. Сегодня я ловила каждое движение Руфины с какой-то щемящей, почти физической нежностью. Я начинаю привязываться к этой маленькой девочке, к ее тихим шагам, к тому, как она доверчиво берет меня за руку, ища защиты в мире, который ее не слышит.

И я ненавижу себя за это. Нельзя. Не имею права. Я пришла сюда как функция, как нанятый персонал, обязанный соблюдать дистанцию. Любовь к ребенку сделает меня уязвимой, свяжет мне руки там, где нужно сохранять холодный рассудок. А в этом доме, полном теней и сравнений с покойной матерью, уязвимость – это смертный приговор.

Дура. Это просто работа. Завтра ты купишь ей игрушки, сделаешь все по протоколу и вернешь себе холодную голову. Никаких чувств. Ни к отцу, ни к дочери.

Утро встречает меня серым небом и мелкой, липкой изморосью – самой неприятной стороной питерской зимы. Погода в городе меняется так же внезапно, как настроение Дамира. Когда я выхожу на улицу, холодный ветер тут же пробирается под пуховик, заставляя поежиться.

Быстро шагаю по пустынным аллеям Крестовского острова, где голые деревья в инее кажутся застывшими декорациями к моей новой жизни. Дорога до ближайшего детского центра на Большом проспекте занимает совсем немного времени, но из-за влажного воздуха этот путь кажется бесконечным. Миновав элитные жилые комплексы, вызываю такси, чтобы поскорее добраться до магазина.

Уже через десять минут водитель привозит меня к яркой витрине детского центра. Зайдя внутрь, некоторое время хожу между стеллажами, ища специальные наклейки для горшка – те, что проявляются от воды. Беру две упаковки, на всякий случай, и направляюсь на кассу, когда в дальнем ряду полок замечаю ее.

Кукла ручной работы, вязаная из мягкой козьей шерсти. У нее темные волосы из ниток и большие карие глаза-пуговки. Замерев, не отрываю от нее глаз. Она не похожа на пластиковых бездушных пупсов. Она какая-то домашняя, чем-то похожа на Руфину.

Взяв куклу, поворачиваю бирку и приподнимаю брови, глядя на ценник. От суммы у меня на секунду перехватывает дыхание. Впрочем, что я хотела? Это же ручная работа. Поджав губы, крепче сжимаю игрушку и иду к кассе.

Обратно возвращаюсь на такси. В доме пахнет свежей выпечкой и крепким кофе. Сняв верхнюю одежду, прохожу в гостиную. Руфина сидит на ковре, наклонив голову набок и с интересом наблюдает за мной. Я присаживаюсь рядом и протягиваю куклу.

– Это тебе, – улыбаюсь.

Она сначала смотрит настороженно. Потом берет игрушку своими маленькими пальчиками, ощупывая шершавую вязку. На ее лице появляется медленная настоящая улыбка. Прижав куклу к груди, Руфина выплевывает соску и вдруг выдает короткое и удивленное: «О-оу?».

Горло перехватывает. Это не просто звук – это реакция. Айшат, стоя в дверях, прикрывает широкую улыбку ладонью.

– Ох, милая, – шепчет она, стирая скатившуюся слезу. – Она заговорила.

Чувствую, как в груди разливается опасное тепло. Я обещала себе не чувствовать, но видеть эту искру в глазах ребенка – слишком сильное искушение.

Оставшееся время до обеда мы проводим в гостиной. Я показываю Руфине, как кукла может «ходить» по складкам пледа и «прятаться» за подушками, а она сопровождает каждое движение восторженным звуком. Обед проходит без планшета. Сегодня она даже ест охотнее, постоянно поглядывая на свою новую подружку, которую усадили на край стола. Когда приходит время дневного сна, я отношу ее в спальню. Руфина засыпает почти мгновенно, крепко прижимая к себе вязаную игрушку, а я еще какое-то время стою у кроватки, вслушиваясь в ее ровное дыхание.

Выйдя из детской, аккуратно закрываю за собой дверь. Поджимаю губы и, зацепившись взглядом за фотографию Заиры, решаю пойти обратно на кухню. Подхожу к Айшат, чтобы помочь ей с посудой, чувствуя потребность в простом деле после всех потрясений этого дня.

