Читать книгу "Нет, мы не ангелы..."

– Сто миллионов! – резко произнес Руслан, когда Агасфер замолчал, чтобы перевести дух. – Рублей!

– В смысле, сто миллионов? – не понял Агасфер, для которого предложение Руслана оказалось полной неожиданностью.

– Сто миллионов за гримуар! – продолжал напирать Лазарев. – Наликом! Или на счет – как угодно… Освободите меня – и тут же получите деньги!

– Да ты охренел, Лазарев? – возмутился Минакс, не проронивший ни слова за всю беседу с Агасфером. – Ты покойник!

– Не говори «гоп», родной! – рассмеялся Руслан. – Так что скажете, Агасфер Моисеевич? Вам не нужны деньги? Давайте, я дам двести?

– Двести? – заинтересованно протянул Агасфер Моисеевич. – Какой же настоящего жид откажется от больших денег? – философски произнес он. – Но я не могу – связан по рукам и ногам договором…

– Триста! – Продолжал повышать ставки Лазарев, наблюдая колебания старичка.

– Да вы не в себе, голубчик! Оставьте это бесполезное занятие – торг здесь неуместен!

Краем глаза Руслан заметил, как облегченно выдохнул Минакс. Отчего-то наезжать на старичка отморозок не решался. Кто же ты такой, Агасфер Моисеевич?

– Пятьсот! – Лазарев продолжал гнуть свою линию, еще на что-то надеясь. Хотя, надеяться было уже не на что.

– Деньги мне не нужны! – сложив руки на груди, заявил Агасфер Моисеевич. – Последствия нарушения контракта окажутся для меня слишком деструктивными.

Вот же несносный старик! К тому же, если сказать по правде, стоимость, предложенная старикану, была относительно невысока. Ведь самой дорогой книгой, когда-либо проданной с аукциона, считается первое издание Конституции США, купленное инвестором Кеном Гриффином в ноябре 2021-го года. Он заплатил за документ $43,2 млн. Соперничать с ней могла бы лишь покупка, которую совершил в 1994-ом году Билл Гейтс. Основатель компании Microsoft тогда приобрел так называемый «Кодекс Лестера» – рукопись Леонардо да Винчи. За этот документ предприниматель заплатил $30,8 млн., что в нынешних реалиях составило бы $ 62,4 млн.

Так что ценник в пять лямов баксов для такого раритета – совсем не деньги. Однако, не каждый может позволить себе иметь на счету свободные средства в подобном размере и быстро их собрать. Вот и сейчас Лазарев мучительно размышлял, сколько всего он сможет предложить. Ведь дело, прежде всего, касалось его собственной жизни! Если срочно сбросить все «активы», недвижимость и еще взять кредит…

– Тридцать миллионов! – Заявил напоследок Лазарев, однако, уже ни на что не надеясь. – Долларов!

– Я сказал нет – значит нет! – Старик отвернулся, потеряв к Руслану всякий интерес. – Где обещанный «кубок»? – резко спросил он у Минакса.

– Понимаете, Агасфер Моисеевич, – неожиданно залебезил перед стариком отморозок, – мне не удалось стать победителем…

– Тогда наша сделка расторгнута! – холодно произнес Агасфер, резко закрывая крышку чемодана. – А ты пожалеешь…

– Но вы не дослушали! – дрожащим голосом воскликнул Минакс. – Я готов искупить… Готов принести жертву! Настоящую кровавую жертву!

– Его? – Кривой указательный палец Агасфера Моисеевича указал в сторону Лазарева.

– Его… – Покрывшись холодным потом, подтвердил психопат.

[1]Гримуа́р, или гримория, также известен как «книга заклинаний», «волшебная книга» – книга, учебник магии, обычно включающий инструкции по созданию магических предметов, таких как талисманы и амулеты, выполнению магических заклинаний, наведению чар, проведению гаданий, а также вызову сверхъестественных существ (ангелов, духов, божеств и демонов). Во многих случаях считается, что сами гримуары наделены магической силой, хотя во многих культурах сверхъестественные свойства приписывались текстам, не являвшимся гримуарами (например, Библии). В свою очередь, не все магические книги следует считать гримуарами.

