Читать книгу "Моя единственная"

Глава 11. Таисия

– Долго еще? – спрашиваю.

Пробка. На часы посматриваю. Вечером у меня вылет. Как же теперь?..

Хочу удержать внутри жгучие слезы. Они терзают глаза и норовят вырваться наружу. От боли, от унижения, от душераздирающих воспоминаний.

Что за невезение?.. В чем я провинилась?

Потирая гудящую лодыжку и тяжело дыша, пытаюсь занять все системы организма одной единственной задачей – не смотреть на Соболева. Ничего не замечать. Ни оттеняющего смуглую кожу воротника белоснежной рубашки, ни того, как классно Ваня смотрится за рулем своей любимой машины.

И как они ему идут… И рубашка, и «Рендж Ровер». Очень ему подходят. И сигарета тоже, которую он мнет пальцами левой руки. Во всем проявляется присущая Ване мужская энергетика. Густая и концентрированная.

Нет. Я всего этого не забыла.

Но… Не хотела вспоминать.

Когда расстаешься с любимым человеком, у тебя находится слишком много ненужного: информации, фактов, ассоциаций – его любимый цвет, что он обычно ест на завтрак, как он целуется… Как он пахнет…

Боже. Как он пахнет!..

Взгляд непроизвольно скользит в сторону обтянутого черной тканью плеча и заляпанных строгих брюк. Последнее видится мне особенно милым, оттого и одновременно раздражающим. Никогда не считала неряшливость чем-то хорошим.

Внутри меня загораются красные огни. Сирена заходится воем.

Я не хочу.

Не хочу снова ничего к нему испытывать.

То, как этот мужлан только что меня облапал, пока я сидела на капоте и от неожиданности молча хлопала ресницами, – было просто невыносимо. Ужасающе… И… это вряд ли похоже на осмотр поврежденной конечности.

Ну нет.

Наша песня хороша, начинай сначала.

Этот спектакль вновь о том, что Иван Соболев вертел на одном месте все обстоятельства этого мира. Ему по барабану.

Ваня – как блестящая, стремительная, свистящая пуля – не видит никаких препятствий. С напором десантника идет на таран.

Хочет – трогает, гладит, мучает. И смотрит-смотрит-смотрит.

А захотел бы – трахнул прямо у прораба перед носом. И никто бы его не остановил. А главное, не уверена, что я сама была бы против.

Хороша дизайнер в «Формуле строительства». Ничего не скажешь!

Я вроде бы повзрослела. У меня появилась дочь, ответственность за сестру, серьезная работа. Только вот сейчас чувствую себя все той же дурочкой, которую раздели, зацеловали и облапали на жарком пляже в Турции.

Ничего не поменялось.

Мы – такие же…

Все тело дрожит от злости. Это реакция на собственную слабость. А вот Соболев серьезен и спокоен как никогда. Отодвигаюсь как можно дальше и отворачиваюсь, вспоминая знакомые улицы.

Правда, город будто стал меньше. Улицы – уже, проспекты – короче, высотки – ниже. Наверное, после Москвы так кажется. Привыкла.

Человек в итоге ко всему привыкает.

Улыбаюсь, вспоминая, как Ваня отзывается о нас, жителях столицы. Такой смешной, когда сердится.

Потом хмурюсь так, что брови неприятно сводит. Что я делаю? Снова думаю о нем?..

Расправляю плечи. Подобно центрифуге гоняю в голове только одну мысль.

Он. Меня. Обидел.

Сильно.

Не любил меня. И никогда бы не полюбил.

«Буду любить», – говорил Ваня, зная, что этому не суждено никогда сбыться. Увы, он однолюб…

Да, я скрыла нашу Элли. Нашу Алису. Девочку, которую рожала десять часов. В муках и слезах. Одна.

Да, я сбежала.

Соболев все это заслужил своим враньем. Заслужил.

Но…

Лишь иногда моя уверенность становится хлипкой и размазанной. Снова беседы с Яной Альбертовной вспоминаю.

Почему он тогда так страдал?

Пил? Сходил с ума? Много дрался на ринге и вне его?

Он с мамой практически не общается сейчас. Ее тогда чуть с должности мэра не сняли. Так громко шумел Ваня по ночам, что это и в Москве услышали.

