Читать книгу "Фамильяр"

Глава 3

Как только девчонка-судомойка ушла в церковь, донья Валентина достала свою маленькую серебряную вилку. Она не очень любила платье, которое держала в руках. Но кроме него у Валентины было только два наряда. Модные фасоны были простыми, аскетичными. Подчеркивали узкую талию – коей Валентина по-прежнему обладала, поскольку ни разу не вынашивала ребенка. А еще платья ныне расшивали жемчугом и самоцветами – коих у Валентины не имелось. Двумя зубцами она подцепила нить и дернула – на месте шва образовалась дыра. Починить такую будет легко – если Валентина окажется не права.

Она толком не знала, зачем так поступила, но ей никак не удавалось выбросить из головы тот хлеб, недоуменное лицо кухарки, вид судомойки, отшатнувшейся от стола. Если это и был розыгрыш, служанки не очень-то веселились. Кухарка, как и всегда, выглядела сердитой и недовольной. Но эта девчонка, ее помощница Лусия, казалась напуганной.

До Валентины долетали сплетни об иллюзиях и чудесах, что свершались при дворе. Лукреции де Леон[4]4
  Уроженка Мадрида (род. в 1568 г.), заявлявшая, что видит пророческие сны, в том числе сон о поражении испанской армады от англичан, который оказался пророческим. В 1590 году была арестована инквизицией по обвинению в ереси и государственной измене.


[Закрыть] являлись видения будущего, опальный пророк Пьедрола[5]5
  Один из самых знаменитых заключенных испанской инквизиции, предсказавший падение испанской монархии, был арестован в 1587 году. Странник и солдат, он обнаружил в себе «сверхъестественный дар пророчества», находясь в заключении в Турции. В его пророчествах в основном упоминались богатые и могущественные жители Италии и Испании, и многие из этих пророчеств сбылись.


[Закрыть] утверждал, что беседовал с ангелами, а у семьи Мендоса, по слухам, на жалованьи был мудрец, который мог передвигать предметы силой разума. Разумеется, воочию Валентине ничего подобного видеть не доводилось. Она ни разу не получала приглашения в Ла Касилью, не говоря уже об Алькасаре, и вряд ли когда-нибудь получит. Но что, если…

От этого ее «что, если» разило отчаянием, и, склонившись над платьем и надпарывая шов, как птица, которая клюет червей, Валентина ощутила тошноту от отвращения к самой себе. Этот стыд волочился за ней, постоянно нагонял ее, подталкивал к мерзким поступкам.

Едва Лусия вернулась из церкви, Валентина спустилась в кухню. Накричала на кухарку, заявила, что в рисе завелись жучки, и рассыпала его по полу, чтобы судомойке пришлось на коленях подбирать раскатившуюся во все стороны крупу. Потребовала натаскать воды для купания, хотя только накануне принимала ванну, а когда вода выплеснулась через край – отвесила Лусии такую пощечину, что девушка пошатнулась.

У Валентины перехватило дух, ей стало страшно, как если бы поводья выпали из рук, как если бы она вдруг сошла с ума. В тот момент она была способна на что угодно.

– Принеси мне платье, – сварливо потребовала Валентина. – И не мешкай там.

Она бы не удивилась, прорежься у нее в деснах острые клыки, а на пальцах – когти. Она увлеклась, разглядывая свое бледное луноликое отражение в окне, и чуть не забыла про Лусию – судомойка достала из сундука черное бархатное платье и, обнаружив дыру, помедлила. Валентина наблюдала за девчонкой: та покосилась на госпожу и, убедившись, что Валентина сидит к ней спиной, тихонько, еле слышно что-то пропела.

Лусия встряхнула платье и поднесла его госпоже. Валентина приняла его дрожащими руками.

Дыры в шве больше не было.

Встретившись взглядом с доньей Валентиной, Лусия поняла, что совершила чудовищную ошибку. Весь вечер в глазах госпожи сквозила дикость, в их синеве бушевал шторм.

Лусия и Валентина застыли в безмолвии спальни, обе – вцепившись в черное платье, словно собирались сложить его, спрятать куда-то, забыть навсегда.