[2]Елена Петровна Блаватская (урождённая фон Ган, 1831-1891 гг) – русский религиозный философ теософского направления, литератор, публицист, оккультист и спиритуалист, путешественница.

[3]А́листер Кро́ули (1875 – 1947) – английский оккультист, поэт, художник, писатель и альпинист, был известен как чёрный маг, один из «видных идеологов оккультизма» XX века. Основатель религиозного течения телемы, считавший себя пророком.

[4]Николя́ (Ни́колас) Фламе́ль (1330-1418) – французский книготорговец и меценат, которому приписываются занятия алхимией, а также исследования возможности получения философского камня и эликсира жизни.

[5]Агасфе́р, или Вечный жид – легендарный персонаж, по преданию обречённый скитаться из века в век по земле до Второго пришествия Христа. Фигура «Вечного жида» появляется в сюжетах европейской литературы и живописи.

Глава 3

СССР

Москва

1938 г.

Возле распростертого на грязном заплеванном паркете истерзанного тела стояли двое.

– Забавно, – простуженным голосом произнес один из них – худой нескладный старик, поправляя желтовато-мутный мениск монокля, поблескивающий в его правом глазу. – Весьма и весьма забавно, – вновь повторил он, теребя длинными узловатыми пальцами седую бородку-эспаньолку. – Даже не знаю, что вам сказать по этому поводу, драгоценный вы мой…

На вытянутом костистом лице старика, обтянутом пергаментно-желтой кожей с проступающими то тут, то там «печеночными» пигментными пятнами, лежала «печать» крайней степени изумления. Таким озадаченным престарелого профессора медицины уже давно никто не видел.

– Лазарь Евстафьевич, неужели совсем никаких предположений?

Собеседник профессора – тучный коренастый мужчина лет пятидесяти, тяжело отдуваясь, сдвинул на затылок форменную фуражку с бирюзовым околышем и промокнул скомканным носовым платком абсолютно лысую и круглую, словно бильярдный шар голову, покрытую крупными бисеринками пота.

– Представьте себе, Дорофей Петрович, ни-ка-ких! – Виновато развел руками старик.

– Я не могу в это поверить, Лазарь Евстафьевич! – нервно воскликнул милиционер. – Ведь вы же светило мирового уровня! – Представитель советской власти оттянул жесткий воротничок кителя с тремя металлическими синими «шпалами» на бирюзовых петлицах и потер широкой ладонью побагровевшую шею. – Если не вы, то кто же?

– Я тоже, знаете ли, нахожусь в полном смятении чувств, товарищ лейтенант… – Пожал костлявыми плечами светило медицины.

– Вообще-то капитан милиции, что равно армейскому подполковнику[1], – без «задней мысли» поправил профессора Дорофей Петрович, но старик отчего-то обиделся.

– Мне без разницы! – Вспылил он, нервно дернув щекой. Монокль выпал из его глаза, и закачался на тонкой золотой цепочке, пристегнутой к лацкану старомодного пиджака. – Я не разбираюсь в ваших этих… чинах. – Тонкие бескровные губы профессора презрительно скривились. – Так же, как и вы ни черта не смыслите в ученых степенях и званиях…

– Лазарь Евстафьевич, дорогой мой человек! Извините великодушно – ни в коей мере не хотел вам досадить! – Виновато расшаркался Дорофей Петрович.

Старик порывисто схватил качающийся монокль и вернул его на прежнее место. Взглянув на простоватую рабоче-крестьянскую физиономию капитана сквозь выпуклую стеклянную линзу монокля, профессор решил сменить гнев на милость.

– Вижу-вижу, что раскаиваетесь, – беззлобно проворчал старик. – Только впредь себе этого не позволяйте, молодой человек!

– Как скажете, Лазарь Ефстафьевич, как скажете, – поспешно произнес милиционер. – Так что делать-то будем, профессор? – вернулся к волнующей его теме Дорофей Петрович. – Ведь покойник, не просто человек – правая рука самого наркома…

– Я узнал его, – степенно кивнул профессор, – мы встречались несколько раз. Вот только с утверждением, что это человек, я категорически не согласен! – сказал он, как отрубил. – Это существо лишь внешне похоже на человека, но на самом деле таковым не является.