В него будто бес вселился.

Или… я?

– Ну что ты ревешь? – прерывает он молчание первым. Улыбается по-доброму. – Хочешь, фотку Полкана покажу?

– Фотку? Ириски? – обернувшись, упрямо переспрашиваю.

– Полкана, – скалится, поправляя, но из внутреннего кармана все равно достает телефон.

Снимает блокировку и протягивает мне. Забираю так, чтобы не задеть его пальцы. Зачем нам лишние проблемы? Это бы разгрести.

Замираю, глядя на яркий экран. Смеюсь звонко. И провожу пальцем по кудрявой мордочке с черным носом. Надо же, сладкий какой вырос! Это похоже на встречу со старым другом.

Приятно.

Улыбаюсь, хоть и не собиралась.

– Как он? – спрашиваю, активно листая снимки.

– Нормально. Не жизнь, а малина. Спит, ест, гуляет…

– Спасибо, что заботишься о нем, – говорю тихо.

Фотографий пса у Соболева просто миллион. На прогулке, дома, даже в офисе. И… с маленькой Таей – дочкой Мирона и Мии. Девочку узнаю сразу, уж больно она на мою подругу детства похожа. Такая же темненькая, глазастая и красивая…

Когда неожиданно вместо малышки с Полканом-Ириской на снимке вижу полураздетую Алису Бах, вопреки здравому смыслу зависаю.

Душа, когда-то разорванная в клочья, воспринимает этот кадр как предательство.

Это моя собака…

И муж мой.

«Ты сама его бросила!» – вопит внутренний голос.

– Я не смогла сразу забрать щенка, – говорю, передавая телефон Ване. Он не любезничает, словно обнимает пальцами мою руку вместе с мобильным и кидает его на панель прямо перед собой. – Но сейчас я уже освоилась в Москве, если он тебе мешает… Я могу забрать…

Соболев громко хмыкает.

– Хер там, – кидает на меня темнеющий взгляд. – Это моя собака.

Ровно ту же фразу повторяет, что и я полминуты назад.

На светофоре смотрим друг на друга. Без злости, но оба непримиримо. Меня снова безнадежность накрывает. Он такой серьезный и уверенный в себе. Сильный. За два года только больше стал.

Как я могу ему сказать об Элли? Он меня никогда не простит.

Открываю рот, чтобы прозондировать почву.

– Собаку делим. Охренеть, – Ваня грубовато смеется. – Хорошо, что у нас детей нет. Их бы еще делили.

Зажмуриваюсь, облизывая пересохшие губы.

– Ты ведь хотел детей, – напоминаю.

– Хотел, – он поигрывает нижней челюстью и резко стартует с места. – Дураком молодым был. Много не понимал. Дети должны расти в любящей семье.

– Получается, больше не хочешь? – отстраненно интересуюсь, пока он паркуется.

– Больше не хочу, – усмехается.

В первой городской больнице быстро распространяется информация, что приехал сын мэра и… ее невестка. Сначала мы, как все, сидим в очереди, но потом к нам выходит главврач и вот меня уже везут на рентген и тут же выделяют отдельную палату.

Ваня отлучается, чтобы взять кофе в автомате на первом этаже, а я растираю зафиксированную бинтом ногу. Перелома, слава богу, нет. Но растяжение сильное.

Дверь хлопает, и я поднимаю лицо.

Без удивления с интересом смотрю на гостью в медицинском костюме и белых кроксах.

– Привет, мам, – равнодушно здороваюсь.

– Значит, это правда, Тая? Ты снова с ним? Просто поверить не могу, что ты все съела и простила его, – разводит руки в стороны мама.

Глава 12. Таисия

Черепная коробка трещит от мыслей, которые Соболев себе сейчас надумывает. Даже предположение, что я могла так поступить с нашим ребенком, абсурдно. Я ни минуты не сомневалась.

Ни секунды. Клянусь Алисой.

Таисия Соболева (Валеева)

– Ты отлично выглядишь, мам. Светишься вся. Я рада за тебя, – игнорирую гневный выпад в сторону Вани. Зятя, которого она боготворила ровно до тех пор, пока я не поделилась своей болью.

Сейчас понимаю, что, конечно, не стоило этого делать.

Глупо получилось.