– Сегодня ты выйдешь к ужину, – сказала Валентина. И облизнула свои бесцветные губы. – После того как подашь десерт, покажешь чудеса.

– У меня не получится. – Иного ответа Лусии в голову не пришло.

– Получится, – возразила Валентина, и на ее лице проступило подобие улыбки. – Ты обязана.

– Я не понимаю, чего вы от меня хотите.

Валентина стиснула запястье Лусии.

– Прекрати, – прошипела госпожа. – Ты починила мне платье. Ты вернула свежесть сгоревшему хлебу. Ты сделаешь, как я велю, или я сегодня же выставлю тебя на улицу. Подумай, каково это – быть женщиной без покровителей, работы и всякой защиты. Подумай как следует, прежде чем снова мне отказать.

В тот миг Лусия была не способна ни думать, ни вообще понимать, что происходит. Она не могла выполнить наказ Валентины. Ее магия – простая забава, обман зрения – не имела никакого особого смысла и, исполненная бедной, но праведной христианкой, не представляла никакой угрозы. Но вдруг кто-то присмотрится поближе? Вдруг кто-нибудь заинтересуется происхождением Лусии, спросит, кем были ее родители, бабушки и дедушки? Со стороны отца в роду были португальцы. Возможно, это немного затруднит поиски истины. Но как же сторона ее матери? Все ее родные по материнской линии давно мертвы, сожжены или погребены, но являют собой все ту же опасность, как если бы они стояли посреди улицы и молились вслух. Скажи, что ты просто глупая девчонка, дурочка, которая запомнила пару магических фраз и произносит их лишь ради забавы. Но что сказать, если донья Валентина захочет узнать, где Лусия услышала эти фразы?

Валентина, похоже, поняла, что у Лусии нет выхода, – она выпустила ее запястье и ласково похлопала по руке.

– Перед тем как выйти к нам, надень чистый фартук. И не горбись так, будто только и ждешь, когда тебя опять ударят.

Остаток дня Лусия провела, выполняя свои обязанности словно в трансе. Она помогла кухарке приготовить салаты, раскатать тесто для пирога, тонко нарезать говяжий язык. Наполнила маленькие миски лавандовой водой для того, чтобы гости могли омыть руки. Тетя Хуалит любила рассказывать о пиршествах у богатых подруг, где подавали сотни яств, а во время перемены блюд перед гостями выступали паяцы и танцоры. Семье Ордоньо по карману были только рыбные пироги, говяжий язык да салат. Лусия отнесла пироги наверх и оставила их на массивном столике в углу столовой. Валентина сама раскладывала угощения.

Вниз по лестнице, вверх по лестнице. Блюда сменялись одно за другим быстрее обычного – знак, что застольная беседа не клеится, и ужин сочтут неудачным. Лусия раскладывала по тарелкам язык, разливала соус по соусникам, слушая, как кухарка бормочет «Эскарсега, Эскарсега, Эскарсега», будто имя дамы-драматурга – какое-то ругательство.

Лусия вспомнила замечание Валентины об осанке и выпрямилась, но отделаться от повадок прислуги было трудно – слишком усердно она себя к ним приучала. Хорошо быть невидимкой. Хорошо быть незаметной. Лусии хотелось одного – сбежать к Хуалит, – но тогда придется признать, какую глупость она натворила. Что я наделала? – спрашивала себя Лусия вновь и вновь. Что мне теперь делать?

Ответом, конечно, было «ничего». Ничего у нее не выйдет. Она просто будет стоять у стола как идиотка, может, обольется чем-то. Стерпит это унижение – как и донья Валентина. Может, госпожа незаметно пнет ее, но может, и сжалится – а может, просто не сумеет найти девчонку в столь же бедственном положении, которая согласится работать за те же гроши. Может, гости просто отправятся домой после того, как отведают десерт. Лусия посмотрела на груши в красивом блюде – алые, напитанные вином. Она прислушалась, надеясь различить скрежет стульев, отодвинутых от стола вставшими гостями, скрип, а затем хлопок входной двери после того, как все распрощаются. Но услышала только голос доньи Валентины, тихий зов, сползший по лестнице в кухню, словно завиток дыма. «Лусия».