– Что вы сказали, профессор? Не человек? – переспросил капитан, подумав, что ослышался.

– Совершенно верно – не человек, – подтвердил старик, взглянув на милиционера своими мудрыми, выцветшими от старости глазами.

– Вы шутите? – Не поверил капитан, решив переспросить.

– Отнюдь, драгоценный вы мой, отнюдь! – И не подумав отказаться от первоначального заявления, ответил старик.

– А кто же он? – оторопел Дорофей Петрович, пытаясь «переварить» заявление профессора.

– Не-зна-ю! – по слогам выдохнул Лазарь Евстафьевич. – Увы, мне и ах… – В очередной раз развел руками пожилой медик. – С чем я только не сталкивался за свою, довольно-таки насыщенную, практику… Но с таким явлением – первый раз. С чем вас и поздравляю!

– А с чего… с чего это вы взяли, что он того… ну, не человек? – не сдавался Дорофей Петрович, продолжая засыпать престарелого профессора «каверзными» вопросами.

– Так это же видно невооруженным взглядом, батенька! – Старик, кряхтя, нагнулся и сдернул с трупа простыню не первой свежести, пропитавшуюся ядовито-зеленовато-желтой маслянистой жидкостью. – Начнем с того, мон шер, у какого же человека вы видели кровь такого отвратительного гнойного цвета?

– И воняет она отвратно, – вставил капитан. – Неужели, и вправду гной?

– Молодой человек, я вас умоляю, не несите чепуху! – проникновенно попросил профессор. – Это не гнойный экссудат! Это не продукты распада тканей, а именно кровь, то есть – внутренняя среда организма.

– А почему она такая… такая… – Капитан никак не мог подобрать подходящее сравнение. В его насквозь пролетарских мозга, совершенно не избалованных образованием, не могли удержаться настолько красочные эпитеты.

– Ну, по всей видимости, оттого, что наш с вами клиент – не человек, – не дослушав, вынес вердикт Лазарь Евстафьевич.

– Да не-е-е! – Потряс лысой головой капитан. – Не может этого быть – я его не первый год знаю! Обычный… Как все… Ничего особенного, ну разве что в наркомате большим человеком был. Может яд, какой ему в пищу подсыпали? Возможно, что происки агентов мирового империализма?

– Не знаю как вы, мой друг, а я таких ядов не видывал. – Старик достал из нагрудного кармана пиджака аккуратно сложенный белоснежный платочек и вынул из глаза монокль. Подышав на линзу, профессор аккуратно протер её и вернул увеличительное стеклышко на место. – К тому же, если он и был когда-то обычным человеком, изменения коснулись не только крови, но и всех внутренних органов…

– А может он того – морфинист, какой? – Выдал очередную версию Дорофей Петрович. – Я слышал, что от этого тоже внутренние органы изменяются…

– От водки, положим, тоже печень увеличивается, – сварливо отозвался старик. – Только печень, так и остается печенью! А что у нашего приятеля творится внутри, даже мне, вот так сразу, и не разобрать: где тут печень, сердце, или желудок?

Профессор подвинул стул, на котором стоял его потертый кожаный саквояж, поближе к бездыханному телу. Щелкнув вычурным металлическим замком, Лазарь Евстафьевич распахнул сумку и достал из нее пару хирургических перчаток. Ловко нацепив их на руки, профессор вернулся к трупу.

– Лучше бы, конечно, посмотретьна прозекторском столе, но бегло взглянуть можно и так… Вы, Дорофей Петрович, как только закончите осмотр и съемку, не забудьте распорядиться, чтобы это тело без промедления отправили ко мне в лабораторию, – попросил медик, «со скрипом» присаживаясь на корточки. – Стар я для таких фокусов! – пробормотал он, опираясь руками на вскрытую грудную клетку. Ребра слегка раздались в стороны, встопорщившись рассеченными синеватыми хрящами с изумрудными прожилками.

– Что скажете, профессор? – Стараясь не мешать осмотру, Дорофей Петрович нетерпеливо топтался неподалеку.

– Со света отойдите, милейший! – Сварливо попросил старик, едва не уткнувшись носом в жуткую рану. – И как в таких условиях можно работать? – проворчал он.

