Читать книгу "Эта мама нам подходит"

Глава 5. Олег

Дорога домой тянулась, как жвачка, прилипшая к подошве. Фары резали снежную мякоть, дворники скрипели по стеклу, а я каждые десять секунд ловил себя на одном и том же желании – вдавить газ до пола.

Нельзя. Не хватало улететь с обочины.

Руки на руле сведены до онемения. Плечи деревянные. Мысли скачут. Соня. Няня. Даня. И Саша наверняка в блестящем платье где-нибудь в ВИП-зале аэропорта. Вот она точно сейчас ни о чем не волнуется. Если только о задержке рейса по погодным условиям.

А с кем я оставил дочь?

Блондинка в шубе, каблуки, растерянный взгляд. Я не спросил ни фамилию, ни документы, ни черта вообще. Просто схватил и втянул ее в дом.

– Гений, Горин, – ворчу я себе под нос. – Просто гений.

Телефон лежит в подстаканнике. Молчит, но я всё равно время от времени смотрю на него, словно силой взгляда могу заставить появиться сообщение: “Олег, у нас всё хорошо”.

Размечтался.

Тишина заканчивается довольно быстро. Экран вспыхивает незнакомым номером.

Я хмурюсь. “Ненавижу незнакомые номера”, – рычу про себя.

– Да, – рявкаю я, не утруждаясь вежливым расшаркиванием.

– Олег Горин? – мужской уставший голос.

– Он самый, – отвечаю так же коротко. – Кто это?

Пауза долю секунды.

– Кузьмин. Егор.

Я на мгновение прикрываю глаза, хотя это последнее, что должен делать человек за рулём.

– Слушаю, – выдыхаю, стискивая руль до скрипа кожи под ладонями.

– Саша сказала, что сегодня у вас работает няня и она оставила у вас моего сына, – без предисловий говорит он.

– Оставила, – подтверждаю глухо.

– Я уже был у вас дома, – продолжает он. – Няня меня не пустила. И не пустит, пока не убедится, кто я такой.

– Умная девочка, – вылетает у меня автоматически.

На том конце тишина.

– Угу. Олег, ты можешь с ней связаться? Сказать, что я действительно отец. И что имею полное право забрать своего сына.

Мысли на секунду вязнут. Связаться… Телефон Сони выключен. Телефона «няни» у меня нет. И, по-хорошему, мне стоило бы сперва признаться, что это вообще не няня.

– У меня, – выдыхаю я, – не получается до неё дозвониться.

Технически – правда.

– Как это? – в голосе Егора нарастает раздражение. – Ты что, не оставил контактов?

Ненавижу, когда мне задают вопросы, на которые есть только один ответ: “Я облажался”.

– Ситуация вышла, – подбираю слово, – нестандартная. Агентство в последний момент дало заднюю.

– Классика, – сухо отзывается он, судя по всему, не понимая, что именно я имел в виду. – Но я хочу забрать своего сына.

– Извини, но, пока я не вернусь, это невозможно.

– Предлагаешь сидеть под дверью? – рявкает он, но почти сразу предлагает решение проблемы: – Может, ты объяснишь ей, что я не маньяк. Я передам телефон. Не знаю, подсуну под дверь. Передам в окно. Дверь она отказывается открывать.

– Попробуй, – произношу я.

Егор шумно выдыхает, словно собирается добавить что-то непечатное, но передумывает.

– Ладно. Я перезвоню.

Связь обрывается.

Я бросаю телефон обратно в подстаканник и смотрю на часы.

23:21.

Если Соня встретит Новый год без меня – я себе этого не прощу.

Я давлю сильнее на газ, насколько позволяет дорога. Снег летит в лобовое, трасса блестит ледяными разводами. Поворот. Второй. Пытаюсь понять, сколько еще нужно времени, чтобы добраться до дома.

Телефон вновь вибрирует.

– Да.

– Забрал пацана, – голос у Кузьмина всё ещё напряжённый, но уже без истерических нот. – Она всё-таки открыла. Извини за все… – ворчит он неловко. – И спасибо. В общем… С наступающим, Горин.

Я промаргиваюсь.