Кухарка рассмеялась, увидев, как Лусия завязывает на талии чистый фартук.

– Принарядиться решила?

– Слыхала я, что у Китерии Эскарсеги целых два любовника, и она позволяет им брать себя одновременно, – бросила ей в ответ Лусия и испытала краткий прилив злорадства, потому что у кухарки отвисла челюсть. Лусия взяла серебряное блюдо с грушами и вышла.

Пойду к тете Хуалит, думала она, поднимаясь по лестнице. Отправлюсь пешком в Толедо и начну там новую жизнь. Она станет попрошайкой, как отец. Вот только для женщины это куда более опасная участь.

– Лусия подаст десерт, – объявила донья Валентина, когда судомойка внесла груши в столовую.

На буфете, обеденном столе, камине полыхали свечи. В домах дворян это было обычным делом, но Лусия знала, что после таких расходов им предстоит неделю питаться одним хлебом да сардинами. У ссутулившегося во главе стола дона Мариуса вид был хмурый и скучающий.

Лусия медленно обошла застолье, неловко придерживая блюдо с грушами на локте и громоздкую ложку в руке; тишина была почти осязаемой: ни оживленного разговора, ни смеха. Лусия чувствовала на себе назойливый взгляд Валентины, гости же намеренно ее игнорировали – сегодня их было всего двое: дон Густаво и его обвешанная украшениями жена.

Выложив из блюда последнюю грушу, Лусия развернулась и, путаясь в собственных ногах, торопливо направилась к двери.

– Лусия! – резко окликнула Валентина.

Лусия застыла с серебряным блюдом в руках.

– С ней что-то не так? – шепотом спросила гостья; ее жемчуга мерцали словно рябь на большой воде.

– Поставь блюдо и подойди к нам, – велела Валентина звонким жизнерадостным голосом. – Лусия кое-что нам покажет – небольшое развлечение для наших гостей.

Услышав это, жена дона Густаво подалась вперед.

– Она поет? Я так люблю вильянсико[6]6
  Песенно-танцевальный жанр, популярный в Испании в XV–XVII веках.


[Закрыть]. По утрам эти песни доносятся с рынка.

Дон Мариус поерзал на стуле.

Донья Валентина достала из кармана пригоревшую булочку и положила ее на стол. Казалось, словно кто-то забросил булыжник в окно, и тот приземлился между дорогих хрустальных бокалов и старомодных металлических подносов.

Дон Мариус недобро усмехнулся.

– Ты с ума сошла?

– Это какой-то трюк? – спросил дон Густаво, поглаживая бороду. – В Кордове я видел девчонку, способную уместить во рту целый апельсин.

Услышав такую непристойность, донья Валентина поджала губы – никак иначе проявить недовольство она не могла.

– Лусия, – поторопила она.

В глубине души Лусии безрассудно хотелось дотронуться до булочки, исправить ее, вернуть аппетитный вид, но девушка прижала руки к бокам. Интересно, дождется ли Валентина утра или выкинет ее на улицу прямо в ночь? Если второе, то примет ли ее Хуалит? Не двигайся, сказала себе Лусия. Будь никем. Пожелай она хорошенько, наверняка смогла бы постепенно слиться с одной из каменных стен.

– Ну? – сказал дон Густаво.

– Ну? – повторил дон Мариус.

Донья Валентина дотянулась до Лусии и крепко ущипнула ее за руку. Но Лусия не поддалась.

– Да отправь ты ее обратно на кухню, – сказал дон Мариус. – Уже поздно.

– Вовсе не поздно, – возразила Валентина.

Не поднимая взгляда от стола, от пригоревшей булочки и свечей, Лусия уловила в голосе Валентины тоску. Званый ужин не должен заканчиваться так рано. Подобный провал – вина хозяев дома, и, если об этом прознают, приглашений для них (или от них) станет куда меньше. Валентина так и будет сидеть у окна, и они с доном Мариусом так и будут ужинать вдвоем. Но Лусии это никак не касалось.