Капитан поспешно сместился:

– Так хорошо?

– Да, спасибо… Итак, – удовлетворенный беглым осмотром профессор поднялся на ноги, – что можно сказать: разрез большой, неаккуратный, проходит от яремной впадины до самого паха… Операция, по всей видимости, была проведена инструментом, похожим на большие ножницы…

– Его вскрыли хирургическими ножницами? – уточнил капитан.

– Нет, – покачал головой профессор. – Это что-то типа ножниц для листового металла. Их вогнали в живот нашему клиенту чуть выше лобковой кости – это прослеживается по повреждениям кожи в месте нанесения удара… Причем, он был еще жив! А потом – чик-чик-чик, – старик изобразил пальцами ножницы, – распластали до самой глотки, особо не озабочиваясь сохранностью внутренних органов. Если посмотрите – легко обнаружите борозду от ножа. Вот еще, взгляните – весьма занимательно. – Профессор слегка приспустил расстегнутые брюки трупа, обнажив детородный орган замнаркома.

Дорофей Петрович заинтересованно наклонился, нависнув над телом.

– Ох, нихрена себе! – не сдержался милиционер при виде вывалившегося огромного фиолетового пениса. Бугрящийся отвратительными наростами фаллос был, помимо всего прочего, снабжен двойным рядом сиреневых присосок, сочащихся прозрачной слизью. – Жуть какая!

– Да, – профессор стянул с рук резиновые перчатки, вывернув их наизнанку, – и еще: тот, кто проделал эту операцию, вынул из внутренностей какой-то орган. Причем довольно неаккуратно…

– Какой орган? – с трудом оторвавшись от созерцания «щупальца осьминога», сдавленно просипел капитан.

– Кабы знать, милейший Дорофей Петрович, кабы знать? – Лазарь Евстафьевич пожал узкими плечами и забросил перчатки в саквояж. – Я попытаюсь установить это в лаборатории, но, естественно, ничего не могу обещать. Случай весьма и весьма неординарный!

– Что же мне начальству-то доложить? – задумался капитан, с хрустом почесав заросший короткой щетиной подбородок. – Голова совсем не варит – почитай, третьи сутки на ногах! Не могу же я вот так взять и доложить: что, мол, заместитель наркома товарищ С., в общем даже и не товарищ совсем… Он вообще, кажись, незнамо кто – не человек даже! А, Лазарь Евстафьевич?

– А от меня-то вы что хотите, мон шер? – Вновь уставился на милиционера своими печальными глазами профессор медицины.

– Ну, мне бы справочку, какую, а? Бумагу с вашей подписью и печатью, – елейным голоском произнес капитан. – Вам-то поверят, вы-то ведь медицинское светило! А мне за такой доклад могут путевочку в Сибирь организовать… Это еще в лучшем случае. А то и к стеночке, как вредителя…

– Будет вам справочка, – заверил милиционера профессор, – только после всестороннего обследования тела. Поэтому – поспешите доставить его ко мне в лабораторию.

– Всенепременнейше, Лазарь Евстафьевич! – Обрадованно перевел дух Дорофей Петрович. – С максимально возможной скоростью! Прослежу лично!

– Вот и договорились! – Профессор в предвкушении потер сухонькие ладошки. – Коллеги ахнут…

Облупленная входная дверь резко распахнулась, гулко стукнув о давно небеленую стену. Сквозь дверной проем в комнату буквально влетел, заброшенный крепкой рукой сержанта Маменко, маленький плюгавый человечек с морщинистой физиономией кирпичного цвета, заросший неопрятной пегой бороденкой.

– Ну, чё, чё пихаисси-то? – недовольно заявил мужичонка, распространяя неприятный похмельный аромат, щедро сдобренный стойким чесночным амбре.

– Это еще кто? – раздраженно спросил Дорофей Петрович, буравя грозным взглядом похмельного мужика.

– Подозреваемый, товарищ капитан! – доложил сержант. – Местный дворник.

– Какой, к чертям, подозреваемый? А, Маменко?

– Вот! Рядом с дворницкой валялись. – Сержант протянул начальнику садовые ножницы с длинными ручками, измазанные в желтой субстанции.