Некоторое время мы работаем в унисон: я принимаю из ее рук мокрые тарелки и вытираю их до блеска, а разговор проходит лениво и ни о чем – мы обсуждаем продукты, рецепт ужина и переменчивую питерскую погоду. Но когда последняя чашка занимает свое место на полке, в воздухе повисает тяжелая, звенящая пауза.

Айшат долго смотрит на меня, прежде чем заговорить.

– Ты делаешь для Руфины больше, чем все мы за это время, – тихо говорит она, забирая у меня полотенце. – Заира… она была другой. Красивой, статной, но совсем не знала, что делать с материнством. Она растила Руфину по принципу наименьшего сопротивления: соска в рот, лишь бы не кричала, планшет в руки, лишь бы не отвлекала. Она окружала ее вещами, но не собой. Чем бы дитя ни тешилось…

– Разве можно заменять близость гаджетами и игрушками? – фыркаю, чувствуя, как внутри закипает возмущение.

– Люди разные, дочка, – вздыхает Айшат. – А Дамир… он вырос там, где мужчинам не пристало выставлять свои чувства напоказ. В их семье нежность считается слабостью, а открытая любовь к ребенку чем-то почти постыдным. Теперь он и сам не знает, как подойти к дочери, боится разрушить ледяную стену. Будь осторожна. Он видит в тебе то тепло, которого всегда был лишен. И это его очень пугает.

Я молчу, обдумывая ее слова. Теперь суровость Дамира кажется мне не просто чертой характера, а стеной, которую он возвел, чтобы защитить себя от боли и лишних чувств.

Понимая, что время сна подходит к концу, поднимаюсь наверх. Я сажусь в кресло у окна в детской, решив дождаться пробуждения Руфины в тишине, и только успеваю выдохнуть, прикрыв глаза, как она начинает ворочаться в кроватке, сонно потирая глаза и первым делом нащупывая ручонкой мягкую шерсть новой куклы.

Весь оставшийся день я пытаюсь держать дистанцию, но все идет наперекосяк. Обучение горшку продвигается мелкими шагами. Я показываю наклейки. Поливаю водой, и на них появляется рисунок. Руфина смотрит широко раскрытыми глазами, трогает пальцем, смеется. Интерес есть – и это главное. Но соску она не отдает.

Вечером я сталкиваюсь с Зариной в гостиной. Она выглядит безупречно в шелковом платье, которое подчеркивает ее статус.

– Не обольщайся, – говорит она, глядя сверху вниз. – Если Дамир вчера сказал мне не лезть, это не значит, что я отойду в сторону.

Медленно поднимаю голову, глядя на нее.

– Вы переживаете за Руфину? – интересуюсь. – Тогда почему не проводите с ней ни часа? Почему за все время моего пребывания здесь я не видела, чтобы вы хотя бы раз взяли ее на руки?

Ее губы сжимаются в тонкую линию.

– Я знаю подход к Дамиру, – с раздражением выпаливает она. – А ты – временная. Пыль под ногами, которую он скоро стряхнет. Заира всегда говорила, что прислуга должна знать свое место. Жаль, что она не дожила, чтобы научить тебя манерам.

Не успеваю ответить, потому что входная дверь с шумом закрывается. Зарина тут же меняется в лице, разворачивается и бежит встречать хозяина дома. Шумно выдохнув, верчу головой, возвращаясь к игре с Руфиной.

За ужином Дамир смотрит на вязаную куклу, которую она не выпускает из рук даже за столом.

– Что это? – спрашивает он.

– Подарок, – дергаю плечом. – От меня. Кукла натуральная, ручной работы. Руфине она очень понравилась.

– Дешевая, – усмехается Зарина, брезгливо косясь на нее. – Могли бы выбрать что-то приличнее. В «Детском мире» полно коллекционных фарфоровых кукол. А это просто мусор.

– Хватит, – резко говорит Дамир.

Он смотрит на Руфину, которая снова прижимает игрушку к себе и тихонько издает свое новое «О-оу», словно хвастается отцу.

Замечаю, как дергается мускул на лице Дамира. Он хочет улыбнуться, я знаю это, но подавляет этот порыв, снова превращаясь в каменную глыбу.

После того как я укладываю Руфину, и захожу в свою комнату, вижу поднос с зеленым чаем и мятой на прикроватной тумбочке. Айшат. Я улыбаюсь, сажусь на кровать и, взяв кружку, делаю глоток. Тепло разливается внутри, снимая накопившееся за день напряжение. Когда чай допит, я решаю не оставлять посуду до утра. Отношу ее на кухню, благодарю Айшат за чай и направляюсь обратно.

