Текст книги "Своя планета. Старый маяк"

Ольга Сеченова, Лев Сеченов
Своя планета. Старый маяк

© Сеченова О.В., 2025

© Сеченов Л.М., 2025

Ольга Сеченова
Своя планета

Своя планета

 
Где бы нам найти свою планету,
Раз не дал Господь прожить в родной стране.
И бредем мы в поисках ответа,
Ищущие люди по Земле.
Мы космополиты – люди Мира,
И надеюсь, Миру мы нужны.
Дал Господь мартышкам разум вечный,
Но ведь не восприняли они.
Нет в народах наших покаянья,
Не воспринят Господа урок.
Нет ни чести и ни состраданья,
Беды, видно, не пошли им впрок.
И живем мы на одной планете,
Все мы дети матушки Земли.
Может, поумнеть настало время?
Может, хватит под себя грести?
 

Старуха

Аленка заболела. Лежала в постели с температурой. Было очень плохо. Аленка просыпалась и снова засыпала. Вот как-то днем проснулась, сидит рядом с ней незнакомая старуха. Аленке было всего три года, поэтому она решила, что это все-таки ее бабушка, просто она ее не разглядела.

– Бабушка! – позвала Аленка.

– Ай-а! – откликнулась незнакомая старуха и стала есть суп из тарелки, которая стояла на столе.

Присмотрелась Аленка, а ее-то бабушка спит на диване напротив, к стенке отвернулась и спит. Аленке стало страшно. Она закрыла глаза и скоро уснула. Спустя некоторое время проснулась. Еще был день, светло. Рядом с ее постелью сидела ее бабушка, на столе стояла тарелка, из которой хлебала суп незнакомая старуха.

– Кто тут был? – спросила Аленка.

– Никого не было, – удивилась бабушка.

– Когда ты спала, рядом со мной сидела незнакомая старуха, разговаривала со мной, – возразила бабушке Аленка.

– Это тебе приснилось, – успокаивающе сказала бабушка.

Но Аленка точно знала, что она не спала. Какая-то незнакомая старуха сидела рядом с ее постелью, но она была добра к ней.

Вскоре Аленка выздоровела.

Детям в младенческом возрасте могут являться призраки, как добрые, так и злые. Но детям, особенно маленьким, никто не верит.

Керосинка

Было тогда Аленке года два, может два с половиной. Пришла к ее бабушке подружка, другая бабушка, и разговорились они о том, о сем. На Аленку внимания не обращают и разговаривают. Слушала их Аленка, слушала – не интересно, даже скучно. Пошла она погулять по дому, может, что интересное найдет, и нашла – керосинку в чулане. А керосинка еще и горит маленьким фитильком – вот удача, так удача, и никто не видит, никто Аленку от керосинки не прогоняет. Только жалко, что фитилек совсем крошечный, вдруг погаснет, испугалась Аленка. Взяла бутылку с керосином, рядом стояла, вытащила из нее бумажную пробку и плеснула керосином на фитилек. Пламя вспыхнуло, но быстро прогорело, фитилек опять маленький стал. Аленка еще плеснула – то же самое, пламя вспыхнуло и прогорело. Тогда Аленка плеснула керосина побольше на огонь, чтобы долго горел. Пламя вспыхнуло почти до самого потолка и перекинулось на шторы. Шторы загорелись, и газета, которая на подоконнике лежала тоже вспыхнула!

Стоит Аленка, смотрит на огонь вокруг себя и думает, как же его теперь поменьше сделать? Тут, видно, бабушка решила посмотреть, чем же там ребенок занят, что-то притих. Вошла в чулан, схватила первое попавшееся полотенце с вешалки на стене, и давай все вокруг им тушить. Потушила.

А Аленку-огнепоклонницу никто не ругал.

Секрет

Секрет, тайна, загадка – в этом есть что-то мистическое, волшебное, ведомое далеко не каждому, а только узкому кругу избранных. Я так считала всегда, наверно со дня своего рождения.