– Ага. И вас… С наступающим.

Проезжаю через шлагбаум, даже не замечая, кто там в будке, – автоматикой поднимает. Паркуюсь у самого крыльца, колёса зарываются в снег. Вылетаю из машины, одним движением захлопываю дверь.

Ключ.

Поворот замка.

Дверь распахивается. Не раздеваясь, захожу в дом. И в гостиной застываю.

Мой дом.

Мой спокойный чистый дом сейчас вызывает желание перекреститься.

Гостиная выглядит так, будто здесь прошёл похабный корпоративчик. Конфетти на ковре. Хлопушки валяются под столом. На журнальном столике пустые стаканы. Какие-то блёстки на диване. Спасибо, елка стоит прямо. И в центре этого безумия она. Моя «няня».

Девушка сидит в кресле, закинув ногу на ногу, платье искрится, волосы растрёпаны, а на коленях гора шкурок от мандаринов.

Она поднимает фужер, между прочим, из моего набора и, заметив меня, лучезарно улыбается.

– О! – вскидывает руку, делая это так, будто мы давние друзья. – С Новым годом, Пупсик!

Я замираю. Не образно – буквально. Слово бьет по нервам. Пупсик.

Щёлк.

Где-то внутри отзывается неприятной тянущей болью. Так меня называла мать Сони, когда я был тяжелее на двадцать килограммов, зажирал стресс всем, что к полу не прибито, и делал вид, что мне плевать. Когда это слово было якобы «ласковым», а на самом деле снисходительным и унижающим.

Сейчас я хожу в зал, слежу за питанием и не позволяю себе слабостей. И уж точно не позволяю посторонним людям называть меня так.

Я делаю шаг в гостиную, снимаю куртку, бросаю, не глядя, куда-то в угол.

– Не называй меня так, – говорю спокойно.

Девушка моргает, в её глазах мелькает удивление. Потом усмехается и делает маленький глоток из фужера.

– Хорошо, – тянет она. – Соня сказала, что в семье вас так называют.

– Мы с вами не семья, – отрезаю я. – И даже не знакомые, – окидываю взглядом гостиную. – И что, чёрт возьми, здесь произошло?

Она оглядывается вокруг, театрально осматривает последствия собственных действий.

– Новый год, – пожимает плечами. – Вы разве не видите? Конфетти, хлопушки…

– В моём доме, – подчёркиваю я.

– В доме, где меня оставили одну с ребёнком, – мгновенно парирует она и ставит фужер на подлокотник. – Незнакомого человека.

Я сжимаю кулаки.

Знаю.

Понимаю.

И всё равно бесит.

– Вас никто не заставлял тут устраивать… – я обвожу рукой пространство, подбирая слово. – Вечеринку.

Она поднимается с кресла, ссыпая мандариновые шкурки на сиденье. Без туфель на каблуке совсем кроха, но норова блондинке не занимать. Подходит ближе, упирает руки в бёдра.

– А меня никто не спрашивал, готова ли я стать экстренной няней в новогоднюю ночь, – голос у неё уже не игривый. – Я, между прочим, ехала на праздник. К друзьям. А не вытирать младенческие жопки и отгонять сомнительных типов от дверей.

– Тип не сомнительный, – резко отвечаю я. – Егор – отец ребёнка.

Блондинка явно под градусом, но мозг у нее работает четко.

– Прекрасно, – фыркает она. – Где он был, когда этого ребёнка оставляли на меня? И что у вас тут вообще происходит? Знаете, я бы посоветовала вам с Егором быть более разборчивыми в женщинах, – точно бьет по болевой точке.

– Мои женщины не ваше дело. Где Соня? – спрашиваю я, не находя дочери в гостиной.

Она кивает в сторону коридора.

– Спит. Я уложила. Сказала, что папа вот-вот придёт. Не благодарите.

Я молчу секунду. Потом всё-таки говорю:

– Спасибо.

Она удивлённо приподнимает брови.

– Надо же. Вы умеете благодарить.

– Иногда, – сухо.

Мы смотрим друг на друга.