Я была в раздрае, на эмоциях. Было так невыносимо, что срочно хотелось вывалить боль и смятение хоть на кого-то. Потоком, бурным течением, водопадом из слов и слез.

Ну, не на Мию же?.. Ива тоже мимо.

Будучи в таком состоянии очень важно оказаться рядом с правильными людьми. С людьми цельными. Неполоманными. Важно получить поддержку и сочувствие, чтобы принимать решения не в угоду обидам или слепой мести… Именно сочувствие, а не жалость. Здесь разница принципиальна.

Я ошиблась, приехав к маме. Не буду говорить громких слова о правильности своего поступка, но обратись я тогда к Яне Альбертовне – все бы закончилось по-другому.

Сердце замирает, а потом резко сжимается пружиной. Мясорубка из мыслей останавливается одной-единственной, самой верной: ничего уже не изменить.

Никогда.

Мама, приглаживая густые волосы, отвечает:

– Отлично выгляжу? Правда? Спасибо, дочь.

Быстро осматривает мое лицо, плечи, грудь и бедра. Молчит.

Я усмехаюсь.

Сидя на больничной кушетке, изучаю стройную невысокую фигурку. После смерти папы мама еще больше увлеклась здоровым образом жизни, записалась на танцы. Выглядит как всегда – уверенным в себе хирургом. Специалистом, каждый день спасающим человеческие жизни.

Такой, как она, хочется довериться. Хочется услышать, что все будет в порядке и бороться…

Перевожу взгляд на мамины руки. Тонкие пальцы трясутся, выдавая истинные эмоции. Мои, кстати, тоже. Мы не виделись с той самой ночи… И это самое длительное расставание в нашей жизни. Я, признаюсь, порой скучала. А она?

Хотелось бы, чтобы ответ был положительным. Несмотря ни на что.

Это никак не повлияет на сегодняшнюю Таю: независимую, взрослую и, надеюсь, сильную личность, но хоть капельку накроет трогательными объятиями и погладит по головке вчерашнюю девочку – маленькую и… искренне желающую, чтобы ее любили.

Достаточно юную, чтобы отвечать за ошибки отца, после смерти которого объявилась вторая семья. Еще одна дочь и еще одна любимая женщина.

Тогда, два года назад, мама была на эмоциях. Пережив что-то подобное, я даже больше прониклась к ней искренним уважением.

Мама очень сильная, а сила, подобно огню, выжигает все слабости под корень.

Я приняла, но не поняла.

Никогда не пойму.

Всякое существо на земле хочет любви. Всякое существо имеет на это право.

Моя беременность проходила сравнительно спокойно, если не считать бурных всплесков чувства вины и периодических мучительных метаний с рефлексией. Правильно ли я поступаю? Может, еще не поздно все исправить?

Долгими вечерами мне было чем заняться – я изучала много литературы, посвященной материнству. Тому, что совсем скоро мне предстояло и в чем я совершенно не разбиралась. Дополнительно посещала психолога. Недолго, потому что подготовка к родам – это не то время, когда стоит вскрывать гнойные нарывы в собственном «я».

– Как ты поживаешь? – спрашиваю, разглядывая ухоженное лицо с мелкими, еле заметными морщинками вокруг глаз.

– Как обычно. Дом, больница – больница, дом. А ты?

– Нормально, – пожимаю плечами.

– Что случилось? – кивает мама на мою забинтованную ногу и, заметив на столе снимки, идет прямиком к нему.

– Упала неудачно. Сказали, отек через несколько дней спадет. Буду как новенькая…

– Так и сказали? – Мама подносит один из снимков к свету, чтобы рассмотреть получше. Тут же превращается в серьезного врача. Вынимает из нагрудного кармана очки в тонкой золотистой оправе. – Действительно, все не страшно, Тая. Но тебе должно быть больно. Ногу обезболили?

– Нет…

– Я распоряжусь, сейчас медсестра подсуетится, – бросает на меня взгляд. – И вечером тоже.

Рассматривая удаляющуюся спину, вспоминаю про дочку, близко переживающую наше первое расставание, и подрываюсь с места:

– До вечера я здесь не протяну. У меня самолет, мам…

– Ясно, – она оборачивается и сжимает зубы.

Хочет что-то сказать, но тут же замолкает. Я тоже молчу.