Дон Густаво тяжко вздохнул и отодвинулся от стола.

– Пожалуй, пора нам…

– Лусия нам кое-что покажет. – Валентина стояла на своем.

– Да что с тобой не так? – прорычал дон Мариус. – Ты позоришь меня и мой дом.

– Я всего лишь хотела…

– Нет бремени тяжелее, чем глупая жена. Приношу вам извинения, дорогие друзья, дон Густаво.

– Прошу, – взмолилась Валентина, – я… Если бы вы только видели…

– А она все никак не умолкнет.

Дон Густаво рассмеялся.

– Как там говорили поэты? Господь даровал женщинам красоту, чтобы соблазнять мужчин, а дар речи – чтобы лишать их рассудка.

Лусия не собиралась поднимать взгляд. Не желала видеть блеск слез в глазах Валентины, ухмылку женщины в жемчугах, самодовольных краснолицых дона Мариуса и дона Густаво. И мысли не держала взять бокал венецианского стекла – безупречный, прозрачный, как капля дождя, – из набора, подаренного Ордоньо на свадьбу; донья Валентина доставала эти бокалы только по особому поводу.

Лусия разбила бокал об стол.

В комнате воцарилось безмолвие. Гости уставились на нее. Женщина в жемчугах поднесла ладонь ко рту.

Лусия почувствовала себя так, будто взмыла к потолку, миновала крышу и поднялась в ночное небо, будто руки ее потеряли форму, выгнулись и превратились в крылья. Валентина узнала бы чувство, которое наполнило кровь Лусии, эту дикую и жуткую силу, то же безумие, которое вынудило ее саму рассыпать рис и дать Лусии пощечину. Я способна на что угодно.

Лусия захлопала в ладоши – громко и быстро, маскируя слова песенки, которую напевала, ее стремительный, бодрый мотив. Она развела руки над осколками разбитого бокала, те взметнулись, словно лепестки цветов, поднятые неощутимым ветерком, и образовали розетку; едва слышный «дзынь!» – и бокал вновь стал целым.

Гости ахнули. Валентина испустила радостное «Ух!»

– Хвала Господу! – вскричал дон Густаво.

– Чудеса! – произнесла его жена.

Дон Мариус застыл с открытым ртом.

Лусия взглянула на свое отражение в бокале – все том же, но уже другом, одновременно испорченном и безупречном.

Глава 4

Лусии не спалось. Она лежала на земляном полу погреба и разглядывала полки, банки с соленьями, гирлянды чесночных головок, свиные окорока, похожие на отсеченные конечности. Лусия подумала было зажечь свечу и почитать, но из книг у нее было только руководство Алехо де Венегаса по благочестивому умиранию[7]7
  Алехо Венегас де Бусто (1497–1562) – испанский писатель, гуманист, филолог. Наиболее известное его произведение – трактат «Агония смертного часа» (1537).


[Закрыть]. Тетя отдала его Лусии в последний визит, и Лусия припрятала книгу за банкой маринованных яиц, к которым никто никогда не притрагивался.

– Можно в следующий раз поэзию? – взмолилась Лусия.

Хуалит только посмеялась.

– Бери что дают и скажи спасибо.

Впрочем, поэзия вряд ли принесла бы ей хоть какое-то утешение. Слезы не шли, пусть поплакать и хотелось. Лусия просто смотрела в темноту, не способная постичь, что натворила. Казалось, будто она стоит у подножия стены и смотрит вверх. И невозможно понять, насколько высока и широка эта стена и какой формы само здание. Дворец это или тюрьма?

Все закончилось, сказала себе Лусия. Дело сделано. Валентина довольствовалась результатом. Наступит утро, и ты проснешься, замесишь хлеб, сходишь на рынок – и на этом все, повторяла Лусия, пока наконец не уснула.