– А вот и орудие убийства! – довольно воскликнул профессор, выхватывая секатор из рук сержанта. – Это оно – у меня нет ни капли сомнений!

– Ка-какое орудие убийства? Вы о чем? – Уже не на шутку переполошился дворник.

– Твой секатор? – жестко спросил капитан, едва не тыча ему в лицо «вещдоком».

– Мой, – не стал запираться дворник. – Только он того – пропал у меня… Э-э-э… – задумался мужичок. – Аккурат в четверьг. Да, точно, в четверьг на той неделе. Какая-то гнида, мой сарайчик распотрошила! Я и в милицию, и домоуправу сообщил. В тот же день! А чё? Я порядок знаю, хоть академиев ваших и не кончал! Вы проверьте, товарищ милицанер!

– Проверим, – кивнул Дорофей Петрович. – Маменко, быстро метнись в домоправление…

– Так домоуправ еще здесь, товарищ капитан, – отозвался старшина. – У него быстрее спросим.

– Хорошо, поспрошай домоуправа: действительно ли дворницкую намедни грабили?

– Есть! – Маменко развернулся и вышел из комнаты.

– Тебя как зовут, горемыка? – спросил дворника Дорофей Петрович.

– Федором Епанчиным кличут, товарищ начальник, – отозвался плешивый, поправляя сбившийся набок фартук. – И чего было хватать? Сам бы пошел, со всем нашим уважением к доблестным органам Рабоче-крестьянской милиции…

– Хорош языком молоть – подь сюды! – Поманил дворника рукой капитан. – Знаешь его? – Он указал пальцем на разделанную тушу замнаркома.

– Евпатий-Коловратий! – Схватился за жиденькую бороденку дворник. – Вот это елдень! Вот это я понимаю! Да был бы у меня такой струмент, я бы кажный божий день Фроську из чайной пялил, да сладкой наливочкой запивал…

– А ну замолкни, паскуда! – рявкнул Дорофей Петрович, запоздало набрасывая на закоченевшее тело простыню. Незакрытым осталось только искаженное посмертной гримасой лицо завнаркома. – Мне плевать, кого ты пялишь каждый день! Узнаёшь, спрашиваю?

– Да кабы кажный день пялить, товарищ начальник, – так и не сумел соскочить с темы, произнес датый дворник, – а то ведь только по большим праздникам до себя допускает, стерва!

– Епанчин, едрит твое коромысло! – вновь одернул дворника Дорофей Петрович. – По делу давай!

– Не, ну вы видали, какой хер? – Все не мог успокоиться Федор. Но, встретившись взглядом с налившимися кровью глазами капитана, он поперхнулся, состряпал постную физиономию и произнес: – Знаю я этого субчика – видал неоднократно.

– Что, часто он в эту квартиру хаживал? – уточнил Дорофей Петрович. – И вообще, когда ты его первый раз здесь увидел?

– Ну… – задумался дворник, разлохматив грязными пальцами и без того неопрятную бороденку. – У прошлом годе я его первый раз и срисовал, стал быть, осенью…

– А точнее?

– Помню, товарищ милицанер: аккурат наутро после Рождества Пресвятой Богородицы… Точно-точно! Я тогдась перебрал чутка, жутким похмельем маялся. И как назло, перехватить не у кого – подлечить истерзанное зеленым змием здоровье. А этот, – дворник презрительно кивнул в сторону трупа, – чистенький, холёный, довольный такой, что мартовский кот после случки...

– Епанчин! Не нервируй меня! – прикрикнул на дворника капитан.

– Все-все, начальник! Понял! Из большой такой черной машины это хлебало вылезло: по всему видать – большой начальник, – продолжил дворник. – Думал, на шкалик у него стрельнуть, но он так на меня свои зенки вылупил…

– Хватит, – остановил дворника Дорофей Петрович. – Я понял. Как часто он появлялся?

– Ну, сначала – раз-два в месяц, – доложил дворник, – а как потеплело – так и вовсе зачастил день-через-день…

– К кому приезжал?

– Да жила тут фифа одна…

– Кто такая? – Продолжал крутить Епанчина капитан.