Когда мне было лет пять, я познакомилась с девочкой во дворе, и очень мы с ней подружились. И вот она предложила мне создать тайный клад во дворе, по большому секрету, о котором будем знать только мы с ней. Я очень обрадовалась, спросила, знает ли она, как это делать – такое серьезное дело? Моя новая подружка ответила, что уже делала тайные клады по секрету с другими друзьями. И мы приступили. Подружка выкопала неглубокую ямку в земле сквера, положила туда развернутый фантик от только что ею съеденной конфеты и осколок стекла от разбитой пивной бутылки. «Все, – говорит, – секрет готов, можно закапывать».

Редко в жизни я испытывала такое разочарование, даже по сей день.

Велосипед

В каждом начинании должна присутствовать смелость. Удача, безусловно, тоже, но смелость и вера в свои силы, на мой взгляд, важнее.

Когда мне было лет десять, я решила научиться кататься на большом взрослом двухколесном велосипеде, причем на чужом, потому что свой мне не доверяли, боялись, что сломаю технику и себе шею сверну. Предлагали кататься на «Орленке», он де мне по росту, и я бы каталась, но «Орленка» у меня не было, а из двухколесной «Ласточки» я уже давно выросла. Зато у моей подружки, ровесницы, был настоящий большой взрослый велосипед, на котором мало того, что она сама ездила прилично, но еще и меня катала.

Катать ей было тяжело, и подружка надоумила меня научиться уже самой ездить на взрослом велике, а она будет мне давать его покататься, сколько захочу. Это было страшно, потому что падать в случае чего, с большого велосипеда высоко и больно. Но подружка обещала меня подстраховать и не отпускать велосипед вместе со мной, пока я не разрешу ей это сделать.

Раз так, я согласилась. Подружка держала велосипед, а я кое-как взгромоздилась на его сидение, причем ноги до педалей едва доставали. Подружка велела мне крутить педали, ни о чем не думать и не бояться, а уж она меня не отпустит, пока не скажу, и подтолкнула меня. Еду я на большом велосипеде, кручу из последних сил педали, страшно так, и бубню: «Не отпускай, не отпускай!» Далеко уже уехала с духом собралась: «Ладно, отпускай», – говорю. Ничего не произошло. Как ехала, так и еду. Оглянулась, а подружка моя примерно в километре от меня стоит и хитро поглядывает. Оказывается, я все это время сама ехала. И ведь не свалилась, даже после того, как мне открылась вся правда. С тех пор катаюсь.

Дед

Деду было далеко за семьдесят, но он не прохлаждался на заслуженном отдыхе. Работал в огороде, в саду, воспитывал внуков, присматривал за ними. И главное, по ночам сторожил свой любимый сад от налетчиков-воришек, главным образом от соседских мальчишек-подростков. Дед ночевал в саду в специальной будке-лежанке. А мальчишки, всякий раз надеясь, что дед уже старый, не услышит их, а если услышит – не догонит, нет-нет да и устраивали налеты на его сад по ночам. Но не тут-то было. Мало того, что со слухом у деда все было хорошо, он еще очень быстро бегал. Бежал за улепетывающими мальчишками-воришками до тех пор, пока их не поймает и уши им не надерет.

Заяц

Анютка срезбла траву серпом в лесу – сено для скотины заготавливала на зиму вместе со своей семьей, и увидела, что в траве под кустом спит зайчик, такой хорошенький, пушистенький, как игрушка. Она сняла с себя кофту, накрыла ею зайца и поймала его. Заяц, понятно, брыкался, вырывался, но Анютка его крепко держала и принесла домой на радость младшим сестрам и братьям. Игрушками в то время детей не баловали, а тут – такой хорошенький зайчонок, миленький и пушистенький.

Решили его выпустить в избе побегать, чтобы привыкал. Травки ему принесли, морковку на пол положили, а дверь закрыли, чтобы не убежал. Положили зайчика на пол и сняли с него Анюткину кофту. А дикий заяц, оказавшись на свободе, сразу бросился бежать к двери, ударился об нее носом, забился в судорогах и умер.

Варенье

Мама сварила варенье. И так получилось удачно – она его немного переварила, и варенье заплывало. Залезешь ложкой в кастрюлю с переваренным вареньем, попробовать, а оно потом раз и заплыло, никаких следов не осталось.