– Идемте, – он хватает меня за локоть и тащит к лестнице. – Вы проверите, что ваша дочь в постели, я ничего не украла, и я наконец смогу уйти. Только, – она отпускает мой локоть, неуверенно идет к стене, присаживается: – Наконец зарядился. Вот, – она дергает шнур из розетки, – я брала у вас зарядку. Когда мы сейчас все осмотрим, вы скажете в камеру, – аккуратным ноготком она показывает на телефон, – что претензий ко мне не имеете.

– Имею, – взрываюсь я и ладонью указываю на гостиную. – Это вообще как понимать? Вас родители не учили не приглашать гостей в чужой дом? Только не говорите, что устроили погром одна.

– И не скажу, – блондинка меня уже снимает. – А вас не учили не оставлять дочь с незнакомыми людьми?

– Убери камеру, – перехожу на “ты”.

– Не уберу, – ерепенится она и возвращается к лестнице, поднимается на второй этаж, повиливая бедрами: – Я хочу задокументировать, что, когда ушла от вас, все было в полном порядке. А то мало ли.

Блондинка по-хозяйски ведет меня по моему собственному дому, приоткрывает дверь в детскую и шипит:

– Во-о-от, малышка спит. И вообще, – она поворачивает телефон на меня, – вы, надеюсь, не забыли купить ребенку подарки? Класть под елку самое время.

– Не забыл, – рычу я, вытягивая девушку из Сониной спальни и закрывая дверь. – Разбудите ребенка.

– Ой, не пытайтесь изображать из себя хорошего отца, – фыркает она и направляется к моей спальне. – Вот, – тычет пальцем в раскрытую дверь, – смотрите, что ничего не пропало, и я пойду. Семь минут до Нового года. Хотя тут и пропадать нечему. Трусы я ваши не крала.

– Надеюсь, – зачем-то отвечаю на глупое высказывание.

– Не льстите себе, – отмахивается она и кривит личико, осматривая меня с головы до ног. – Ну так что, претензий не имеете, Олег? М?

– Не имею, – цежу сквозь зубы.

– Вот и отлично, – она отключает камеру, шустро спускается по лестнице, хватает сумочку, прыгает на одной ноге, стараясь надеть туфли. – Блин, ноги отекли, – жалуется. – Где моя шубка? А, на кухне, – звонко стучит каблуками по полу.

На мой крик, когда я в гостиной наступаю на что-то продолговатое, упругое и ярко-розовое: “Это вообще что такое?!” – блондинка резко оборачивается, вспыхивает от смущения, летит на меня, бьет по бедру, чтобы я сошел с фаллоимитатора.

– Это Валера! Мой друг! – хватает его и прячет в сумочку, заправляя золотистые ленточки от банта, что был навязан на игрушку. – До свидания! – выпаливает и несется к двери, неуклюже переставляя ноги по навалившему снегу. – О-о-ой! – протягивает, с хлопком падая на симпатичную задницу. Вскидывает руку. – Я сама! Вот не надо мне помогать. И вообще мне недалеко, – указывает пальцем на дом напротив, откуда доносится музыка. Поднимается, отряхивается и марширует через дорогу, игнорируя двадцатисантиметровый слой снега. – Прощайте!

Глава 6. Рита

Я перехожу дорогу, проклиная каблуки, снег, короткие платья, мое желание покрасоваться в чулках и все свои жизненные решения сразу. Ноги ледяные, колени дрожат, нос щиплет так, будто я сунула его в морозилку. Шубка не греет. Да и как может что-то согреть, если оно даже попу не прикрывает! Господи, как же мама была права, когда ругала меня и говорила, что одеваться нужно потеплее. Ну почему правоту родителей мы признаем слишком поздно?

Музыка из дома напротив грохочет так, будто там не праздник, а фестиваль выживания барабанных перепонок. Свет горит во всех окнах, на крыльце мелькают силуэты, смех, крики.

Я подхожу к двери, и в этот же момент она распахивается настежь.

– Семь! – орёт кто-то.

– Восемь! – подхватывает толпа.

И меня буквально выносит волной обратно на улицу вместе со всеми.

– Девять!

