Текст книги "Коррида на Елисейских Полях"
![](/books_files/covers/thumbs_240/korrida-na-eliseyskih-polyah-14717.jpg)
Автор книги: Лео Мале
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Глава вторая
Ночная посетительница
Выйдя из «Бешеной лошади», Марк Ковет подозвал такси, чтобы вернуться домой. Я пошел пешком на Елисейские поля. Несмотря на поздний час, холл «Космополитена» был ярко освещен. Свежевыбритый, корректный и элегантный администратор за своей конторкой отдавал приказания молодому рассыльному. Из танцевального зала в подвале доносились приглушенные звуки оркестра. Для такого часа это было необычно.
– Что происходит? – спросил я служащего, когда он протягивал мне ключ.
– Это – люди кино, месье, – объяснил он мне. Вышколенный лифтер словно вырос из-под земли и открыл мне дверь лифта. Бесшумная быстрая машина доставила меня на мой этаж. Я вошел в свои апартаменты, пересек гостиную и прошел в спальню. Зажег свет и направился к постели, И тут я увидел ее.
* * *
Не все то правда, что люди говорят. К примеру, что у пьяниц бывают ужасные галлюцинации. Что им мерещатся крысы, пауки, слоны, разные там существа, чудовищные и отвратительные. Это не всегда так... а если так, то надо согласиться, что когда я хорошо под мухой, то пользуюсь в этом плане режимом наибольшего благоприятствования.
Существо, которое спало на моей собственной постели, откинув верхнюю простыню, не было ни крысой, ни пауком. Его можно было бы назвать по меньшей мере киской.
Ей было не больше двадцати лет, а может, и меньше. Красивая мордашка под искусным макияжем, обрамленная каштановыми с рыжеватым оттенком волосами. Сильно надушенная. В прозрачных чулках, подчеркивавших безупречную форму ног, с лакированными ногтями и наручными часами.
Я взял стул и сел. Откровенно говоря, все это застигло меня несколько врасплох.
Голая девушка вздохнула, состроила капризную гримаску, ее голова скатилась с подушки, а рука принялась шарить сбоку по постели. Почти одновременно она открыла глаза и тут же опять закрыла от яркого света. Я встал, потушил люстру, зажег менее мощный стенной светильник и опять сел, ничего не говоря. Девушка села, сжала руками голову, взъерошила волосы. Потом зевнула, раскрыла глаза до их нормального размера и поглядела на меня. Она выглядела смущенной и растерянной как раз настолько, как если бы, одетая с головы до пят, вдруг подошла к табачному киоску и попросила продать ей почтовую марку.
– Извините меня, – сказала она, – мне кажется, что... что я заснула...
Ее голос был ласковым, теплым, провоцирующим. Заученным. Чертовски заученным. Ее живот был плоским, груди маленькими, крепкими, хорошей формы, лицо приятным, я заметил это еще раз, но мне приходилось иметь дело с совками для уборки пыли, интеллект которых был повыше, чем у нее.
– Я заснула, – повторила она.
– Да, – сказал я доброжелательно. – И перепутали номера.
– О! Месье... не... (она вытаращила глаза) вы – не... о!
Запоздалая стыдливость вернулась к ней, она натянула на себя простыню и глядела на меня почти с испугом:
– Кто... кто же вы такой?
– Мое имя вам ничего не скажет.
– Вы работаете... в кино?
– Не совсем, – усмехнулся я, уже понимая что к чему, – в этом отеле, возможно, я единственный человек, который не занимается кинематографом. Ну что, не повезло? (Я встал.) Придется досыпать в другом месте, малышка.
– Да, правда! Какая же я дура! – воскликнула она, не подозревая, как близка к истине.
– Где ваша одежда?
– Здесь.
Она показала пальцем на стул, где валялись принадлежности ее легкого туалета – блузка с большим вырезом, светлая плиссированная юбка и минимальное количество нательного белья.