Дети смекнули, что варенье получилось волшебное, и очень тому обрадовались. Нет-нет да и попробуют ложку, пока мама не видит. А варенье заплывает, как будто все, как было. Пробовали-пробовали, пробовали-пробовали, весь учебный год лакомились, даже школьных друзей угощали, а варенье, как было, так и есть, никаких изменений.

На майские праздники мама гостей позвала, накрыла на стол, решила угостить приглашенных своим заветным вареньем. Полезла в кастрюлю положить его в красивую вазочку и на стол поставить, а ложка заскребла по дну, на котором варенье лежало тонким-тонким слоем. Почти все волшебное варенье съели дети.

Молоко

Сразу после войны в деревенской школе Рязанской области завтраков и обедов не было как таковых. Уборщица ставила бак с чистой водой на лавку в сенях для питья, на всех учеников, и ковшик, которым эту воду черпать из бака. Вот и все школьное питание. Но и дома особенно есть было нечего – самое голодное время. А покормить детей перед занятиями хотелось, ведь им целый день учиться. Маленькие дети дома сидят. Их потом можно покормить, а старших – в первую очередь.

Маленький Мишка любил молоко. Но молока было немного. Утром на завтрак, в первую очередь, надо было покормить Раиску перед школой. Вот Раиска в школу собирается, а бабушка Поля ей подает сигналы из чулана, подмигивает, подмаргивает, рукой машет, чтобы Раиска шла к ней в чулан по-тихому и кружку молока выпила. А Раиска не видит, в школу собирается. Бабушка Поля машет-машет, подмигивает-подмигивает – не видит Раиска, никак не идет, что ты будешь делать. И тут вдруг с печки проснувшийся Мишка громким голосом заявляет: «Райка, иди молоко пить, а то я увижу!»

Хлеб

Моя мать не любила хлеб. Никакой – ни черный, ни белый. Особенно черный. С детства были нехорошие воспоминания о нем. В 1947 году жить стало лучше, жить стало веселей, в Москве отменили продуктовые карточки. В деревне Рязанской области бабушка Поля готовила утром завтрак внукам в школу, пекла пышки из лебеды. Напекла и положила на чистую лавку стынуть. Пышки получились жидковатой консистенции.

Дети встали, умылись, пришли завтракать, спросили, где пышки. «Да в чулане на лавке, где ж им быть?» – удивилась бабушка Поля. «Да нет там ничего, мы хорошо смотрели», – ответили не менее удивленные дети.

Пошла бабушка Поля в чулан сама посмотреть, а пышек-то и нет на лавке, и нигде нет. Хлеб получился жидкий и сполз на пол, а бабушка Поля его по ошибке убрала с пола и выкинула. «Ох-ой, а я думала это телок насрал», – причитала бабушка Поля. А маленький теленок тогда, как раз жил в чулане, за загородкой: «Я за ним счистила и выбросила!»

Сам пекарь не всегда мог отличить хлеб от навоза в те годы.

Врачи и учителя

Маленький Миша заболел. Простудился ребенок. По всем признакам мама определила воспаление легких. Повезли мальчика в районную больницу. А в то время была эпидемия тифа, и местные эскулапы, недолго думая, а может у них вообще не было такой способности – технически не предусмотрена, положили ребенка в палату с тифозными больными, к счастью, вместе с матерью, причем ей не сказали, куда конкретно кладут сына. Приняли в больницу – и скажи спасибо.

Мама Миши смотрит, вокруг люди без сознания, бредят. Догадалась, что положили их не с теми больными, с тифозными, а у ребенка и так воспаление легких, заразится тифом – не выживет. Забрала сынишку вместе с одеялком, и пошла к главврачу разбираться. Тот вначале встретил ее, как бы: кто ты такая, с двумя классами образования, будешь нам указывать, врач сказал тиф, значит – тиф, но потом смилостивился и послушал, посмотрел мальчика. Действительно воспаление легких оказалось, что ты будешь делать. Дал указание лечащему врачу положить пациента в палату отдельную от тифозных больных. Лечащий врач, возмущенный такой дотошной мамашей, положил ребенка с воспалением легких в неотапливаемую палату, а дело было зимой. Что делать? Мама забрала сынишку из больницы и привезла его домой лечиться.