– Пелагея Хвостовская, – живо отозвался дворник, – проблядушка знатная! В мамашу пошла, та тоже в свое время со всякой шантрапой якшалась, даром, что голубых кровей! Папаша мой, царство ему небесное, через её козни сгинул! Я столько бумаги в околотке извел…

– Гнида, ты, жандармская! – рявкнул Дорофей Петрович.

– Ох, и вправду, понесло меня, – испуганно «присел на полусогнутых» дворник – старые связи с полицией новая власть не жаловала.

– Если усёк – тогда не отвлекайся! – прикрикнул на притихшего Епанчина капитан.

– Только по делу, товарищ начальник! – клятвенно заверил Дорофея Петровича Федор. – Вот те истинный крест! – Дворник размашисто перекрестился. – А вот если дал бы ты мне на шкалик[2], господин-товарищ милиционер, так я бы все куда кристальнее вспомнил…

– А в морду не хочешь? – Капитан демонстративно покачал перед носом Федора пудовым кулаком.

– Мне бы подлечиться, господа хорошие! – Тряхнул себя за грудки дрожащими руками Федор. – Сгорю чичас синим огнем… Вот ей-ей – сгорю!

– Да налейте же ему, Дорофей Федорович! – снизошел к мольбам дворника старик-профессор. – Я в буфете на полке початый полуштоф[3] белой видел…

– Обойдется! – отрезал капитан. – Буду я еще пьянь всякую беленькой угощать…

– Послушайте совета бывалого человека, к тому же еще и врача! – посоветовал Лазарь Евстафьевич. – В таком состоянии вы от него ничего не добьетесь, батенька – у него мозги сейчас только в одном направлении работают – как бы поскорее опохмелиться. Там на глаз не больше мерзавчика[4] осталось – как раз для такой надобности.

– Ох, и добрый вы человек, Лазарь Евстафьевич! – покачал головой милиционер. – Я б таких деятелей в зародыше давил…

– Батюшка, кормилец, не дай пропасть загубленной душе! – чувствуя слабину, заныл Епанчин.

– Какой я тебе батюшка? – усмехнулся в бородку Лазарь Евстафьевич. – Дорофей Петрович…

– А! – отмахнулся капитан, уступая просьбе доктора. – Пусть его!

После слов капитана дворник кинулся к буфету. Вылакав в один присест остатки водки, Епанчин смачно крякнул и поставил на место пустую тару. Приосанившись, он отер заскорузлыми пальцами жиденькие усы и произнес:

– Премного благодарствую! Спасли, вот ей-ей спасли от жуткой смертушки! Мой шурин без опохмела преставился натуральным образом…

– Хорош трепаться! О деле давай! – Вернул дворника с небес на землю капитан.

– Со всем прилежанием! – После опохмела дворник слегка «поплыл». – Значица, этот фрукт к Хвостовской не один приезжал – тут их целая шайка-лейка собиралась.

– Чем занимались? – уточнил милиционер.

– Как чем? – Пожал плечами дворник и плюнул на грязный пол. – Вертеп, он и есть – вертеп.

– Кроме этого?

– Да, кабы знать? – развел руками дворник. – Хотя…

– Ну? – Дорофей Петрович не давал дворнику расслабиться.

– Было еще: как переебу…

– Епанчин! – опять рявкнул капитан, обрывая готовое сорваться ругательство.

– Так я и говорю, как, того самое,значит, так песни горлопанить начинают, – сбивчиво продолжил дворник. – Все бы ничего – вон в домкоме товарищи тоже часто собираются, да глотки без толку дерут…

– Ты хер с яичницей не путай! – возмутился Дорофей Петрович. – Пролетарские песни это тебе не фунт изюма!

– Да я что? – Развел руками дворник. – Я к домкомовским песнопениям с понятием! Там все ясно: «прощайте товарищи, заря коммунизьма»… А эти ж, – Епанчин махнул рукой в сторону закрытого простынёй мертвеца, – не по-русски завывают! Да так, что мурашки по шкуре величиной с курячия яйцо друг за дружкою бегуть… Да еще вонища эта, как от помойки с протухшей требухой…

– Что еще за вонища? – поинтересовался капитан.