В коридоре замечаю, как в спальню Дамира входит Зарина. В коротком шелковом халате, который едва прикрывает бедра. Она входит уверенно, даже не постучавшись.

Мне вдруг становится холодно. В голову моментально приходит осознание, в каком хрупком и фальшивом мире я оказалась. Нахмурившись, тихо, но быстро проскальзываю в комнату и закрываю дверь.

Это не твое дело. Привязанность – это яд. А ты уже выпила слишком много.

Глава 6

Дамир

Впервые за день позволяю себе выдохнуть. Стоя посреди спальни, гляжу в панорамное окно на задний двор, но вижу лишь собственное отражение.

Медленно, почти механически, я расстегиваю манжеты рубашки. В голове, точно кадры зажеванной и выцветшей кинопленки, прокручиваются обрывки вечера. Я снова и снова вижу вызывающий взгляд Инессы, слышу ее тихий голос. И этот смех… Смех моей дочери.

Этот звук резал меня изнутри сильнее любого самого горького плача. Плач понятен и логичен. Я привык к ее молчанию и научился в нем выживать, выстраивая вокруг нас двоих неприступную крепость из траура и тишины. Но этот живой, звенящий смех возвращает меня к жизни, к которой я не готов. Он выбивает почву из-под ног, заставляя чувствовать то, что я поклялся похоронить вместе с Заирой.

Тянусь к вороту рубашки и в этот момент чувствую на плечах чужие руки. Теплые. Уверенные. Слишком знакомое женское прикосновение. На долю секунды внутри что-то болезненно сжимается, сердце совершает кувырок и замирает в горле. Глупая, невозможная надежда вспыхивает яркой кометой, которая тут же обжигает своей абсурдностью.

Заира?

Это имя проносится в сознании коротким электрическим разрядом, оставляя после себя вкус пепла.

Я тут же одергиваю себя. Лицо мгновенно каменеет. Этого не может быть. Мертвые не возвращаются, как бы сильно мы ни терзали свои души воспоминаниями. Резко обернувшись, сбрасываю чужие ладони так грубо, будто это прикосновение оскверняет меня.

Зарина.

Она стоит очень близко. В коротком шелковом халате цвета глубокого изумруда, который ни черта не скрывает, а лишь намеренно подчеркивает каждый изгиб ее тела. Волосы распущены, губы слегка приоткрыты, а в глазах та самая смесь обожания и вызова. Она выглядит как картина, которую тщательно выписывали часами.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю жестко.

Голос звучит как хруст льда под сапогом. Я чувствую, как внутри закипает глухое и темное раздражение. Моя спальня всегда была моим святилищем, местом, где я мог быть один со своими призраками.

Зарина вздыхает, вздрагивая всем телом. Брови сводятся у переносицы от этой показной слабости. Она убирает руки, но не делает ни шага назад, сокращая мое личное пространство до опасного минимума. От нее пахнет чем-то приторным. Видимо, придется проветривать комнату.

– Дамир… я хотела извиниться, – Зарина смотрит мне в глаза с напускной покорностью, которая кажется мне фальшивой до тошноты, – за ужин. Я была резкой и признаю это. Но пойми, я так боюсь… Я боюсь, что память о моей сестре просто сотрут из этого дома. Я же вижу, как эта женщина… Инесса… как она все меняет. Я не хотела тебя злить.

Пристально наблюдаю за ней. Я вижу ее насквозь – каждую попытку манипулировать, каждый жест, направленный на то, чтобы занять пустующее место. Во мне нет былого раздражения, нет желания, которое она так отчаянно пытается вызвать. Только пустота. Огромная, холодная пустота. Зарина – это плохая копия оригинала. Красивая, дорогая оболочка, в которой нет и грамма той искры Заиры, что когда-то держала меня в плену.

– Я не злюсь, – выдыхаю и, прикрыв глаза, разминаю шею. – Забудь. Иди спать, Зарина.

Она кивает, но остается на месте. Долго молчит, закусив губу и глядя на меня так, будто ждет приглашения остаться. Секунды растягиваются, становясь невыносимыми.

– Это все? – задаю вопрос, сдерживая раздражение.

Зарина натянуто улыбается. Она делает еще шаг ближе, так что я чувствую жар ее тела и этот удушливый аромат духов.