Маленький Миша не сразу, но пошел на поправку, а на одеялке, в котором ребенок некоторое время находился в палате с тифозными больными, оказалась тифозная вошь, которая укусила его старшую сестру, восьмилетнюю Раиску. Девочка заразилась, но признаки болезни появились не сразу. Она ходила в школу. Через некоторое время Раиска и две ее одноклассницы уже лежали в местном лазарете с тифом и температурой под сорок.

Дети болели больше месяца. Родители уже не надеялись, что они выживут. Сыпной тиф – тяжелая болезнь. Семнадцатилетняя медсестра, которая ухаживала за больными девочками, заразилась от них и умерла. Раиска же выжила, но получила серьезное осложнение на ноги. Только через полтора месяца после выздоровления, она смогла с трудом доковылять до школы. Ученье – свет, а неученье – тьма.

Она смотрела на девочек, играющих в классики или прыгающих через резиночку, и не могла понять, как они это делают. Ей казалось это невозможным.

На физкультуре к ней привязался физрук с прыжками в длину и высоту. Все прыгают, значит, и Раиска должна. Раиска сказала, что не может.

– Это еще почему?! – возмутился учитель.

– У меня мочи нет, – честно ответила Раиска.

– Надо же, какая слабосильная! – с некоторым недоверием, но бодрым голосом произнес физрук и весело заржал, прям, как конь. Вслед за ним засмеялись все дети в классе.

А маленький Миша вырос и стал врачем.

Труд, оплата, налоги и немного о пенсии

В те далекие советские времена, которые в наше непростое время, многие вспоминают со слезами умиления, в селах и деревнях создавались колхозы. И все для того, чтобы людям стало радостнее и веселее жить, как в социалистическом настоящем, так и в светлом будущем при коммунизме.

В колхозах работали все – от мала до велика, мужчины и женщины, подростки и старики, у кого силы были. А те семьи, в которых никто не работал в колхозе, считались не трудовыми, в лучшем случае служащими, если кто-то из этой семьи работал, скажем на производстве. Кулаков к тому времени уже истребили. Нетрудовым семьям и семьям служащих огород не полагался, при этом, в деревнях и селах есть было нечего, тем более, что у нетрудовых семей денег, чтобы что-то купить в магазине, тоже не было. В колхозе, надо сказать, денег тоже не платили. Но колхозникам был положен огород, сорок соток, овощами и фруктами с которого они и питались со всеми своими домочадцами.

Работали в колхозе с раннего утра и до тех пор, пока не стемнеет, семь дней в неделю. А своим, личным, мелкособственническим огородом можно было заниматься в свободное от основной работы время. Можно было держать домашних животных, разрешали всех, кроме лошадей и быков. Лошади и быки как основная тягловая сила должны были быть только колхозные. А пахать свои мелкособственнические огороды на ком-то было надо. Можно, конечно, и на себе, некоторые так и делали. Но человек – это не бык и не лошадь, силенок ему не достает. Поэтому лошадей и быков всеми правдами и неправдами выпрашивали в колхозе, у местного начальства всех мастей. А остальную скотину можно было держать. Правда, не понятно было, где корове сено косить, т. к. вся трава вокруг была народная, т. е. государственная, поэтому косить ее для мелкособственнических коров не полагалось. Но все косили втихую, потому что кормить корову надо было.

Всю скотину переписывали, для чего по дворам колхозников ходили специально обученные люди и облагали высоким натуральным налогом. Скажем, с каждой коровы надо было сдать государству триста литров молока или тридцать килограммов сливочного масла в год, при этом, не взирая на биологические возможности животного. Те, у кого корова столько молока не давала, покупали масло за деньги, чтобы расплатиться по налогам, а денег не было, т. к. их в колхозе не платили.