Люди валят на крыльцо, кто-то хватает меня за локоть, в руку тут же суют бокал.

– Держи! – кричит парень.

– Десять!

Полина выпрыгивает, как черт из табакерки, в блестящем платье.

– Рита! – визжит она и сжимает меня в объятиях. – Наконец-то! Я думала, ты уже там и останешься!

– Я тоже, – отвечаю, отбивая зубами чечетку.

Мужчины носятся перед домом, устанавливают фейерверки, поджигают фитили, искры летят во все стороны.

– Одиннадцать! Двенадцать!

– С новым годом! – кричу я вместе со всеми, подпрыгивая и проливая шампанское себе на руку.

Фейерверки взрываются над головой. Красивые до мурашек. Небо расцветает яркими цветами, люди визжат, смеются, обнимаются. Я смотрю вверх, щурясь от вспышек.

– С Новым годом! – кричит Поля мне в ухо.

– С Новым! – кричу в ответ, дрожа уже всем телом.

Через пару минут все наконец начинают заходить обратно в дом, оставляя на улице обгоревшие палочки от салютов. Я захожу последней, с трудом чувствуя пальцы ног.

В тепле меня немного развозит. Я ставлю бокал на ближайшую поверхность и поворачиваюсь к подруге.

– Поля, – говорю я жалобно, – если ты меня сейчас не оденешь во что-нибудь тёплое и сухое, я либо заболею, либо умру. Возможно, одновременно.

Она оглядывает меня с ног до головы и прыскает со смеху.

– Господи, – качает головой. – Почему с тобой одни беды?

– Это не со мной.

– А с кем?

– Вон, – я указываю по направлению соседского дома. – Спроси у Пупсика, почему он решил, что может испортить мне новый год.

– Если хочешь, мы можем закидать его дом яйцами. Свежими. Тухлых у нас нет, – она уже тянет меня за руку. – Пойдем. Я тебя сейчас укутаю, как капусту.

Полина затаскивает меня в комнату, не забывая при этом вести небольшую экскурсию по новому дому, силком усаживает на кровать.

– Сиди. Сейчас, – командует она и исчезает в шкафу.

Через секунду мне в лицо летит что-то тёплое и мягкое.

– Держи. Святое. Моё лучшее, – торжественно заявляет она. – Спортивный костюм. Флисовый. И носки. Шерстяные. Бабушка вязала.

Я смотрю на это богатство с восхищением, словно мне вручили королевскую мантию.

– Поля, – выдыхаю я, – если не заболею, я назову в твою честь кота. Или ребёнка. Пока не решила.

– Давай кота, – фыркает она. – Кот Полин. Полинтий. Поли…

– Полиграф, – выдаю я.

– Аполлинарий.

– Поль! Кот Поль. Красиво и аристократично.

– Одобряю.

Я быстро переодеваюсь. Платье летит на стул, к нему чулки. Костюм оказывается тёплым, уютным и абсолютно не сексуальным. Но сейчас мне плевать. Я натягиваю носки, и жизнь сразу налаживается.

Подхожу к зеркалу, пытаюсь привести волосы в порядок, пригладить торчащие пряди. Смотрю на своё отражение. Растрёпанная, покрасневший нос, следы усталости под глазами.

– Да и пошла ты, – говорю отражению и машу рукой. – Переживёшь без идеальной укладки.

Мы спускаемся на первый этаж.

Внизу царит классический новогодний хаос. Музыка громче, чем нужно трезвому человеку. Люди вышли из-за стола и скучковались по интересам. Танцуют, фотографируются с ёлкой, обнимая её как родную, пьют на брудершафт.

Я вдруг понимаю, что желудок сводит от голода. У Пупсика я, конечно, геройствовала, но в чужой холодильник не полезла. А сейчас организм требовал компенсацию. Срочно и масштабно.

Я направляюсь к столу, сажусь, не церемонясь, беру тарелку и накладываю себе всё. Оливье, селёдку под шубой, мясо, сыр, хлеб.

– Ого, – хмыкает кто-то рядом. – Голодная.

– Ты даже не представляешь, – бурчу я с полным ртом и продолжаю жевать.