Пришел рассвет, воздух был холоден, на улице ни души – если не считать кошек, крестьян и рыбаков, перекликавшихся друг с другом где-то в районе площади. Лусия, стараясь не думать, подошла к фонтану и наполнила ведра. Рядом с лотками рыботорговцев в своем кресле сидел Лоренцо Ботас. Он проводил там дни напролет: отсчитывал сдачу, заворачивал макрель в бумагу и в конце концов засыпал; тогда сын закидывал его к себе на плечо и уносил домой.

– Дыба, – как-то пояснила ей Агуэда. – Лоренцо подвесили к потолку, а к ногам прикрепили грузы. Потом его сбросили вниз. Уж не знаю, сколько раз. Кости у него больше на место так и не встали.

– За что инквизиторы его арестовали?

– За шутку про Приснодеву. За непристойную шутку. Старик всегда был паскудником. Если бы покаялся чуть раньше, наверное, до сих пор ходил бы на своих двоих.

Шагая домой, Лусия старалась не думать о выбитых из суставов костях старика. Она – не девчонка в чистом фартуке возле стола, движимая жалостью, злостью или еще чем-то, столь же бесполезным. Тот вечер – лишь сон, бокал – не бокал, а мыльный пузырь, рожденный и уничтоженный единым выдохом. Если просто отгонять мысли о случившемся, то, может, выяснится, что ничего и не было.

Лусия оберегала эту пустоту в голове, как тот самый мыльный пузырь, окажись он у нее в руках. Она думала только о муке и воде, о замешивании теста, о жаре, исходящем из очага, о пергаментной шелухе луковиц, выскальзывающих из рук, о пахучем соке, которым истекала их разрезанная плоть. Лусия отметила появление Агуэды в дверях кухни, грохот посуды и черпаков, когда та принялась за свой ежедневный труд. Сегодня ворчание кухарки успокаивало. Лусия не желала замечать, что этим утром донья Валентина так и не спустилась их обругать. Не желала ничего слышать – но тут во входную дверь постучали, и звук эхом разнесся по комнатам этажом выше.

В дом Ордоньо посетители захаживали редко, а уж в такую рань – вообще никогда.

Через двадцать минут стук раздался снова – в дверь внезапно забарабанили, будто на пороге загремели копыта. Лусия зашипела – нож соскользнул с чеснока и вонзился ей в палец.

– Идиотка! – Агуэда ударила Лусию по руке деревянной ложкой. – Хватит заливать кровью овощи.

Лусия замотала палец тряпкой и вернулась к работе. Агуэда принялась напевать, словно кровавое жертвоприношение Лусии подняло ей настроение.

Железный дверной молоточек стучал и стучал. Все утро напролет.

Агуэда поцокала языком.

– Да что там творится-то? Поди, умер кто?

Возможно, подумала Лусия. Возможно.

– Лусия. – Голос Валентины змеей заполз в кухню. Сегодня ее шаги звучали легко, как если бы она спускалась пританцовывая, и щеки у госпожи сияли даже в тускло освещенной кухне. – Пойдем со мной.

Валентина привела судомойку в свою опочивальню на втором этаже. Впервые в жизни она испытывала удовольствие от предвкушения. Ухаживания Мариуса были недолгими и безрадостными, приготовления к свадьбе – сродни деловым хлопотам. Она покинула родительский дом без всякой помпы – будто шкаф передвинули от одной стены к другой. Но сегодня Валентина чувствовала вдохновение, приподнятое настроение. Голова шла кругом – это ощущение было ей внове, и она решила, что такое же, наверное, испытываешь при настоящем опьянении (коего она доселе не знавала).

– Смотри! – сказала Валентина и обвела рукой туалетный столик, заваленный сложенными записочками, как снегом.

Судомойка безмолвно уставилась на дары судьбы, как девчонка, которая в жизни не пробовала сластей и вдруг увидела на пиршестве торт.

– Это приглашения, – пояснила Валентина.

– Я понимаю. Как вы прокормите столько гостей?

Валентине захотелось ударить девчонку. Наверное, стоило бы. Но она огорченно осознала, что в нынешней ситуации это будет глупо. Я не боюсь, сказала себе Валентина. Просто нужно проявить осторожность, какую проявляешь в обращении с дорогим кружевом или брошью искусной выделки.

По крайней мере, можно прогнать ее с глаз долой.