Чтобы раздобыть деньги, для того чтобы купить масло, для того чтобы маслом оплатить налоги государству, надо было пойти на базар, как правило, за несколько километров от деревни, и продать что-нибудь с огорода, или, допустим, связанные шерстяные носки. Чтобы пойти на базар, надо было отпроситься с работы из колхоза, т. к. в колхозе работали весь световой день семь дней в неделю. Сказать, что надо пойти на базар нельзя было, т. к. вся торговля на базаре считалась нетрудовым доходом. А за продажу связанных самим же шерстяных носков, вообще посадить могли, как за спекуляцию. Поэтому, для того чтобы отпроситься из колхоза на базар, для того чтобы на базаре что-нибудь продать и заплатить государству налоги, надо было что-нибудь придумать форс-мажорное.

Скажем, заболела (на базар обычно бабы ходили), дети заболели, свекровь заболела, в общем, причина должна была быть серьезной и трудно проверяемой.

Когда бабы шли на базар, груженые по пять пудов севком, чесноком, укропом и другими выращенными в свободное от работы в колхозе время на своем огороде дарами природы, их выслеживали местные активисты и, уличив во лжи, с позором возвращали на работу в колхоз. Поэтому на базар надо было идти путями окольными, чтобы никто не заметил.

Если налоги не платили – нечем было – за неуплату забирали скотину, могли оштрафовать, а штрафы тоже платить было нечем, ну и, наконец, злостных неплательщиков, сажали в тюрьму.

Мелкую живность, скажем, кур, облагали налогами вне зависимости от того, были ли они в хозяйстве или нет. С каждого двора по сто яиц в год. На эту тему народ сложил частушку:

 
Привели меня на суд, а я вся трясуся,
Присудили сто яиц, а я не несуся!
 

Как я уже писала, в колхозе платить за работу не принято было, от слова совсем, а семью чем-то кормить было надо, поэтому колхозники норовили умыкнуть горсть зерна с работы, чтобы дома его смолоть на жерновах и что-нибудь испечь детям. Поэтому, чтобы предотвратить кражу социалистической собственности, в конце рабочего дня колхозников обыскивали специально обученные люди, и мужиков и баб. Кто попадался – сажали в тюрьму до десяти лет, за расхищение.

Подобная ситуация была и с колосками. После уборки зерновых культур на поле оставались редкие неубранные колоски, которые затем там же благополучно сгнивали. Некоторые колхозницы собирали их для того, чтобы смолоть и накормить своих голодных детей. Женщин за это ловили, и если попадались – сажали, до трех лет тюрьмы или лагерей – за расхищение социалистической собственности, а дети без матери побирались. Иногда колоски для семьи собирали подростки. Им тоже доставалось. Одна моя знакомая, в то время ей было лет тринадцать-четырнадцать, была застигнута сторожем колхозного поля за сбором колосков, сторож начал в нее стрелять, она бросилась бежать, споткнулась и сильно разбила колено о камень при падении. Нога больше расти не стала. Девочка осталась хромой.

После сбора урожая, его грузили на грузовики и с красочными транспарантами, с красными флажками, чтобы всем было понятно, как радуются колхозники, весь собранный урожай увозили. Была, правда, в колхозе и своя элита. Скажем, заведующий колхозным зернохранилищем. Парень бравый, можно сказать, выдающийся – от него забеременело все село.

Уехать из колхозной деревни было сложно, особенно молодежи – паспорта не давали. Паспорт при себе иметь колхозникам не полагалось. Молодежь из колхоза в город отпускали только учиться. В этом случае, с некоторыми мучениями, но все-таки можно было получить паспорт и уехать. Можно было так же завербоваться на какую-нибудь работу, на которую люди не шли, и тоже покинуть село или деревню. В том случае, если человек много лет работал в колхозе, а потом ему удалось вырваться в город, его трудовой колхозный стаж обнулялся, и ему пенсия в городе не полагалась. Пенсию в колхозе вначале тоже не платили, а потом спустя годы, все-таки стали выплачивать от семи до пятнадцати рублей в месяц, кому как повезет. Правда, у фронтовиков и инвалидов войны пенсия была более-менее достойная – от 60 до 90 рублей в месяц.

Сейчас в деревнях и селах жителей почти не осталось. Колхозники состарились и поумирали, детей своих проводили в город. На полях теперь растут васильки, ромашки и другие растения, которые в былые времена считались сорняками.