Только на третьей ложке оливье я замечаю его.

Симпатичный. Высокий. В идеально сидящей рубашке. Стоит чуть в стороне, вокруг него вьется сразу несколько девушек. Смеются, трогают парня за рукав, одна что-то шепчет ему на ухо.

– Кстати, – Полина плюхается рядом со мной и кивает в его сторону, – это Женя.

Я жую и смотрю, не испытывая вообще ничего, кроме лёгкого раздражения.

– Тот самый, – продолжает она. – Он тебя не дождался.

Я делаю паузу, сглатываю, потом пожимаю плечами.

– Ну и черт с ним, – бормочу я и придвигаю к себе салатницу с оливье поближе. На всякий случай. Чтобы никто не покусился. А внутри покалывает обида. Ведь все из-за одного сурового мужчины с очень плохим характером и ещё худшим решением оставить дочь с первой встречной.

– С Новым годом, Рита, – тихо говорю я сама себе и отправляю в рот ещё одну ложку. – Не было мужика, нечего и начинать.

Глава 7. Олег

Дверь за блондинкой закрывается с глухим щелчком, и в доме наконец становится тихо.

Я стою пару секунд, глядя на пустую прихожую, словно “няня” может материализоваться вновь, держа в руках фужер. Не материализуется. Только холод от приоткрытой двери тянет по полу.

Новый год…

Я медленно выдыхаю, возвращаюсь в гостиную, поднимаю с пола куртку, вешаю её на крючок. Обувь ставлю на полку. Дом снова мой. По крайней мере, формально.

Окидываю взглядом последствия незапланированного праздника. Конфетти липнет к полу. Хлопушки валяются под диваном. На столике пустые стаканы, мандариновые шкурки, какие-то блёстки. Только елка стоит, как солдат на посту.

Начинаю убирать. Как на объекте: сначала крупный мусор, потом мелочь. Собираю стаканы, несу на кухню. Высыпаю шкурки в мусор. Когда достаю пылесос, за окном грохочут первые салюты. Вспышки отражаются в стекле. Красиво. Наверное.

Поднимаюсь на второй этаж. Тихо открываю дверь в детскую.

Соня спит, свернувшись калачиком и прижимая к себе игрушку.

– С Новым годом, малышка, – шепчу я и аккуратно прикрываю дверь.

Возвращаюсь в гостиную, прохожусь пылесосом по ковру. Дом теперь действительно чистый. Достаю из холодильника сок, наливаю себе в бокал. Салютую им в сторону окна.

– Ну что, Горин, – говорю вслух, – еще один год справился.

Чокаюсь с пачкой сока и делаю глоток. Накрываю небольшой стол из заранее купленной еды. Включаю телевизор. С экрана кто-то в блёстках радостно орёт в микрофон, поёт под фонограмму и изображает счастье.

Я морщусь и выключаю.

Поднимаюсь наверх, гашу свет. Ложусь в кровать, скинув вещи прямо на пол. В голове пусто и тихо. И это, пожалуй, лучшее, что могло случиться сегодня.

Я проваливаюсь в сон, а потом меня оглушает детский писк:

– Па-а-апа-а-а!

Я вздрагиваю, резко открываю глаза и тут же получаю маленькое тёплое тело прямо в грудь.

– Ай! – вырывается у меня. – Соня!

Она уже на кровати. В пижаме со звёздочками, растрёпанная, счастливая до визга. Прыгает, как мячик, тормошит меня за плечо обеими руками.

– Папа! Папа, просыпайся! Дедушка Мороз приходил! Настоящий! Он мне снеговика подарил! Как в мультике! И он разговаривает!

– Угу… – бормочу я, пытаясь сфокусироваться. – Конечно… разговаривает…

– Не угу! – возмущается она. – Он правда говорит! Смотри!

Она резко соскакивает с кровати, но тут же возвращается и снова лезет ко мне, дёргая за руку.

– Вставай! Пойдём вниз! Вдруг тебе тоже что-то подарили!

– Сонь, – я переворачиваюсь на спину и прикрываю глаза ладонью, – Дедушка Мороз не дарит подарки взрослым.