– Ладно. Ступай обратно на кухню и сиди там себе у вертела.

Лусия ушла, будто ничего иного и не хотела. Валентина подивилась, зачем вообще привела сюда тупоголовую девчонку. Не знавшая доселе такого возбуждения, она не поняла, откуда взялся этот порыв одарить кого-то тем же восторгом, это невольное желание приумножить собственную радость, поделиться ею, как напитком. Валентина принялась собирать приглашения – они ложились ей в руки, как маленькие белые голубки. Их сердечки пульсировали перспективами. Муньос. Агилар. Лоранс. Ольмеда. Достойные фамилии – если не сказать превосходные. Всяко лучше, чем у нее. Эти люди пригласили Валентину в гости лишь потому, что знали: она обязана ответить им тем же, позвать к себе домой, где они смогут узреть чудо. У Валентины не было ни увесистых серебряных подсвечников, ни приличных музыкантов для услаждения гостей. Она не могла попотчевать их фазаном или персиками в шафране. У нее была только Лусия – упрямая и смурная.

Упрямая и смурная, пропахшая сыростью и одетая так плохо, что это неизбежно испортит впечатление об их доме. Валентина бросилась к сундуку. Благородная дама отдала бы Лусии одно из своих старых платьев. Но у Валентины не было лишних нарядов. Печальная истина заключалась в том, что Лусия все сказала верно. Валентина понятия не имела, как прокормит всех этих людей, решись она на ответное гостеприимство. А если она не может принять их у себя, значит, и приглашения от них тоже принимать нельзя. Все ее драгоценные голубки разлетятся прочь.

– Я возьму в долг. – На пороге опочивальни стоял Мариус. Валентина так испугалась, что нечаянно выпустила крышку сундука и ушибла пальцы – и еле сдержала возглас боли. Она спрятала руки за спину и поняла, что не помнит, когда в последний раз видела мужа в дверях собственных покоев. – Мы подадим гостям мясо, – добавил Мариус.

Валентина коротко присела в реверансе.

– Хорошо, что все так вышло, – сказал муж.

Валентина разрывалась между радостью от его похвалы и острым желанием закричать, что «все» не просто «так вышло». То была не божественная длань, что передвигает звезды и проливает на город дождь. То была она, Валентина; это она не ошиблась в своих подозрениях, это она вынудила девчонку проявить свой дар и, возможно, переменить их судьбы. Богохульственны ли подобные мысли? Грех гордыни был незнаком Валентине, как и возбуждение.

– Она не отличается умом, – сказала Валентина.

– Как и красотой, – согласился Мариус. – Но, возможно, ей это ни к чему.

Валентина еле сдержала порыв взглянуть в зеркало – на свое заурядное лицо. Она надеялась, что Мариус прав, что в жизни главное не красота, а сила воли.

В последующие недели Лусия бесконечно задавалась вопросом, как дону Мариусу удалось расплатиться за свечи, прибывавшие со связанными фитилями и похожие на снопы пшеницы, за баранину, свинину и рыбу для пятничных пиршеств, за сладкие вина и бумажные свертки с пряностями. Лусия ходила вверх и вниз по лестнице, дивясь тому, как быстро разлетелись слухи, радуясь вечерам, когда донья Валентина и дон Мариус ужинали у друзей, а не дома.

Шепотки идальго донеслись и до слуг, и вскоре заговорили в прачечных и на рынках. Донья Валентина держит у себя под кровом служанку, которая творит чудеса. А что за чудеса-то – настоящие прям? Ну, сложно сказать. Может, просто фокусы – но фокусы годные. Ради того, чтобы увидеть эдакое зрелище, можно вечерок потерпеть дона Мариуса, который выпьет все ваше вино, и унылую беседу с доньей Валентиной, правда? Гости приходили в дон Ордоньо и ели то, что подавала им Валентина, – любое пресное рагу из мясных обрезков. Они стоически сносили едва теплую похлебку и едва теплящиеся разговоры, а потом донья Валентина, извинившись, уходила за судомойкой, и их муки заканчивались.