Да где же Соболев?..

Тишина звучит особо остро с каждым мгновением. И она вовсе не о том, что нам с мамой здорово вместе помолчать. Нет. Эта тишина о другом: просто нам нечего сказать. Друг другу. Даже после долгой разлуки…

Увы.

– Снова уезжаешь, значит? Так… ты с ним? – спрашивает она уже чуть спокойнее, чем пять минут назад.

Мажет коротким взглядом по приоткрытой двери.

– Нет, мы не вместе.

Вздрогнув, сжимаю ладони в кулаки.

Просто невозможно. Зачем мне перед ней оправдываться?

– Я в городе по работе, – тем не менее спокойно продолжаю. – Возвращаться сюда не собираюсь, меня моя жизнь полностью устраивает.

Мама удивляется:

– По работе?

– Да, я устроилась дизайнером в одну фирму. Московскую, – не без гордости сообщаю. – У меня объект здесь…

– Московская фирма, значит, объект… – впервые за сегодня улыбается мама. Кажется, наконец-то довольна. – Всегда знала, что ты у меня далеко пойдешь.

– Там ничего особенного, – тут же выдаю и машу рукой.

Неловкая похвала попадает точно в цель…

Прикусываю губу, потому что вдруг чувствую прилив ностальгии.

Мама, папа, наша семья…

Детство, школа…

Все разом.

Оказавшись в городе, я даже дышать старалась через раз, чтобы только не вспоминать.

– Я все равно рада за тебя, – неловко признается мама. – Рада, что ты смогла, Тая. И в Москве прижилась. Горжусь тобой. Переступила через младшего Соболева и пошла дальше…

– Переступила, – шепчу замороженными губами. – И пошла дальше…

Мама довольно кивает.

– Все-таки я все правильно сделала. Аборт был необходим…

– Ма-ма! – вскрикиваю.

Обмираю, потому что в дверном проеме замечаю Ваню.

Нет. Ну не-ет. Пожалуйста.

И без того темное небо внутри меня обваливается. Обваливается вместе с тем, как на больничный пол с треском падает высокий пластиковый стакан, разбрызгивая тяжелые, светлые капли. На выкрашенные стены, на Ванины брюки, уже испорченные Ириской, и на светло-синие бахилы…

Судя по сладковатому запаху, это был мой любимый шейк из «Ростикса». Ума не приложу, где Соболев его взял здесь, в больнице.

– Вань, – мотаю головой, пытаясь хоть что-нибудь сказать.

Мама, ни на секунду не смутившись, поправляет белоснежный воротник и качает головой.

– Ва-ня, пожалуйста, – успокаивающе произношу, обнимая плечи руками.

Черепная коробка трещит от мыслей, которые Соболев себе сейчас надумывает. Даже предположение, что я могла так поступить с нашим ребенком, абсурдно. Я ни минуты не сомневалась.

Ни секунды. Клянусь Алисой.

– А что вы хотели, молодой человек? – назидательно выговаривает мама. С триумфом. – Не вижу повода для таких эмоций. Прерывание беременности на раннем сроке – не редкость.

– Хватит, – зыркаю на нее в ужасе.

Соболев, не обращая на маму внимания, отпинывает злосчастный стакан в сторону и смотрит на меня бешеными глазами.

Бешеными и пустыми – сочетание так себе.

Еще полчаса назад он шутил, показывал фотки нашей собаки и даже немного флиртовал. Успокаивал ласково, пока врач обследовал ногу. А сейчас смотрит так, будто я вселенское зло. Ненавидит…

Сжимаюсь в комок до состояния камня. Как-то разом понимаю, что это конец. Скрывать Алису больше точно не получится…

– Соболев, – не отвожу от него взгляда.

В моих глазах – в отличие от его – не пусто. Просто уверена, потому что я вкладываю туда все сожаление, какое могу собрать внутри.

Боже.

Мне правда жаль…

Глотаю застрявший ком в горле. Надо выпроводить маму и срочно все ему рассказать.

– Я все объясню, – хриплю.

Ваня хватает свое пальто и, поморщившись, громко цедит:

– Ну и сука же ты, Валеева! Просто конченая!!!