– Дарит! – уверенно заявляет она. – Просто не всем. Только хорошим.

Я усмехаюсь.

– Значит, мне не светит.

– Папа! – она возмущённо надувает губы. – Ты хороший! Очень! Просто иногда вредный.

Логично.

– Ладно, – вздыхаю я. – Дай мне пять минут.

– Три! – торгуется она мгновенно.

– Пять.

– Четыре, – соглашается она великодушно и, спрыгнув с кровати, убегает, крича на ходу: – Я пока чай поставлю!

Я лежу ещё пару секунд, глядя в потолок. В груди тепло, тихо, спокойно.

Через обещанные пять минут спускаюсь на первый этаж. На кухне уже кипит чайник. На столе стоят две чашки. Соня, закатав рукава пижамы, вытаскивает из холодильника пирожные и расставляет их с важным видом.

– Я сама, – предупреждает она. – Я осторожно.

– Вижу, – хмыкаю я.

Она поднимает на меня заговорщический взгляд и понижает голос:

– Папа… Дедушка Мороз оставил тебе подарок.

– Соня… – начинаю я устало. – Мы же говорили.

– Проверь, – настаивает она, округляя глаза. – Ну, пожалуйста. Вдруг он решил, что ты заслужил.

Я вздыхаю, но подхожу к ёлке. Просто чтобы закрыть тему. И замираю. Под нижними ветками, чуть в стороне, лежит что-то плоское. Я наклоняюсь и поднимаю открытку.

Из плотного цветного картона. Криво вырезанную. Заклеенную блёстками, стразами и наклейками так, будто кто-то старательно пытался сделать её самой красивой в мире.

– Ну? – нетерпеливо тянет Соня. – Есть?

– Есть, – отвечаю я медленно.

Она радостно хлопает в ладоши.

– Я же говорила!

Я провожу пальцем по блёсткам, чувствуя, как что-то странно сжимается внутри.

Дедушка Мороз, значит… Переворачиваю открытку, блёстки сыплются на пол, одна прилипает к коже, никак не хочет отставать. Очень в духе вчерашнего вечера.

– Читай! – Соня подпрыгивает на месте. – Читай вслух!

– Это вообще-то мой подарок, – бурчу я, но всё равно открываю.

Внутри неровные буквы, выведенные разными фломастерами.

– С Новым годом, Олег. Дедушка Мороз, – расшифровываю надпись, мысленно добавляя нужные буквы и исправляя ошибки.

– Ну? – Соня смотрит так, будто от моего ответа зависит судьба мира. – Правда, подарок?

Я сглатываю.

– Правда, – отвечаю наконец. – Очень хороший.

Она сияет. Обнимает, прижимается щекой к бедру.

– Я знала! Дедушка Мороз никогда не ошибается.

Я улыбаюсь и смотрю на открытку ещё раз, провожу по мягким детским волосам.

– Сонь, – говорю я, убирая открытку на комод, – а ты знаешь, кто был Дедушкой Морозом?

Она делает большие глаза и очень серьёзно качает головой.

– Нет. Но он был высокий. И пах мандаринами. И немножко злился, – добавляет после паузы. – Но по-доброму.

Ну, конечно.

Я наливаю чай, сажусь за стол напротив неё. Мы едим пирожные, Соня болтает без остановки, рассказывает про своего любимого снеговика, которому выделили чайную чашку и отдельное пирожное.

Что ж, год начался не так и плохо.

Соня, не скрывая удовольствия, ест пирожное, запивает чаем и параллельно рассказывает снеговику, как прошла ночь. Снеговик молчит, но, судя по выражению его мехового лица, полностью одобряет происходящее.

Потом мы перебираемся в гостиную. Я включаю телевизор. Соня тащит раскраски, фломастеры, раскладывает всё на полу.

– Пап, а ты раскрашивай аккуратно, – наставляет она. – Не вылезай за линии.

– Постараюсь, – усмехаюсь я, уже понимая, что провалюсь.

Через пять минут моя принцесса выглядит так, будто пережила пожар и наводнение за пару часов своей сказочной жизни. Соня вздыхает, но ничего не говорит. Просто пододвигает мне другой лист.