Каждый подобный вечер Лусия выносила фрукты на десерт, а затем одной из гостий Валентины передавали вытянутый бокал радужного стекла, мерцающий в сиянии свечей. Гостья с озорным видом принимала его, а затем, иногда с нервной бравадой из-за некоторого кощунства, иногда с уверенностью игрока, открывающего козырь, разбивала бокал об пол. Остальные взвизгивали и вздрагивали будто бы от испуга. Но откуда столько удивления, если расколотый бокал был неотъемлемой частью представления? Лусия задавалась этим вопросом, но вслух его не произносила. Каждый подобный вечер она хлопала в ладоши или топала, чтобы скрыть слова, которые бормотала. Мотив слетал с ее губ, как искры, подхваченные сквозняком. Осколки стекла кружились и соединялись друг с другом, и бокал вновь становился целым.

Каждый подобный вечер гости ахали и восторженно голосили.

– Как это происходит? – вопрошали они. – В чем здесь фокус?

– Ну-ну, – говорил дон Мариус, одаривал Лусию ослепительной улыбкой, словно любящий отец, и барабанил пальцами по столу, будто отбивая ритм для мелодии. – Ее секрет принадлежит только ей.

– Она немая? – как-то раз спросила гостья. Жемчужины у нее в серьгах были величиной с перепелиное яйцо.

– Служанка, лишенная дара речи? – поддакнул ее муж. – Господи, всем бы нам так везло.

– Ты немая, Лусия? – спросил дон Мариус ласковым тоном, словно щедрый мужчина, всегда готовый одарить подопечную. Впервые он обратился к ней с чем-то, отличным от приказа, и впервые же назвал ее по имени.

Лусия не подняла глаз, но представила, как Валентина нервно теребит салфетку, лежащую на коленях, выкручивает ткань, будто руки Лусии – дабы заставить ее заговорить, дабы уберечь себя от позора, дабы задобрить дона Мариуса – что вообще-то казалось невозможным.

– Нет, сеньор, – ответила Лусия. – Мне просто нечего рассказать.

Рассказать она могла много чего. О постном рагу, о тех жемчужных серьгах, о цене соли и о неприятном открытии: даже магия может стать в тягость. Но ничего подобного от нее не ждали.

– А вот меня это не останавливает! – пробасил гость, и все вокруг взревели от смеха.

Умей я совершать настоящие чудеса, вы бы так беззаботно не смеялись, подумала Лусия.

Позже вечером она разобрала прическу госпожи – косы были такие тугие, что лицо Валентины словно обвисло, когда Лусия их распустила. Она принялась расчесывать прядь за прядью; волосы у хозяйки были невыразительного оттенка – нечто среднее между русыми и темными, вяло текущая река волос.

– Так не может продолжаться, – сказала Лусия, не нарушая ритма расчесывания, удивляясь и радуясь тому, как основательно прозвучали эти слова.

Валентина схватила Лусию за запястье. У состоятельных дам таких рук не бывало. Слишком много всего Валентине приходилось делать по дому, и мягкостью ее ладони не отличались.

– Может – или я выкину тебя на улицу.

Но хватка у Валентины была как у женщины, которая цепляется за влажную веревку, боясь выпустить ту из рук и пропасть в море. Которая смотрит, как набитый гостями корабль – светящийся галеон, полный сплетен и удовольствий, – уплывает вдаль.

Лусия встретилась с Валентиной взглядом в зеркале.

– Что-то я сомневаюсь.

– Чего ты хочешь?

– Денег.

– У меня нет денег.

– Тогда у меня нет чудес.

Валентина вынула из левой мочки серьгу с круглой жемчужиной. Та даже отдаленно не походила на желтоватые глянцевитые капли, что висели в ушах у ее гостьи. Однако это была единственная жемчужина, которую Лусия вообще держала в руках.

Конечно, толку от жемчужины было мало. Попытайся Лусия продать украшение, ее обвинят в воровстве. И все же, засыпая на полу в погребе, она сжимала серьгу – свое личное сокровище – в руке, словно луну, которую достала с неба, пусть даже такое и невозможно.