– И только не просите меня глядеть в другую сторону, когда будете одеваться, ладно? – предупредил я, протягивая ей в первую очередь туфли на высоком каблуке, которые я подобрал возле шкафа. – Я не послушаюсь.
Она яростно отшвырнула простыню и спрыгнула на коврик перед кроватью, сознавая свою красоту и как бы подтрунивая надо мной. Я подавал ей шмотки одну за другой. После классического стриптиза великолепной Риты Кадиллак этот стриптиз наоборот не был мне неприятен. Но если я рассчитывал ее унизить, то тут я остался с носом.
– Вы, очевидно, хотите работать в кино? – спросил я.
– Да.
– И вы рассчитывали таким вот методом...
– Да.
– Разве не существует других? К примеру, вы никогда не слышали о таланте?
Она выгнулась, чтобы застегнуть свой бюстгальтер, любуясь собой в зеркале и предоставляя мне возможность детальнейшего обзора.
– Когда-то, – продолжал я, – актеришки имели обычай говорить, что все зависит от маски. А теперь... Ну, ладно, не будем спорить. Как вы проникли ко мне?
Она не ответила, будучи занята аранжировкой своего декольте, которое оставляло открытыми ее плечи. Я успел заметить ее имя: Моника, вышитое на блузке на уровне сердца. Не хватало только номера телефона и расписания, когда ее можно было бы зарезервировать на другом конце провода.
– Готовы? Ну ладно, без обиды, Моника. В другой раз вам улыбнется счастье и вы не ошибетесь дверью. Счастье... если можно так выразиться... (Злость овладела мною. Я схватил ее за руку и сильно тряхнул. "Чертов дурак, – подумал я, – кто тебя заставляет читать ей мораль в три часа утра, когда ты сам наполовину пьян?") Вы не можете оставить эти дурацкие идеи и создать для себя хорошую тихую семейку вместо того, чтобы продавать себя не знаю уж скольким свиньям и, может быть, просто за так? Господи, ведь в мире же нет недостатка в отличных мальчишках, которые работают руками: механик или кто другой, не знаю уж там – какой-нибудь симпатичный парень, который сделает счастливыми и себя, и вас.
– Механик? – засмеялась она. – Нужна мне такая какашка! Спасибо за шутку!
Я ее отпустил:
– Мотайте отсюда!
Я проводил ее до коридора и открыл дверь. Она прошла мимо, и я чуть не задохнулся от ее дорогих духов, которые она, очевидно, оплачивала натурой. Мисс Грас Стендфорд душилась такими же. Ступив одной ногой в коридор, она впилась в мои глаза своими – темными и теплыми, – в которых можно было прочесть: "Чудак ты на букву "м"... " Потом сказала:
– До скорого свидания. Увидимся, когда я найду себе механика!
Она удалилась на своих ладных ножках походкой Мэрилин Монро, покачивая бедрами. Ковер скрадывал стук ее каблуков. Я закрыл дверь, не дожидаясь, пока она дойдет до лестницы.
В конце концов, она была права. Механик! Честное слово, я становлюсь пролетарским поэтом. Знавал я механиков. У них были симпатичные жены, но в кинозвезды они не годились.
Я пошел в направлении к ванной, но в этот момент мне послышался неясный шум в коридоре. Она вернулась? Я опять открыл дверь. Коридор был пуст и погружен в обычный полумрак.
Я зашел в ванну, выпил стакан тепловатой воды и разделся. Постель еще хранила отпечаток тела маленькой шлюхи. Я заснул, вдыхая запах ее духов.
Глава третья
Странная драма
Я проснулся около полудня с болью в башке и махровой тряпкой во рту вместо языка. Как раз вовремя, чтобы снять телефонную трубку и услышать не совсем внятный голос Марка Ковета:
– Послушайте, мне сдается, что вчера вы говорили что-то там насчет Денизы Фалез. Несчастный случай, да? Меня это мучило всю ночь.
– Бросьте, – посоветовал я. – Ничего важного.