– Я просто… не хочу спать. Мне кажется, стены в моей комнате давят на меня. Здесь так тихо, Дамир. Слишком тихо. Может, посмотрим фильм? Как раньше. Помнишь, как мы сидели втроем на этом диване? Или просто посидим в тишине. Тебе ведь тоже этого не хватает.

«Раньше». Это слово ложится совсем не туда, куда она метила. Оно бьет под дых, напоминая о пустоте на другой половине моей кровати, о холодном шелке подушек, которые больше не хранят запаха волос Заиры. Зарина пытается использовать мою боль как связующее звено, и это вызывает у меня приступ ярости, который я с трудом подавляю.

– У меня много работы, – отчеканиваю, поворачиваясь к ней спиной. – Завтра тяжелый день.

– Тогда я могу просто посидеть у тебя на диване, пока ты работаешь, – шепчет она.

Кажется, словно ее голос срывается от плохо скрываемого отчаяния. Протянув руку, она касается моего предплечья.

– Тебе ведь сейчас невыносимо тяжело, я же вижу. Ты все несешь на своих плечах один, весь этот груз, всю эту ответственность… Тебе нужен кто-то рядом, Дамир. Кто-то, кто понимает твою боль так же, как я. Тебе не обязательно быть одному в этой темноте. Мы ведь семья.

Вот это и злит меня больше всего. Эта наглая попытка завладеть моим одиночеством. Эта попытка превратить мою скорбь в удобный повод для сближения. Она думает, что я настолько слаб, что брошусь в ее объятия только потому, что мне больно? Она совсем не знает меня.

– Зарина, – сделав несколько тяжелых шагов к двери, распахиваю ее настежь. – Иди к себе. Сейчас же.

Свежий воздух из коридора врывается в комнату, разбавляя ее духи. Она застывает на месте, лицо на мгновение искажается от обиды, а уголки губ подрагивают.

– Ты выгоняешь меня? После всего, что я делаю для твоей дочери? После того, как я бросила все, чтобы быть здесь?

– Я прошу тебя уйти, – произношу ледяным тоном. – Не заставляй меня повторять.

Зарина смотрит на меня еще несколько секунд. В ее глазах мелькает что-то похожее на ненависть, смешанную с одержимостью. Она надеется, что я сорвусь и проявлю слабость, передумаю, позову обратно. В конце концов она резко вздергивает подбородок и выходит.

Закрыв дверь, поворачиваю замок и прижимаюсь лбом к холодному дереву. Прикрываю глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца. Мне не стыдно перед ней. Мне противно от самого себя. Противно за то, что на ничтожную долю секунды, когда ее руки коснулись меня, я действительно позволил себе надеяться на чудо. За то, что я все еще такой уязвимый.

Оттолкнувшись от двери, я на ходу сбрасываю рубашку с брюками, которые теперь кажутся пропитанным чужими удушающими духами. Быстро переодевшись, ложусь, положив на лицо руку, согнутую в локте. Сон не идет. Я долго лежу в темноте, слушая, как за окном ледяной ветер бьется в стекло, напоминая о пустоте, которую невозможно ничем заполнить.

Утро начинается с привычного ощущения свинцовой тяжести в груди, будто за ночь кто-то залил мне в легкие расплавленный металл. Проверяю почту, просматриваю бесконечные чертежи, которые сегодня кажутся лишь бессмысленными линиями. Глянув на наручные часы, понимаю, что опаздываю к завтраку. Выхожу в коридор и тут же замираю.

Снизу доносятся звуки, которые совершенно не вписываются в строгую архитектуру этого дома. Детский смех. Легкий, звенящий, почти невесомый. Этот звук не ранит физически, но он будто вскрывает старую, наспех зашитую рану, заставляя ее кровоточить заново.

Я медленно спускаюсь по широкой лестнице, стараясь ступать бесшумно. Инесса идет по холлу рядом с Руфиной. Дочка что-то увлеченно лепечет на своем непонятном языке, размахивая той самой вязаной куклой. Наклонившись к ней, Инесса говорит ей что-то в ответ воркующим голосом и смеется.

Это смех живого человека. Искренний. Я невольно замедляю шаг, наблюдая за ними. Картина выглядит пугающе правильной. И именно эта «правильность» вызывает во мне какой-то яростный протест. Эта женщина входит в наш мир слишком легко. Она раздвигает границы, которые я устанавливал месяцами. Она нарушает все мои неписаные законы траура, просто существуя рядом с моей дочерью.