К обеду в дом врывается мама.

С пакетами, коробками, громким поздравлениями и запахом духов, который невозможно ни с чем перепутать.

– С Новым годом! – объявляет она с порога. – Где моя любимая внучка?

Соня визжит и летит к ней, виснет на шее. Пакеты мигом перекочёвывают на стол, коробки – под ёлку.

– Олег, ты как всегда, – бросает мама, окинув взглядом дом. – Тихо, чисто и скучно. Нормально встретил?

– Более чем, – отвечаю я уклончиво, не посвящая в рабочие проблемы.

Мама уже на кухне. Соня тут же при ней с важным видом помогает доставать продукты для домашнего печенья.

– Бабуль, а давай я буду мешать!

– Конечно, – соглашается мама. – Только мешай не всё подряд.

Я остаюсь в гостиной, листаю новости, слушаю, как на кухне звенит посуда и как Соня комментирует каждое движение.

И вдруг:

– Бабуль, а где Рита?

Я поднимаю голову.

– Какая Рита? – тут же интересуется мама, выглядывая из кухни.

Соня высовывается следом, удивлённо моргает.

– Ну, Рита. Моя подружка.

Мама переводит очень внимательный взгляд на меня.

– Олег? – тянет она. – Это кто?

– Долгая история, – отвечаю я и сразу же жалею.

Соня хмурится, надувает губки. Видимо, эта настройка в женщинах любого возраста с рождения.

– А почему она ушла? – спрашивает она серьёзно. – Я же спала. Она даже не попрощалась.

– Потому что ей нужно было домой, – говорю я спокойно. – У неё свои друзья, свои дела.

– Но она же мне помогала, – не сдаётся Соня. – И с открыткой, – проговаривается, но не замечает, – и с Даней, и вообще… Она мне понравилась. Мне кажется, она очень похожа на маму, которая захочет, чтобы я была ее дочерью.

Я беспомощно приоткрываю рот, не понимая, как малышка смогла сделать такой вывод буквально на пустом месте.

Мама, хвала всему сущему, пропускает высказывания Сони о Рите и цепляется за другое.

– Даней? – переспрашивает она медленно.

– Мам, – предупреждаю я. – Потом.

Соня уже забралась ко мне на диван.

– Пап, – говорит она настойчиво. – А давай мы её найдём?

– Зачем? – спрашиваю я.

– Ну как зачем, – искренне удивляется она. – Поздравить. И подарок подарить. Она же ушла, когда я спала. Это как-то нечестно. Давай ей позвоним. Я скуча-а-аю.

Я вздыхаю.

– Соня, мы даже не знаем, где она живёт. И у меня нет ее номера.

– Знаем, – тут же отвечает она. – Напротив.

Я стараюсь не выдать собственного удивления, но все же давлюсь воздухом.

– Что?

– Ну, она же пошла в дом напротив. Там музыка была. Она туда ушла.

Мама смеется, продолжая стучать ножом по разделочной доске.

– Интересная у тебя жизнь, Олег, – бросает она. – Прямо насыщенная.

– Безмерно, – произношу я обреченно.

Соня тянет меня за рукав.

– Пап, ну, пожалуйста. Рита вчера кормила меня мандаринками, мы с ней смотрели мультики. Она такая хорошая, как ма-а-ама, – опять тянет заискивающе. – И Дедушка Мороз, наверное, хотел, чтобы ты тоже был хорошим.

Хочется рыкнуть в ответ, но только дочка не виновата в том, что я ошибся с выбором женщины. И в каждой приветливой блондинке Соня теперь видит гипотетическую мать.

Я смотрю на малышку, потом на кухню, потом в сторону окна, где за дорогой стоит соседский дом.

– Мы подумаем, – говорю наконец.

– Правда? – глаза у Сони загораются.

Вот умеет она давить на нужные кнопки.

– Правда, – киваю я. – Но сначала обед.

Она радостно спрыгивает с дивана и несётся обратно к бабушке. Какова вероятность, что блондинка все еще у друзей? Минимальная. Нормальный человек уже должен быть у себя дома. Нормальный…