Похоже, что мой ответ его удовлетворил. Он сказал:
"Да? Ладно! " – и положил трубку. Но когда немного позже я спустился вниз, он ждал меня в холле "Космополитена".
– У вас что, больше нет никакой работы в вашей газете? – спросил я.
– Работа есть, но ничего интересного, – улыбаясь, ответил он. – Тогда как возле Нестора Бюрмы... Мне кажется, я кое-что обнаружил, но предпочел не говорить об этом по телефону... Пошли выпьем аперитивчик в баре "Париж"!..
– Мне кажется, я кое-что обнаружил, – повторил он, устроившись перед полными стаканами.
– По какому поводу?
– По поводу Денизы Фалез, черт побери! Вы говорили вчера... я был здорово пьян, но потом я вспомнил... о возможном несчастном случае. А несчастный случай предполагает перерыв в работе, не так ли? Так вот, перед тем, как она снялась в фильме "Мое сердце летит", закутанная до ушей в своих одеждах, в жизни этой женщины есть провал. Быть может, мои воспоминания не очень точны, но кажется, что она добрый отрезок времени провела вдали от киностудий. Вы хотите, чтобы я продолжил расследование? Я... (Он остановился на полуслове и выругался.) Что за черт, невозможно поговорить спокойно. Опять этот зануда.
И тут за нашим столом появилась пылающая шевелюра над здорово помятой физиономией. Месье Рабастен, Жюло для дам, еще не пришедший в себя от вчерашней попойки. Он сменил свой смокинг на рубашку фирмы "Лакост", больше гармонирующую с его волосами. Из-под руки у него торчал пухлый конверт.
– ... Привет, парни, – сказал он. – Я не разыскивал вас, но поскольку вы тут, это очень здорово. Скажите-ка, вы не видели этого олуха Ломье? Право, он становится злобным. Хочется сообщить вам, что в "Камера-клубе" ему здорово промыли кости после его и вашего ухода. Да, кстати, вы меня бросили, кажется?
– Устали, – ответил Ковет (глаза его блеснули). – Мы как раз разговаривали о Денизе Фалез, – добавил он.
– О?
– Да. Нестор Бюрма положил на нее глаз.
– Ах! Ах! Так вы коллекционируете кинозвезд, месье Бюрма?
– Да, уж, – произнес я.
– Конечно... (Рабастен вытащил несколько фотографий из конверта и протянул по одной каждому из нас). Вот шедевр Фреда.
– У нас тут у всех довольно идиотский вид, – заметил я, взглянув на отпечаток.
– Да, – согласился рыжий (он повернулся к своему коллеге). – Сегодня вечером состоится гала-премьера фильма "Хлеб, брошенный птицам" в кинотеатре "Голубая лента". С Люси Понсо. Кажется, это будет нечто сенсационное. Ты идешь?
– Еще не знаю, – ответил Ковет.
Поболтав еще минуту ни о чем, он снова перевел разговор на Денизу Фалез, и молодой человек сообщил нам все, что он знал о белокурой актрисе.