Зарина появляется из кухни ровно в тот момент, когда я достигаю последней ступени. Ее лицо – маска безупречности. Она тут же подходит ко мне, вторгаясь в мое пространство, и обнимает резко и демонстративно. Я чувствую ее взгляд, направленный на Инессу. Кажется, словно метит территорию.

– Дамир, доброе утро, – щебечет Зарина, не отпуская меня. – Довези меня сегодня домой, пожалуйста. Моя машина все еще в сервисе, а я совершенно не в духе, чтобы ехать в такси одна. После вчерашнего мне нужно сменить обстановку.

Перевожу взгляд на Инессу. Она делает вид, что полностью поглощена Руфиной, но я замечаю, как ее пальцы на секунду крепче сжимают ладошку дочери. Она замирает, плечи напрягаются. Это мгновенное замешательство выдает ее полностью. Она чувствует это электричество в воздухе так же остро, как и я. Она далеко не глупая и прекрасно понимает, что здесь происходит.

– Хорошо, – отвечаю Зарине, высвобождаясь из ее хватки.

Я согласился не из желания угодить, а просто из банальной усталости. Мне легче довезти ее, чем выслушивать новую порцию манипуляций и намеков.

Быстро позавтракав в гнетущей тишине, встаю из-за стола. Зарина пытается поймать мой взгляд и начать разговор, но я обрываю ее сухим «я опаздываю», не давая ни единого шанса заполнить паузу.

В машине она больше не решается со мной разговаривать. Высадив ее у дома, наконец-то остаюсь в относительной тишине своего автомобиля. Дорога до офиса проходит под звуки шуршащих по обледенелому асфальту шин и тяжелых мыслей, которые не может заглушить даже радио.

В кабинете меня ждет ведущий дизайнер, разложивший на столе образцы материалов для нового жилого комплекса – холодный гранит и матовое стекло.

– Дамир Ахмедович, заказчик просит добавить живой акцент, – говорит он, выкладывая в центр лоскут насыщенного горчично-желтого цвета.

Этот оттенок бьет в глаза, бесцеремонно вторгаясь в мою безупречную монохромную палитру. На фоне серого питерского неба за окном и ледяных узоров он кажется неуместным, точно таким же ярким, живым пятном, каким Инесса стала для моего дома. Я смотрю на этот лоскут и вместо текстуры ткани кожей чувствую то самое «электричество», от которого так пытался убежать утром.

***

Вечером возвращаюсь раньше обычного. Ожидаю, что дом встретит меня привычной тишиной и строгим порядком, но стоит мне открыть тяжелую входную дверь, как я понимаю – тишины больше нет. Она разбита вдребезги.

Заливистый детский хохот доносится из гостиной. Сняв пальто, прохожу вглубь. Руфина сидит на горшке, прямо посреди ковра, окруженная беспорядком из разбросанных игрушек. Она хлопает в ладоши, ее маленькое личико буквально светится восторгом. Инесса сидит перед ней на корточках. Ее волосы выбились из косы, несколько прядей прилипли к вискам, а на губах играет такая мягкая и теплая улыбка, что у меня перехватывает дыхание.

– Смотри, получилось! – тихо говорит она, указывая на горшок. – Ты большая умница. Ты все можешь. Я же говорила тебе.

Руфина смеется еще громче, запрокидывая голову. Этот звук отдается где-то глубоко у меня в солнечном сплетении, вызывая странную, пугающую вибрацию. Мне неожиданно нравится этот шум. Нравится видеть дочь такой живой. Не куклой в красивом платье, а ребенком. И это осознание пугает меня до дрожи в костях. Это значит, что я меняюсь. Это значит, что я позволяю этой женщине влиять на нас.

Она просто няня.

Приказываю себе, сжимая челюсти до боли.

Просто персонал. У тебя была семья. У тебя была жена. Заира была другой. Она была идеальной. Она знала, как все должно быть в этом доме. Она никогда бы не допустила такого беспорядка.

Я повторяю эти слова как мантру, как заклинание против того тепла, которое пытается просочиться сквозь мои доспехи. Но образ Заиры в моей голове начинает бледнеть. Он кажется плоским и безжизненным рядом с этой яркой пульсирующей жизнью, которую принесла в этот дом Инесса. И я ненавижу ее за это. Ненавижу за то, что она заставляет меня сравнивать.