Вдыхая аромат манго и маракуйи, опускаю глаза и чувствую, как оглушительный стук двери, словно по щелчку, гасит мою внутреннюю лампочку.

«Он не поймет…» – думаю я обескураженно, представляя широкую спину в белоснежной рубашке, быстро удаляющуюся по узкому коридору.

Не поймет.

Но ему придется меня выслушать…

Глава 13. Таисия

– Же-есть, – тянет Адель шепотом. – Я в шоке. Вот урод этот твой папаша, Эл! И как от такого дебила могло такое чудо родиться?..

– Адель, хватит!..

Грозно взглянув на сестру, я продолжаю монотонно кормить дочь манной кашей. Знаю, что манка – самая пустая и бесполезная еда, но зато моя девочка ее любит. А так как со вчерашнего дня Алиса сопливит, ничего не ест и, вообще, ведет себя слишком нервно, будто вот-вот разболеется, я хочу ее баловать.

– Я просто в шоке, – произношу уже тише. – Так долго пыталась сказать Ване про дочь, что, кажется, опоздала. Просто поверить не могу. Он про меня подумал… подумал, что я могла избавиться от его ребенка.

– Так ему и надо, – зло выговаривает Адель. – Пусть помучается.

– За что, Дель? Я ведь сама ушла, сама все скрыла от него.

– И молодец. Я тобой горжусь, как классно ты его приложила.

Тяжело вздыхаю, поднимаясь.

Мы мусолим эту тему второй год, и позицию сестры я знаю. В силу молодости и категоричности она считает, что я во всем права и Алисе такой папа не нужен.

Находиться в среде с таким анти-Соболевским настроем было довольно комфортно. Но только не сейчас…

– Люди вступают в брак по зову сердцу, Адель. Они чувствуют сердцем, понимаешь? Надеются, что пронесет, даже если видят «красные флаги». А вот разводятся уже по велению разума. Хорошенько все обдумав и закрыв сердце на замок.

– Вот и закрой, – злится она. – Не слушай свое сердце, Тай. Соболев твой все-все-все заслужил. Я бы еще яйцо ему в тачку засунула, чтоб оно там стухло вместе с его физиономией и бабой этой белобрысой.

Останавливаю пламенную речь предупредительным жестом.

– Я ведь все видела, Дель, – вспоминаю. – Когда мы только начали встречаться. Умом понимала, что все не так, как должно быть. Ваня… он не врал. Никогда. Не договаривал, пытался выкрутиться. Но я упорно шла за сердцем. Влюбленный, приставучий слепень…

– Что именно ты видела?

Подозрительный взгляд сестры приводит в чувство.

– Да все, – машу рукой.

В разговоре мы неожиданно ступаем на зыбкую почву. Почву из моих сомнений и вранья самой себе. Мне в одиночку страшно по ней пройти, не зажмуриваясь. Но впускать туда другого человека слишком опрометчиво.

– Как ты со своей ногой доковыляла до аэропорта?

– Вызвала такси.

– А Инга что? Не могла тебя подкинуть?

– С мамой я поругалась, – сжимаю зубы.

В голове до сих пор не укладывается. Она ведь специально сказала про аборт, на который отправила меня два года назад. Я на сто процентов уверена, что это не было случайностью. Она знала, что Ваня услышит.

Я пришла в ярость и наконец-то высказала все, что думаю. Да. Папа обманывал ее много лет, но ни я, ни тем более Соболев в этом не виноваты. Хватит мстить нам за то, что она почти двадцать лет жила в неведении.

А еще я наконец-то сказала правду: мама, как и я, видела в поведении отца «красные флаги». Постоянные командировки, левые оплаченные счета, телефонные звонки – она просто не могла она этого не замечать. Но тоже предпочитала не обращать внимания. Быть слепнем.

Следующие дни я посвящаю дочке.

Отпрашиваюсь у Макса, беру больничный и пытаюсь вылечить Алису от появившегося кашля. Он, несмотря на все мои старания, не проходит. В какой-то из дней даже усиливается.

Я ругаю себя. Ругаю, ругаю, ругаю…

Как в детстве. Маминым голосом.

Если прислушаться, то наш внутренний голос имеет те же интонации и тембр, что и у критикующего родителя. Увы. Так работает психика: стоит несколько раз в детстве услышать, что ты неуклюжая клуша, и до самой старости даже при самом случайном падении коварное подсознание будет проигрывать те самые слова нараспев.