Но целые поля полевых цветов – разве это не прекрасно?!

Ранение

Было это в 1942 году, шли бои под Ленинградом. Наши солдаты залегли в окопах перед наступлением. В небе кружил немецкий самолет-разведчик. Командир приказал не стрелять, не обнаруживать себя. Но какой-то дурак, из высоких патриотических побуждений, пальнул из нагана в этот самолет, в надежде застрелить пилота, по-видимому. Понятно самолету хоть бы хны, он улетел, и на смену ему прилетели тяжелые немецкие бомбардировщики и начали месить советские войска. Много народу погибло. Очень много. Почти все. Александр получил тяжелое осколочное ранение в живот. Он не первый год воевал, был на Финской и на Халхин-Голе – везде Бог миловал, а тут решил, что все, конец жизни настал. Бомбардировщики, видимо, скинули весь свой боевой запас, т. к. улетели. Лежит раненый Александр, размышляет, совсем умирать нельзя. Еще жить бы и жить, тридцать лет с небольшим только, да дома жена, двое детей, мать старуха. А что делать, с таким ранением разве выживешь? И смерть нелегкая – два здоровых осколка в животе.

Вдруг услышал вроде кто-то ползет к нему. Присмотрелся, и правда, девочка-санитарка подобралась, кое-как перевязала и подняла его, на ноги поставила. Александр на плечо девушки оперся, и поковыляли они к медсанбату. Шли-шли, опять бомбардировщики прилетели – и снова бомбить. Страшно так… Санитарка не выдержала, убежала, куда-то спряталась, а Александру что? Лечь с распоротым животом не сможет и бежать не сможет, да и некуда особенно. Так через бомбежку и шел к медсанбату. Пока шел, немецкие самолеты отбомбились и улетели. Стихло все. Дошел до медчасти, зашел внутрь, а там так хорошо, тепло. Видит – раненых много, врачи с ними занимаются, надо подождать, он сел поближе к теплой печке и уснул. Сколько времени спал – сам не понял, проснулся от того, что кто-то его за плечо треплет. Смотрит, врач уставший и сердитый: «Что тут сидишь?» – спрашивает, мол, ваши все воюют, а ты тут расселся, греешься. Александр сказал, что раненый и распахнул шинель. Как не устал врач, а, видимо, от адреналина, силы появились, отправил раненого Александра сразу на операционный стол. Операция прошла успешно, и поехал Александр на санитарном поезде в тыл на Урал, в госпиталь долечиваться. Рад был, ведь не чаял живым остаться, видать его срок еще не пришел, подумал.

Больше месяца санитарный поезд до уральского госпиталя добирался. Пока ехали, несколько раз его бомбили. Во время бомбежки кто мог – медработники, легкораненые – выпрыгивали из вагонов, кто в двери, кто в окна. А тяжелораненые, им был и Александр, оставались в вагонах на свою удачу. Лежал Александр в поезде, а кругом крик, гам, плач, взрывы, «попадут – не попадут», и размышлял: «Вот кто по мирным людям и красному кресту шмаляет? Нечестно воюют, ох нечестно. Вот я воевал, ранен был, но я воевал, поэтому и был ранен. Сергей, младший брат где-то связистом воюет, живой пока, не ранен даже, а старшего брата Мишку убили – снайпер застрелил. Михаил медбратом был, раненых с поля боя вытаскивал, красный крест, значит, что ж снайпер не видел, в кого стрелял?»

Тяжелые мысли, и вокруг страшное творится. Вот тебе и отправили в тыл лечиться – так до этого тыла надо еще добраться живым. Курить нельзя с таким ранением, и не курить – сил нет. Александр нет-нет да и курил понемногу. От куренья начался кашель, от кашля разошлись швы на ранах, случилась грыжа. До Уральской больницы все-таки добрался, живой. «Значит, не мой срок», – размышлял Александр.

А уж в больнице подлечили, как следует, потом обследовали, дали группу инвалидности и демобилизовали, домой отправили. Вот радость родным и близким, не всем такая удача выпала.