Так я узнал, что несколько месяцев тому назад она вдруг исчезла из поля зрения. Это было довольно таинственно. Болезнь? Может быть. Какого рода? Нервная депрессия – это присуще кинематографистам? Никто ничего не знал. Злопыхатели из корпорации утверждали, что она забеременела от Ломье и сделала аборт, так как заполучить ребенка от пузана – это уж никак нельзя было отнести к числу подвигов, которыми можно было бы гордиться даже в рекламных целях. Говорили также о жестоком разочаровании профессионального порядка. Однако, в общем и целом ничего определенного. Рабастен добавил, что не было никаких доказательств тому, что между Ломье и Денизой существовали какие-либо иные отношения, чем те, которые обычно имеют место между продюсером или режиссером и киноактрисой. Правда, Ломье не выставлял на всеобщее обозрение свою личную жизнь. Он жил отдельно от своей жены, но тем не менее продолжал находиться в законном браке с мегерой, которая только и ждала случая подать на развод и получить солидные алименты в лучших кинематографических традициях. Возвращаясь к Денизе Фалез, основные факты сводились к следующему: во-первых, она неожиданно отошла от дел; во-вторых, скрывалась в таком месте, которое ни одному журналисту не удалось обнаружить. Возвратившись из изгнания, если можно так выразиться, она снялась в знаменитом фильме "Мое сердце летит", чистом и добродетельном. Рабастен высказывал предположение, не удалилась ли она в какой-нибудь монастырь (в тот год на многих актрис нисходила благодать: обычная мода), который она потом покинула, не найдя в себе достаточной веры, но откуда она вынесла более скромную манеру поведения. Как бы там ни было, если она будет упорно придерживаться добродетельной линии поведения, то, в конце концов, – а Рабастен категорически утверждал это, – карьера ее лопнет. Она не обладала достаточным талантом, чтобы всплыть снова. И сама страдала от недостатка таланта, так как отнюдь не была глупа. Однажды она с кем-то поделилась, что самым горячим ее желанием было утвердиться в профессии благодаря силе драматической игры. Как бы не так! Она попробовала – и лучше не говорить о результате.
Ни разу рыжий не намекнул на что-либо похожее на любовную драму, которая могла бы оправдать употребление заряженного револьвера. Я даже предположил вмешательство зловредной супруги Ломье, но не настаивал на своем соображении. Данная законная супруга ни в коем случае не допустила бы, чтобы затеянный ею скандал обошли молчанием. Я воздержался и не стал подталкивать Рабастена развивать этот вариант. Он вскоре покинул нас, так как работа призывала его в иные сферы.
– Итак, выводы? – спросил Марк Ковет, снова заказав выпивку.
– Никаких.
– Но, в конце концов, Бюрма! Что-то же ведь было!
– Миражи! Миражи кино!
– О! Ладно, как хотите!
Мы пробыли там еще некоторое время, оставив друг друга в покое. Потом позавтракали, и Ковет ушел. Может быть, он отправился добывать сведения о Денизе Фалез. Оставшись один, я пошатался туда-сюда, размышляя над тем, что нам сказал Рабастен. И пришел к заключению, отвечая своему отсутствующему приятелю, что мадемуазель Фалез не уходила ни в монастырь, ни в родильный дом. Она удалилась в глубокое подполье, чтобы залечить свою рану на груди и прийти в себя от вызванной ею депрессии. А может быть, все эти странности имели самое примитивное объяснение? Но во всяком случае, мне никто не платил, чтобы я их разгадывал.
* * *
Ближе к вечеру я вернулся в «Космополитен». Служащий за конторкой сообщил мне, что недавно звонил Марк Ковет. Он просил меня перезвонить ему по номеру ЖУ Тенберг 80-60, что я тут же и сделал.
– Что нового? – спросил я его.
– Ничего особенного, – ответил журналист. – Хотите пойти сегодня вечером в кино? На фильм "Хлеб, брошенный птицам" с Люси Понсо?
– Было бы неплохо.
– Ладно. Тогда встречаемся в "Фукетс". Хорошо бы вы взяли свою машину.
– Чтобы проехать двести метров? Вас что, парализовало после полудня?
– Не исключено, что сразу после просмотра у меня будет срочная поездка. Я все объясню сегодня вечером. Мне нужна тачка. Могу я рассчитывать на вашу?
– Конечно.
Немного разочарованный, я положил трубку. Я лелеял надежду, что он расскажет мне что-нибудь интересное о Денизе Фалез. Когда я вышел из телефонной кабины, ко мне подошел администратор:
– Извините меня, месье, но я забыл сказать...
Он взглянул на листок бумаги, который держал в руке.
– Г-н Ломье... Вы знакомы с ним, конечно, не так ли?.. Г-н Ломье, продюсер, который живет в отеле ... так вот он звонил из киностудии. Хотя он и не просил вас перезвонить ему, но на всякий случай оставил номер телефона.