Алиса болеет.

Мучительно кашляет. Просыпается по ночам. Мы делаем ингаляции и промываем носик. Посещаем участкового педиатра, сдаем все необходимые анализы, дожидаемся результатов. Они отличные. К концу недели нас направляют в пульмонологический центр, где кандидат медицинских наук, грузный мужчина лет пятидесяти, тоже не видит патологий.

В полнейшем бессилии я звоню Яне Альбертовне, хоть и избегала в последнее время любого общения с ней. Мы расстались, договорившись, что я расскажу Ване о дочке, но как это сделать, если человек назвал меня сукой и оборвал все контакты?

Не знаю… Да и не до этого сейчас.

Свекровь ругается, что я не позвонила раньше и отправляет нас к лучшему педиатру Москвы. Мы приезжаем в большой медицинский центр и без очереди попадаем на прием. Еще бы. Его стоимость равна оплате за три моих рабочих дня. Я отдаю деньги не задумываясь. Надо так надо.

Врач мне на удивление нравится. Долго расспрашивает об Алисе: как проходили роды, беременность, где мы наблюдаемся. Потом проводит осмотр, назначает необходимые обследования и рекомендует скорректировать лечение. В первую очередь отменить все сиропы от кашля. Я соглашаюсь.

Выхожу в коридор и с облегчением выдыхаю. Ровно до того момента, пока не замечаю девушку с ребенком – девочкой лет пяти-шести. Когда они направляются ко мне, понимаю, что отворачиваться глупо.

– Тая, – окликает Маша.

– Привет, – округляю глаза и замираю.

Дежурная улыбка старшей сестры Соболева спадает ровно в тот момент, когда она замечает Элли.

Мою Элли со светло-зелеными большими глазами и белоснежными кудряшками.

Мою Элли…

– Маш.

Сжимаю в руках дочку, наконец-то притихшую и внимательно разглядывающую своих родственников. Ксюша с интересом смотрит то на меня, то на маму. Затихает, чувствуя напряжение.

Маша делает шаг и касается ладошки Алисы. Не глядя на меня, пугающе безжизненным голосом произносит:

– Я в шоке, Тая… Даже не знаю, что сказать.

– Прости, – единственное, что могу сказать я. – Прости-те, – поправляюсь, вспомнив о Ване.

Дышу в сладкую макушку Алисы. Вокруг, как назло, никого.

Пустой коридор и нас четверо. Что за нелепая случайность?

– Я в шоке, – повторяет Маша и поднимает удивленное лицо на меня. Ее глаза… кажется, слезятся от искренней обиды за брата. И мои… тоже увлажняются. От неизбежного чувства вины, накрывающего с головой. – Нет… Я в ахере, Тая. Просто скажи мне? За что ты так с Ваней? Что такого тебе сделал мой брат?.. Что? За что так с ним?

На шум в коридор выбегает медсестра.

– Прости-те, – мотаю головой и, подхватив сумку с комбинезоном, быстро иду к лифтам.

Слава богу, я оплатила прием еще до его начала, иначе вряд ли бы вспомнила, какой стороной прикладывается карта к терминалу.

Улица. Парковка. Осенние лужи. Машина. Педаль газа.

Долгая дорога по серым московским улицам.

Подъехав к дому, медленно оборачиваюсь к мирно спящей в автокресле Алисе и вздрагиваю от звука входящего сообщения. Пальцы трясутся. Губы дрожат.

Планета – красивая и до сегодняшнего дня идеально круглая – деформируется.

Это он…

Нет никаких сомнений, что сделала Маша после того, как я сбежала.

«Я тебе сейчас позвоню. Трубку лучше взять. Предупреждаю сразу».

Человечество пока не научилось передавать ароматы с помощью СМС, но конкретно от этого пахнет паленым.

На звонок отвечаю, едва увидев имя мужа на экране.

– Да…

– Адрес, – цедит Соболев. – Быстрее…

Прошептав улицу и дом, убираю телефон и обессиленно падаю на руль. Не сдерживаясь, скулю в ладонь. Жалобно. Горько.

Тихо-тихо. Чтобы не разбудить дочку…