– Въедливая такая вонища, – охотно пояснил дворник. – Мне сколь раз жильцы жаловались: думали, можа, ворона какая в печной трубе издохла? Ан, нет, я и трубочиста Митрича пытал – чисто все! А вонь, нет-нет, да и проявится, и аккурат, когда контры эти кота за хвост тянуть начинають…

– Какого кота? – не понял Дорофей Петрович.

– Ну, ить песняка давить…

– Так и говори, гнида! – разозлился блюститель закона. – И в контры погоди записывать – все ж немаленький человек… – Дорофей Петрович запнулся, вспомнив о жутком «щупальце» замнаркома. – Ну, в общем, был немаленьким… – комкано добавил он.

– Да, еще вспомнил, – радостно заявил Епанчин, – свечи они жгли безмерно, да всё черные, как деготь!

– А ты откуда прознал? – прищурился капитан. – Или с ними горлопанил?

– Да упаси Господь! – Дворник в очередной раз размашисто перекрестился. – Я как-то водосток чинить полез – два пролета ветром сорвало… Вот туточки: рядом с энтим окошком. Лестницу поставил, да и в окошко-то заглянул…

– Врешь, небось, что чинить полез, – усмехнулся Дорофей Петрович. – Они же, сам говорил, свечи ночью жгли. А чтобы ты ночью полез водосток чинить, ну не в жизнь не поверю!

– Ну, бес попутал, товарищ начальник, – нехотя признался Епанчин. – Любопытно мне стало, чем это они тут занимаются… Вот я, стал быть, одним глазком…

– Ну?

– А у них весь пол всякими фигурами богомерзкими измалеван, и свечей аспидных прорва…

– Какой пол? – спросил милиционер. – Этот?

– Знамо, этот, – кивнул дворник. – Вот аккурат на том самом месте, где большой ковер лежит, и намалевано было.

– Ну-ка, подь сюда, – произнес капитан, ухватив указанный ковер за один из углов, – пособи!

Вместе с дворником они ловко отвернули часть ковра в сторону.

– Во! – довольно воскликнул Епанчин. – Я же говорил!

Под ковром на старом паркете действительно обнаружились странные рисунки, изрядно залитые черным плавленым воском.

– И чего это? – Шумно почесал лысую голову капитан, сдвинув фуражку на лоб.

– А это, батенька, так называемая пентаграмма, – «просветил» присутствующих Лазарь Евстафьевич, с любопытством разглядывающий «творчество» народных умельцев.

– А зачем она нужна, эта самая пентрагама? – спросил профессора Дорофей Петрович, охватывая взглядом большой круг с вписанной в него пятиконечной звездой.

– Ну, некоторые личности считают, что при помощи определенных обрядов и заклинаний, использующих пентаграмму, можно призвать в наш мир потусторонние силы…

– Ага, понял – секта! – прямолинейно заявил милиционер. – Сатанисты?

– Свят-свят-свят! – мелко перекрестился дворник Епанчин. – Я же говорил: непотребства чинят!

– Возможно, что и сатанисты, – подтвердил предположение капитана Лазарь Евстафьевич. – Вы как хотите, милейший Дорофей Петрович, а мне пора. Разрешите откланяться. И жду тело у себя.

– Привезем всенепременнейше, уважаемый Лазарь Евстафьевич! – заверил профессора капитан. – Ну, и вы о справочке не забудьте!

[1]Во времена Ежова в милиции и ГУГБ установились персональные звания и знаки различия, похожие на армейские, однако фактически соответствующие на два ранга выше воинского звания (так, в 1940 году звание капитана госбезопасности/милиции примерно соответствовало армейскому подполковнику или полковнику, майор госбезопасности/милиции – полковнику или комбригу, старший майор госбезопасности/милиции – комдиву, затем генерал-майору)

[2] Шкалик –1/200 ведра ≈ 61,5 мл., устаревшая русская система меры жидких тел (винная мера).

[3] Полуштоф – 1 водочная (пивная) бутылка, 1/20 ведра = 5 чаркам ≈ 0,615; 0,60 л., устаревшая русская система меры жидких тел (винная мера).

[4] Мерзавчик – самая маленькая бутылка водки (вместимостью 1/8 литра); количество спиртного, равное такому объёму.