Я записал номер, но звонить не стал, так как время, указанное пузаном, уже прошло. Впрочем, в отеле Ломье тоже не было.
* * *
Некоторое время спустя, когда на террасе ресторана «Фукетс» мы встретились с Марком Коветом, он немного нервничал.
– Тачка с вами? – спросил он вместо приветствия.
– Она перед вами. Но хотел бы я знать...
– Старина, если этот фильм, который мы идем смотреть, будет таким, как о нем говорят, то я хотел бы быть первым, кто поздравит Люси Понсо и возьмет у нее интервью. Мощная статья в перспективе.
– И для этого вам нужна тачка? Разве Люси Понсо не будет присутствовать на презентации фильма?
– Нет, – ответил журналист, понизив голос и искоса оглядев наших соседей на террасе. – Нет. Она безумно трусит. Господи Боже мой! Поставьте себя на ее место. Уже пятнадцать лет о ней никто ничего не слышал; она не видела своего имени ни на одной афише. И она до сих пор сомневается, что все с ней случившееся – правда. И не хочет верить, из суеверия конечно, всему тому, что ей рассказывают, что ее талант не изменился и т. д., и т. п. Знаете, старина, сегодня вечером ее ждет триумф, и я знаю, по крайней мере, трех продюсеров, которые только и ждут конца просмотра, чтобы бросить ей под ноги горы золота, лишь бы она согласилась подписать с ними... (Он потер руки, словно он сам воспользуется этими изумительными контрактами). Сегодня вечером для меня, Бюрма, никаких баров. В то время, когда банда идиотов набросится на Жака Дорли, режиссера фильма, я рвану к Люси Понсо. Она живет в маленьком особнячке, вернее в небольшой вилле, которая является пристройкой к особняку рядом с Парком Монсо. Послушайте... Понсо... Монсо... это рифмуется. Свою статью я начну с поэтической нотки. Теперь вы понимаете, почему мне нужна ваша тачка, Бюрма? Мне надо быстро подсуетиться.
– Я поеду с вами, – сказал я. – Мне совсем не улыбается, чтобы вы ее угробили.
* * *
В холле кинотеатра «Голубая лента», украшенном соответственно случаю, я напрасно искал Денизу Фалез среди элегантных зрителей и знаменитых кинодеятелей. Ковет, в свою очередь, бросал бдительные взгляды направо и налево, чтобы вовремя смыться от Рабастена и ему подобных. В этот вечер никакой билетерше не пришло в голову нас разлучать, и моей соседкой справа оказалась красивая дама – насмешливая кинозвезда Жаклин Пьерре.
"Хлеб, брошенный птицам" не был захватывающим кинофильмом. Сценарий попахивал нафталином, а актерам, занятым в диалогах, надо было бы выпить по чашке крепкого кофе, чтобы вдохнуть в эту бездарь больше жизни. Но мизансцены Жака Дорли были добротными, игра Люси Понсо превосходила все ожидания. За пятнадцать лет бездействия ее талант ничуть не поржавел, и она казалась такой же молодой, какой я видел ее в "Раненом ангеле", – фильме, который не молодил никого. Когда слово "КОНЕЦ" возникло на экране, публика, стоя, устроила бурную и долгую овацию.
– Поехали, – сказал Марк Ковет.
Мы спешно покинули здание кинотеатра. Перед сеансом мне удалось припарковать машину прямо у входа. Мы быстро уселись, и я рванул с места. Жаркое лето продолжалось – ветер от быстрой езды трепал нам волосы, ничуть не освежая. И тем не менее, ночь была прекрасна. Я думал о Денизе Фалез и о тех штуках, которые вместо таланта поддерживали ее статус, пока, разумеется, держались сами. И в то же время было приятно осознавать, что талант, настоящий талант, восстанавливает свои права даже тогда, когда он долгое время был в загоне...
– Стоп, – сказал Ковет, – приехали.
Вилла, возвышающаяся перед нами, была кокетливым строением в стиле Ренессанса, отделенным от улицы небольшим садом. В одном окне на втором этаже был виден свет.
– О'кей, – выдохнул журналист, – мы первые.
Он выпрыгнул из машины и повис на шнурке, приводящем в действие колокольчик. Потом, когда до него дошло, что калитка полуоткрыта, он не стал ждать ответа и бросился вперед по аллее, усыпанной гравием, со смелостью парня, который считает, что ему все можно. Будучи противником любой потери времени, он уже сжимал в руке блокнот и авторучку. Я следовал за ним, и, когда мы поднялись на крыльцо, ни одна живая душа все еще не отреагировала на звон колокольчика, возвещающий о нашем визите. Редактор "Крепюскюль" нашел и вдавил со всей силой кнопку дверного звонка. Зазвонило где-то далеко, очень далеко. И потом, когда мой приятель отпустил кнопку, – тишина. Ничего, кроме тишины. Потом эта тишина была нарушена порывом ветра. Недовольно зашелестели листья деревьев Парка Монсо. Ветер был теплым, жара держалась, может быть, даже усилилась. Я вынул из кармана платок и вытер лоб.
– Никого, – проворчал Марк Ковет. – Меня надули, подсунули неверную информацию...
Я отступил назад, поднял голову и посмотрел на фасад.
Окно на втором этаже все еще было освещено.
– У нее есть прислуга? – спросил я.
– Ничего не знаю. Если и есть, то она не торопится.
– А она, случайно, не оглохла с возрастом?
– Ничего не знаю.
Он опять принялся давить на кнопку. Звонок мне показался другим, чем был в первый раз, – жидким, неприятным, как бы ироничным.
– Вот те на! – воскликнул вдруг журналист.
Он машинально надавил на дверь, и она стала поворачиваться на своих смазанных петлях.
– Раз уж мы дошли сюда, пошли дальше, – сказал я. Мы вошли в темную прихожую.
– Мадемуазель Люси Понсо! – позвал Ковет. – Это пресса! "Ле Крепюскюль". Триумф, мадемуазель... Настоящий триумф...
Слова потерялись в недоброжелательной тишине, в липких потемках.
– Надо посмотреть наверху, – сказал я. – Там, где горит свет.
Мы поднялись по лестнице. Луч света пробивался из щели под дверью. Эта дверь оказалась незапертой, как и все те, что мы уже прошли, и привела нас в уютную, роскошно обставленную комнату. Одна стена была занята книжными полками с дорогими безделушками наверху. На маленьком столике стоял телефонный аппарат. На стене застенчиво тикали маленькие ходики. Две большие книги в кожаных переплетах валялись на пушистом шерстяном ковре, как бы брошенные хозяйкой в припадке усталости. Как я установил позже, первая книга была подшивкой уже несуществующих киножурналов, вторая – подшивка пожелтевших газетных вырезок со статьями, воспевающими кинозвезду в зените славы. По обе стороны книжных полок висели портреты Люси Понсо, подписанные именами прославленных художников. Там и здесь на глаза попадались застекленные фотографии актрисы в период ее триумфа, позирующей в одиночку или со своими коллегами по профессии. Сама актриса лежала на кровати с закрытыми глазами, с лицом, освещенным изящным светильником. Это была старая женщина, старее, чем было записано в ее метрике, гораздо старее, чем та актриса, которую я видел на экране кинотеатра "Голубая лента" всего четверть часа тому назад. На ней была шелковая пижама, расшитая вышедшими из моды узорами в дешевом китайском стиле. Ее крашеные волосы составляли подобие бесформенной подушки для ее исхудавшего с землистым цветом лица.
– Будь оно все проклято! – выдавил из себя Ковет, сжимая в руке блокнот и авторучку.
– Она не умерла, – сказал я.
Но и хорошим ее состояние тоже не было. Пульс едва прощупывался, дыхание было слабым, хотя и частым, как будто она спешила. Она могла и поспешить. Ей оставалось недолго.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?